Текст книги "Криминалист 13 (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 17 страниц)

Все двенадцать болтов стояли на месте.

– Доктор Берг сказал мне, что корпус открыт, – заметил я.

Кейс посмотрел на зонд, потом на меня.

– Он закрыт. – Он подошел и подергал за раму. – И его не надо крепить, он и так сидит как влитой.

– Давно он закрыт?

– Со вчерашнего дня. – Кейс подумал, прежде чем продолжить. – Позавчера мы поднимали зонд с девятого спуска, вечером доктор Берг разбирал вводы. Я ушел на ужин, вернулся, а уже все собрано и затянуто.

Я присел на корточки и осветил фланец фонарем сбоку, под низким углом.

Наружу из-под кольца на стыке выступал валик смазки. Темно-серый, вязкий, выдавленный равномерно по всей окружности. Пасту распределили по всему равномерно, чтобы затянуть фланец по свежему слою.

Пыль на нем еще не осела, поверхность слегка поблескивала. Головки болтов, вот что оказалось важнее.

На десяти из двенадцати краска по граням стояла нетронутой. На двух соседних, в нижней части фланца, краска сорвана ключом. Царапины свежие, на кромке грани блестел металл без всякой пленки.

– Мистер Кейс. Болты при сборке затягивают все вместе?

– Конечно, крест-накрест, в три прохода. Иначе кольцо перекосит.

– А если отпустить два соседних и снова затянуть?

Техник посмотрел на меня и медленно нахмурился.

– Тогда фланец в этом месте приподнимется. – Он показал пальцами зазор. – Немного, на тридцатую дюйма. Достаточно, чтобы просунуть под кромку что-нибудь плоское.

– Например?

Кейс ничего не ответил. Я поблагодарил его и отправил спать, попросив никому не говорить о нашем осмотре.

Потом постоял в лаборатории один.

Внутри титанового цилиндра лежала брошюра ключевых документов на август и печатающее устройство. Идеальное место для тайника, корпус держит давление в четыреста атмосфер, следовательно, вообще не пропустит воду.

Если зонд уйдет за борт, содержимое не намокнет и не пропадет. Затем всплывет там, где нужно. У зонда своя система сброса балласта и свой проблесковый маячок.

Открыть фланец я мог за десять минут. Но толку от этого никакого.

Лаборатория стоит открытой круглые сутки, от нее вообще нет ключа. За рейс в ней побывали все одиннадцать человек научной группы и половина экипажа.

Любой адвокат с легкостью разгромит такое обвинение. Скажет что Берг собрал корпус, а вот кто ослабил два болта после него неизвестно. Сорок человек на судне могли сделать это кроме него.

Мне требовалось взять его с поличным. Пришлось устроить небольшой спектакль.

Глава 24
Румпельное отделение

Вечером мы собрали экипаж на общем сборе. Кают-компания набита до отказа.

Люди сидели на скамьях вплотную, стояли в проходе, двое устроились на палубе у переборки. Шторм совсем прекратился, ветер упал до двадцати узлов.

Качка стала совсем ленивой, Кок разносил чай в эмалированном чайнике и наливал прямо из носика, придерживая кружку.

Берг сидел у дальнего борта, третьим от прохода, держа кружку на колене.

Пирс говорил стоя, держась за переборочную скобу и зачитывая распоряжение.

Буксир вышел из Портленда в восемнадцать ноль-ноль и должен подойти к шести утра. Подача буксирного троса это авральная работа, по команде с мостика все свободные от вахты выходят на бак.

Дальше переход в Портленд, около двенадцати часов хода за буксиром.

– По прибытии судно будет пришвартовано к причалу военно-морской базы, – сказал Пирс. – Личный состав и научная группа сходят на берег и размещаются отдельно. Судно после этого осматривается по отсекам, помещение за помещением. Процедура известная, займет несколько суток.

По кают-компании прошел шум, Лоури хлопнул ладонью по столу.

– И еще кое-кто. – Пирс дождался тишины. – С рассветом, до подачи троса, на судне проводится опись и опечатывание всех герметичных объемов. Кофры, боксы, прочные корпуса, водонепроницаемые кожухи, все, что плотно закрывается и можно вскрыть на переходе. Опись проводит мистер Ортон как представитель поставщика, при мне, с актом в двух экземплярах.

– Зачем? – спросил кто-то из ученых.

– Потому что пропавшие секретные данные никуда не исчезли, – ответил Пирс. – Значит, они тут.

Он обвел кают-компанию взглядом.

– Начнем с лаборатории, там таких объемов больше всего. Пять утра. У двери лаборатории с этой минуты стоит вахтенный.

Берг за все время ни разу не пошевелился, даже не изменил выражение лица. Только поставил кружку на палубу у ноги, в тот момент, когда Пирс произнес «пять утра».

Мы разошлись в половине десятого.

Инженер Холл, поймал меня в коридоре и пошел рядом.

– Мистер Митчелл, я вам прямо скажу. – Он говорил вполголоса и оглядывался. – Опись герметичных объемов по всему судну займет не пять часов, а трое суток. Я один, помощников нет, половину этих корпусов без специального инструмента не вскроешь.

– Я знаю это.

– Тогда зачем все это?

– Дело в том, что человеку, спрятавшему бумаги, надо было услышать про пять утра. – Я остановился у трапа. – Сделайте мне одолжение. С рассветом действительно придите в лабораторию с описью и поработайте там по-настоящему. Если все пойдет как задумано, работать вам придется недолго.

Вахтенного у лаборатории поставили в десять. Это был матрос Пелтье, тот самый с круглой головой. Ему выдали стул, фонарь и термос, он уселся в коридоре напротив двери, вытянув ноги поперек прохода.

Я прошел мимо него дважды, в одиннадцать и в полночь, он поднимался и докладывал, что происшествий нет.

А в три двадцать пять на мостике включили авральный ревун.

Буксир подошел раньше расчетного времени, Лоури поднял всех свободных людей на бак. Это не имело ко мне никакого отношения я этого не устраивал. Буксир сообщил по радио Береговой охраны о своем подходе и капитан принял решение принимать конец в темноте, пока тихая волна позволяет это сделать.

Я узнал об этом от Пирса в половине первого ночи, в ту же минуту понял, что мне выпал шанс.

Впрочем, если бы буксир не подошел раньше, у меня уже были приготовлены по меньшей мере три способа убрать охрану с лаборатории, чтобы освободить преступнику доступ к зонду.

Ревун прогудел трижды. По коридорам затопали люди.

Пелтье поднялся со стула, постоял, сунул термос под сиденье и пошел на бак. Аврал есть аврал, такую работу выходят делать все, кроме вахты на мостике и в машине.

Коридор опустел. Я к тому времени уже сидел в лаборатории.

Устроился я за дальним стеллажом, между ящиками с кабелем и переборкой, в трех ярдах от зонда. Свет выключил. Дверь оставил притворенной, на два пальца, без защелки.

Темнота внутри стояла не совсем густая. Через вентиляционную решетку с палубы падал отсвет от прожектора на грузовой стреле, включенного для подачи троса. В этом отсвете виднелся силуэт рамы зонда.

Я слышал посторонние звуки. В льялах плескалась вода под настилом, переливаясь от борта к борту при каждом крене. На стеллаже стучала плохо закрепленная жестянка. Люди кричали далеко на баке и лязгал брашпиль.

Он вошел в три сорок. Дверь беззвучно отошла в сторону, внутрь проскользнул внутрь человек. Он открыл дверь совсем немного, чтобы войти и тут же притворил за собой.

Свет он не включил. Прошел прямо к зонду без остановки, ни единого лишнего движения. Он хорошо знал дорогу к этому помещению.

Присел у фланца. Щелкнул маленьким карманным фонарем с самодельным колпачком из изоленты, оставляющим световое пятно размером с монету. Луч лег на нижнюю часть фланца.

Послышался звук ключа, надеваемого на головку болта и короткий металлический скрежет.

Снял один болт, затем второй. Фланец приподнялся на тридцатую дюйма.

Он подсунул под кромку пальцы и потянул. Извлек наружу из щели что-то плоское, обернутое в полиэтилен и тут же следом еще, поменьше и потолще.

Я поднялся из-за стеллажа и включил фонарь.

Луч упал на него сбоку, на плечо, он не зажмурился, а медленно повернул голову.

Берг стоял на одном колене у фланца.

В левой руке плоский сверток в полиэтилене, с просвечивающим уголком брошюры в серой обложке. В правой гаечный ключ на семнадцать.

На палубе у его колена лежал второй сверток, поплотнее, размером с толстую книгу.

– Доктор Берг, – сказал я. – Какая неожиданность. У вас срочная работа в лаборатории?

Он не ответил.

Взгляд у него скользнул вбок мимо меня, к двери, назад, к кормовой переборке лаборатории, туда, где за узким проемом начинается коридор к румпельному отделению.

Я сделал шаг вперед.

– Положите на палубу оба пакета и ключ.

Берг очень медленно опустил ключ. А потом подхватил с палубы второй сверток, прижал оба к груди и бросился к кормовому проему.

Это овальный лаз с высоким комингсом, дюймов в восемнадцать от настила. Берг с ходу преодолел его боком, не сбавляя шага. Одно это одно уже много говорило о нем гораздо больше, чем весь вчерашний разговор. Так умеют двигаться люди и вправду ходившие по морю двадцать лет.

Я рванулся следом и потерял на этом препятствии пару мгновений. Зацепился носком и чуть не растянулся на палубе коридора.

Мы очутились в коротком коридорчике с трубами по подволоку, потом поворот и следом вертикальный трап вниз.

Фонарь Берга мелькнул на повороте и пропал. Я остановился на пару секунд, чтобы подумать, куда он бежит.

Впереди по этому пути румпельное отделение. Самая корма судна, ниже ватерлинии, отсек с рулевой машиной. Выход оттуда только один, обратно, через этот же трап.

Для Берга это тупик, туда нет смысла соваться. Кроме одного случая.

В румпельном отделении на судах такого класса стоит труба для сброса аварийного буя, короткая наклонная шахта, уходящая наружу выше ватерлинии, с крышкой на кремальере и с пробкой внутри. Буй скидывают, когда судно тонет, он всплывает с автономным передатчиком.

Мешок в непромокаемой оболочке, привязанный к бую, всплывет вместе с ним. В девяноста милях от берега, когда еще штормит, ночью найти буй в море сможет только тот, кто знает его частоту и идет следом за ним.

Я побежал вниз по трапу.

Три марша. С каждым шагом воздух густел, пахло горячим маслом от рулевой машины, ржавчиной и сыростью, становилось теплее. Звуки снаружи исчезли.

Вместо них пришли другие. Тяжелый удар волны в корму, отдающий по всему корпусу, скрип и глухое чмоканье воды где-то под настилом.

Корма в шторм ходит больше всего. На носу качка идет вверх-вниз, а тут судно поворачивается вокруг себя, застрявший тут человек мотается в стороны на несколько футов за раз.

Внизу горела одна дежурная лампа в проволочной сетке, у самого трапа.

Румпельное отделение оказалось выше, чем я ожидал, футов десять под подволоком и почти целиком обито железом. По центру баллер руля, толстенный вертикальный вал, уходящий вниз через сальник в палубу.

От него в обе стороны шел румпель, стальная балка футов семи длиной, к нему с двух сторон подходят гидравлические цилиндры на станинах.

Судно дрейфовало, руль в такой обстановке ходит туда-сюда сам, от волны. Румпель медленно, с гулом, шел вправо, останавливался, потом так же медленно шел влево. При каждом ходе цилиндры выдвигались и втягивались, по стальным балкам проносился низкий звук, похожий на стон.

Над головой вдоль подволока шли трубопроводы гидравлики. Толстые, дюйма в полтора, в скобах через каждые три фута. По ним ходит масло под давлением в тысячу с лишним фунтов на квадратный дюйм.

Настил залит водой. Не по щиколотку, но дюйма на два, вода эта ходила от борта к борту вместе с судном, с плеском, унося за собой какой-то мусор и обрывок ветоши.

Берга я увидел сразу.

Он стоял у левого борта, у трубы буя. Крышка уже отдраена и откинута вниз, он одной рукой запихивал внутрь оба свертка, а другой держался за скобу.

– Берг.

Он обернулся.

В правой руке у него мелькнул револьвер. Короткоствольный, без курка, с закрытой рамкой, такие носят в кармане, можно достать одним движением, не цепляя за одежду.

Он выстрелил сразу, не целясь.

Звук в замкнутом железном пространстве ударил так, что у меня мгновенно заложило уши. Я не услышал второго выстрела, а только увидел вспышку.

Первая пуля прошла мимо. Вторая попала в станину цилиндра в трех футах от меня, взвизгнула и ушла рикошетом вверх, к подволоку, оттуда еще раз вниз, в воду, шлепнув где-то у противоположного борта.

Я упал за баллер руля. Это оказалась единственная надежная защита во всем отсеке, сплошной стальной вал восемнадцати дюймов в диаметре. Все остальное здесь тонкое либо опасное.

Я вытянул свой револьвер из кобуры, но стрелять не стал.

Над головой, в трех футах, шли трубы гидравлики. Позади них борт, за ним вода, мы в девяноста милях от берега, на судне которое давно уже не на ходу.

Если пуля попадет в магистраль, весь отсек за полминуты заполнится масляным туманом под давлением. Затем, при первом же замыкании, здесь будет нечем дышать.

Если пуля попадет в борт ниже ватерлинии, будет еще хуже. Кроме того, мне требовались бумаги, похищенные Бергом не поврежденными водой или его кровью.

Берг выстрелил третий раз, в баллер. Пуля ударила в сталь, по валу прошел звон, отдавшийся в зубах.

Потом я услышал скрежет, он снова взялся за трубу буя. Румпель в этот момент пошел вправо.

Я выжидал.

Есть вещи, которые можно выучишься даже если находишься на корабле всего за один день. Первая из них то что любой человек в качку забывший о ней, думающий об этом, всегда на долю секунды становится уязвимым перед воздействием гравитации.

Судно поднялось на волне, замерло наверху, затем корму повело влево.

У левого борта, на кронштейне под скобой, висел аварийный плавучий якорь, брезентовый конус, свернутый и обтянутый, с железным обручем по горловине и бухтой троса, вложенной внутрь. Весит такой пакет фунтов семьдесят, висит в двух шагах от трубы буя.

От баллера до кронштейна четыре шага.

Я начал действовать на третьем счете, когда палуба заваливалась в сторону противника, он переступил с ноги на ногу, восстанавливая равновесие.

Два шага я прошел по воде, на третьем взялся за скобу, а шагнув четвертый раз, сбросил якорь с кронштейна. Семьдесят фунтов брезента с железным обручем сами упали вниз по наклонной палубе, без моего участия. Они просто поехали в ту сторону, куда валилось судно.

Берг обернулся на звук и успел поднять руку.

Обруч ударил его сбоку по бедру и по колену. Он сложился, потерял опору и упал в воду на настил, спиной к борту. Револьвер вылетел у него из руки и уехал куда-то к комингсу.

Я прыгнул сверху.

Он оказался жилистым и дрался как человек, упражнявшийся не только в спортзале. Не бил кулаком, а хватал, тянул к себе и лупил коленом и локтем.

Первым делом он попытался дотянуться до моего горла, затем хотел оттолкнуться от станины ногами и сбросить меня в сторону, вниз по крену.

Вода на настиле мешала нам обоим. В ней невозможно найти надежную опору. Ладонь и колено повело, все скользило.

Я поймал его правое запястье, завел вверх и влево, прижал предплечьем горло к станине цилиндра.

Он двинул меня коленом в бедро, я принял удар на мышцу и перенес вес. Тогда он потянулся левой рукой вбок, в воду, куда упал револьвер.

Я перехватил эту руку у локтя и вывернул, он наконец перестал сопротивляться. Наручники я застегнул, стоя на нем коленом. С первой попытки не удалось, сначала браслет не защелкнулся, потому что рука мокрая и скользила.

Потом сел рядом на настил, привалившись к станине, с полминуты просто старался отдышаться. В ушах стоял звон, сквозь этот звук слышалось, как ходит румпель и плещется вода.

Свертки я вынул из трубы буя.

Верхний плоский, в двойном полиэтилене, заклеенный по краю лентой. Внутри лежала брошюра ключевых документов на август, в серой обложке, с пломбой на шнурке, аккуратно срезанной.

Второй, потолще, это печатающее устройство в штатном чехле.

Ни тот, ни другой не намок. Пирс спустился через четыре минуты, с двумя сопровождающими и с фонарями. Все слышали стрельбу на судне, включая тех, кто стоял на баке.

Он посмотрел на Берга, откинутую крышку трубы буя и на свертки у меня в руках. Потом наклонился, поднял из воды револьвер, откинул барабан и пересчитал гильзы.

– Три отстрелянных, – сказал он. – Два осталось.

– Знаю, я считал.

– А вы почему не стреляли?

Я показал стволом фонаря вверх, на трубопроводы под подволоком.

Пирс посмотрел, подумал секунду и больше вопросов не задавал.

Двое матросов вывели Берга наверх и поместили в кладовую рядом с лазаретом, единственное запирающееся помещение на судне, откуда некуда выйти. Дверь заперли и поставили двоих в карауле.

За все это время он не сказал ни слова, только одну фразу, уже в коридоре.

– Я верну инструменты, – сказал он Кейсу, попавшемуся нам навстречу. – Ключ остался в лаборатории.

Кейс отвернулся. Вскоре подошел буксир, мы приняли его конец в четыре пятьдесят.

Я вышел на бак, когда все уже закончилось, постоял там, глядя, как трос выходит из воды и снова уходит туда, натягиваясь и провисая в такт волне. Впереди, в полумиле, виднелись огни буксира, тащившего нас за собой.

Рассвело в начале шестого. Солнце не видно, просто серая мгла сделалась чуть светлее. Стало видно, что волна уже не такая высокая.

В Портленд мы пришли в пятом часу дня.

Судно поставили к причалу военно-морской базы. На причале уже стояли машины. Береговая охрана, следственная служба флота, две без опознавательных знаков.

Двое сотрудников Береговой охраны сначала свели Берга по трапу. Он шел выпрямившись и глядя перед собой. На берегу ни разу не обернулся на судно.

Брошюру и печатающее устройство я передал Пирсу под опись, в двух экземплярах, прямо на причале, на капоте машины. Он расписался, оторвал мой экземпляр расписки и подал мне.

– Митчелл, дальше мы уже сами. – Он сложил папку. – Показания будете давать в Вашингтоне, вас вызовут повесткой. Недели через три, не раньше.

– Понял.

– И вот еще. – Пирс помолчал. – Спасибо вам.

Самолет на Вашингтон уходил в девять вечера. До девяти оставалось четыре часа, и я провел их в зале ожидания портлендского аэропорта, где пахло мокрой шерстью и жареным луком, а за стеклом садилось тусклое солнце, первое за трое суток.

Из автомата в углу зала я позвонил домой. Николь оказалась на месте и сняла трубку на втором гудке.

Разговор вышел короткий. Она спросила, цел ли я. Я ответил, что все хорошо, буду ночью.

Потом я купил в киоске стаканчик кофе и сел у окна. Медленно выпил, прихлебывая и пошел к выходу на посадку.

Глава 25
Газета в салоне

Рейс до Вашингтона идет час двадцать, с одной посадкой в Бостоне.

Самолет попался старый, узкий, с тремя креслами в ряд и с потертыми подлокотниками. Салон заполнился едва наполовину, состоял из людей, летевших в понедельник в столицу по казенной надобности, портфели на коленях, галстуки ослаблены, разговоров нет.

Я взял место у окна и первые сорок минут смотрел, как под крылом уходит назад побережье, изрезанный берег с бухтами, потом залив, сплошная темнота.

Стюардесса прошла с тележкой. Кофе, апельсиновый сок, соленый арахис в пакетиках.

– Газеты есть?

– Есть вечерний выпуск, сэр. Остался один.

Она достала его из кармана на переборке и подала «Бостон глоб», сложенный вчетверо, мятый, с кофейным кольцом на первой полосе. Кто-то читал его до меня и, судя по состоянию сгибов, читал внимательно.

Первая полоса шла про пленки. Судья требует передать их, адвокаты президента подали возражение, слушание назначено на конец месяца. Все то же, что я читал в поезде из Филадельфии две недели назад, только с новыми фамилиями юристов.

Вторую и третью страницы я пролистал не задерживаясь. Забастовка на верфи. Цены на говядину. Прогноз по осеннему сезону.

Отдел местных новостей идет в таких газетах на седьмой-восьмой полосе, в конце, узкими колонками, читают его обычно по диагонали.

Заметка внизу третьей колонки, в две с половиной дюймовые строчки.

Питтсбург. В районе Стрип-дистрикт, в понедельник утром, найден мертвым служащий одного из федеральных ведомств. Полиция округа Аллегейни ведет расследование.

Обстоятельства смерти в сообщении названы необычными. Имя погибшего не раскрывается до уведомления родственников. Представитель полиции от дальнейших комментариев отказался.

Я прочел ее дважды и отложил газету на колено.

Заметка сама по себе не значила ничего. В стране двести миллионов человек, в Питтсбурге полмиллиона, люди в нем умирают каждый день, в том числе служащие федеральных ведомств.

Смущали формулировки.

«Необычные обстоятельства» в газетном языке означают одно из двух: тело нашли там, где тела обычно не находят либо нашли его в таком виде, что репортеру не дали описать. И то и другое пишут тогда, когда полиция сама еще не решила, что говорить.

А «от дальнейших комментариев отказался» значит, что репортер и получил отказ по каждому пункту, включая ведомство. Ведомство назвали бы. Оно не тайна и родственников не касается.

Значит, оно не было названо.

Я сложил газету и убрал в карман кресла перед собой, потом передумал и достал обратно.

За окном пошли огни, россыпями и полосами, длинными прямыми линиями шоссе. Самолет начал снижаться, и по салону прошел сигнал пристегнуть ремни.

В аэропорту Нэшнл я вышел из самолета в десять сорок вечера.

Зал прилета в этот час почти пуст. Работают два киоска, кафетерий закрыт, уборщик возит машину по полу между рядами кресел. У выхода стоят телефонные будки, восемь штук в ряд, с деревянными створками и полками для справочников.

Я собирался ехать домой. Но сначала я поставил сумку на пол, зашел в крайнюю будку и закрыл за собой дверь.

Десять центов, на коммутаторе отдела сняли на четвертом гудке.

– Дежурный по отделу, агент Малвейни.

– Митчелл. Только что с рейса.

– С возвращением. – Голос у Малвейни был сонный. – Вам тут стопка сообщений с пятницы.

– Потом. У меня один срочный вопрос.

– Слушаю.

– За выходные по округу или по смежным ведомствам ничего не проходило по Питтсбургу? Смерть федерального служащего.

В трубке помолчали.

– Проходило, – сказал Малвейни другим тоном. – Сегодня днем. Оповещение из питтсбургского отделения, разослано по кругу. Погибший из казначейства.

– Фамилия?

– Секунду.

Я слышал, как он листает подшивку.

За стеклом будки уборщик прошел со своей машиной мимо и скрылся за колонной.

– Есть, – сказал Малвейни. – Дональд Р. Сеймур, двадцать шесть лет, младший служащий отдела расследований, питтсбургское бюро казначейства. Найден в понедельник утром. Помечено как подозрительная смерть, расследование ведет полиция округа.

– Обстоятельства?

– В оповещении их нет. – Он помолчал. – Митчелл, тут стоит пометка, мне она не нравится.

– Какая?

– «Просьба уведомить о любых контактах погибшего с сотрудниками Бюро за последние девяносто дней». – Малвейни выдохнул в трубку. – Такое пишут, когда подозревают, что человека убили по работе.

Я стоял в будке и смотрел на телефонную книгу на полке.

– Малвейни, скажите еще кое-что. Найдите мне телефон Артура Ленца, казначейство, Вашингтон. Домашний.

– Это не по адресной книге, а через их дежурного.

– Найдите.

Он нашел за четыре минуты.

Домой я приехал около полуночи. В окне кухни горел свет. Николь не спала, сидела за столом в халате, с чашкой, перед ней лежала раскрытая папка со служебными бумагами. На плите стояла кастрюля.

Кассия подошла первой, Брут поднял голову и хлопнул хвостом по полу.

– Привет, милый, – сказала Николь.

Она встала, обняла меня и не сразу отпустила.

– От тебя пахнет соляркой.

– Три дня болтался в море.

– Ты будешь ужинать?

– Через десять минут. Мне надо позвонить.

Она посмотрела мне в лицо и больше ничего не спросила. Только унесла папку со стола и ушла наверх, оставив меня одного.

Телефон висит в коридоре, у лестницы.

Ленц снял трубку сразу, с первого гудка, и по этому одному стало ясно, что он уже давно сидит рядом с аппаратом.

– Ленц слушает.

– Артур, это Митчелл.

Он долго молчал.

– Вы вернулись, – сказал он наконец.

– Час назад. Я звоню спросить про Сеймура.

Он не спросил, откуда я знаю. Не спросил, кто мне сказал. Просто помолчал еще несколько секунд.

– Донни работал у меня два года, – сказал Ленц. – Пришел после университета. Дотошный мальчик, из тех, кого приходится отправлять домой в восемь вечера, иначе они сидят до десяти.

– Он занимался запросами по банку?

– Он занимался всеми моими запросами. – Голос у Ленца был без эмоций, но видно, как ему это дается. – В том числе перепиской по счету в Нассау. Переписка велась через юридический отдел казначейства и через государственный департамент, процедура долгая. Ответ ожидался в конце месяца.

– Почему Питтсбург?

– Потому что он оттуда родом. – Ленц кашлянул. – Уехал в пятницу вечером, на выходные, к матери. Должен был вернуться в понедельник утренним поездом.

Я стоял в темном коридоре и смотрел на светлый прямоугольник кухонной двери.

– Вам известны обстоятельства его смерти?

– Отчасти. – Он помолчал. – Мне звонили из нашего питтсбургского бюро в четыре часа дня. Тело нашли в переулке, в складском районе, в полутора милях от дома матери. При нем осталось все бумажник, часы, деньги, около сорока долларов наличными. Ничего не взято.

– Причина смерти?

– Полиция пока не говорит. – Ленц выдохнул в трубку. – Но человек, звонивший мне, сказал одну вещь, которую я не могу выкинуть из головы. Он сказал, что вскрытие назначили на завтра и что судебный врач отказался называть предварительную причину. Отказался. Это делают в двух случаях, когда причин несколько или когда картина не сходится ни с чем очевидным.

Наверху скрипнула половица, Николь прошла из ванной в спальню.

– Митчелл, – сказал Ленц. – Я всю ночь сижу тут и перебираю совпадения.

– Скажите что у вас получилось?

– Запрос по заводу в Филадельфии я отправил четырнадцатого. Готовил его Донни. Переписку по счету в Нассау вел он же, и последнее письмо ушло в среду. В пятницу он уехал. В понедельник его нашли. – Ленц замолчал. – Это цепь. Я вижу цепь. Я сорок лет вижу цепи в чужих бумагах и эту вижу тоже.

– Но есть что-то еще?

– Я знаю цену такому чутью. – Он произнес это уже жестче. – Двадцать шесть лет, ночь, складской район, переулок в полутора милях от дома. Молодой человек, вернувшийся в родной город на выходные, вполне мог оказаться там по сотне причин, половина этих причин не имеет к работе никакого отношения. Если я завтра приду к начальству и скажу, что моего клерка убрали из-за юридической конторы на Коннектикут-авеню, мне зададут вопрос, чем я это докажу. И ответить мне будет нечем.

Я перехватил трубку в другую руку.

– Артур, какие бумаги он держал у себя?

– Рабочие копии. – Ленц ответил без запинки, значит, уже проверял. – Оригиналы у меня в сейфе, они на месте, я смотрел вчера и сегодня. У него в столе лежали черновики запросов, реестр исходящих и переписка с юридическим отделом.

– Стол в порядке?

Долгое молчание.

– Стол цел, – сказал Ленц. – Я был в кабинете в семь вечера. Все заперто, следов нет. – Он помедлил. – Но я не могу сказать вам, что в нем лежало в пятницу вечером, потому что в пятницу я его не открывал.

– Откройте завтра и сверьте с реестром. Позиция за позицией.

– Вы думаете, я только вчера появился на свет?

– И еще одно. Запрос по заводу отправлен от казначейства, без моей фамилии. Так?

– Верно.

– А фамилия Сеймура там фигурирует?

Тишина в трубке продлилась секунд десять.

– Да, – сказал Ленц очень тихо. – В графе исполнителя. Так положено оформлять.

Где-то далеко на линии щелкнуло, и коротко прошел чужой разговор, две женщины, обрывок фразы про воскресенье и тут же пропал. Обычное дело на междугородных соединениях, но я поймал себя на том, что жду продолжения.

– Артур. Дальше по этому телефону.

– Понял.

– Завтра в восемь тридцать. Не у вас в кабинете и не у меня. Сквер напротив вашего здания, скамейка у Гамильтона.

– Я приду.

– Из дома завтра выходите не один. Попросите соседа подвезти или возьмите такси от стоянки, а не с улицы. – Я помолчал. – Возможно, это лишнее.

– Возможно, – сказал Ленц. – Но за сорок лет у меня такое не в первый раз.

Он положил трубку первым.

Я постоял в коридоре еще с минуту, потом пошел на кухню, снял с плиты кастрюлю и поставил на конфорку огонь.

За окном, во дворе, зажегся фонарь на реле, прошла кошка или ветер качнул ветку, постоял желтым пятном на гравии и через сорок секунд погас сам.

Ленца я встретил в восемь тридцать, как договаривались.

Сквер напротив здания казначейства в этот час почти пуст. Гамильтон стоит на своем постаменте спиной к улице, у ног его валяются мокрые листья. На скамейке с северной стороны утром никто не садится, потому что туда не попадает солнце.

Ленц пришел на четыре минуты раньше меня и уже сидел, держа портфель на коленях обеими руками. Ночь он провел плохо, это читалось по лицу.

Разговор занял двадцать минут.

Стол Сеймура он вскрыл в семь утра, при двух свидетелях из своего отдела, сверил содержимое с реестром исходящих, позиция за позицией. Все совпало. Черновики на месте, переписка с юридическим отделом на месте, реестр не тронут.

– И это хуже всего, – сказал Ленц. – Если бы пропала папка, у меня появилось бы основание. А так у меня ничего.

Вскрытие назначили на одиннадцать. Он обещал позвонить мне из автомата, как только узнает результат, и записал номер, по которому меня искать.

Расстались мы без рукопожатия, он просто поднялся, кивнул и пошел через сквер к своему подъезду. Я смотрел ему вслед, пока он не скрылся за колоннами.

До Пенсильвания-авеню я доехал к девяти.

Отчет по судну я писал накануне в самолете, на коленях, утром отдал Дороти перепечатать набело. Она забрала листы, посмотрела на мой почерк и сказала, что за такое в школе ставили двойку.

Пока она печатала, я сидел у себя и разбирал стопку сообщений, накопившихся за неделю.

Три звонка из транспортной полиции по делу Кинцеля, все с одной просьбой прислать копию рапорта. Повестка на дачу показаний по «Кэрригану», уже пришедшая, с датой на конец сентября. Записка от Дэйва Паркера: «Вернешься, зайди, есть разговор». Счет из химчистки, попавший в стопку по ошибке.

Ничего из Филадельфии. Ничего от Мозли с К-стрит.

В десять я пошел к Томпсону. Босс принял сразу.

Кабинет за неделю не изменился, только шторы теперь стояли раздвинутыми, стройку за окном довели до той стадии, когда леса сняли, и он, видимо, решил, что смотреть снова можно.

– Садитесь. – Он подвинул ко мне лист. – Отчет по судну прочитал в черновике. Вопросов два, оба технические, отметил на полях. Исправьте и сдавайте.

Я взял лист.

– И еще. – Томпсон снял очки. – Флот прислал бумагу. Благодарность, вторая за месяц. Директор их подшивает.

– Приятно.

– Да, конечно. – Он положил очки на стол. – Говори, зачем пришел. У тебя лицо человека, готовящегося просить.

Я рассказал ему про Сеймура. Потом сказал главное.

– Сэр, я прошу открыть дело. По Реестру. Одно дело, со сведением всех эпизодов: Рурк, Корвин, склад у Анакостии, показания Гейла и Дьюитта, финансовая линия Ленца и теперь Сеймур. И прошу поставить меня ведущим следователем.