Текст книги "Криминалист 13 (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц)

Глава 2
Слежка приносит плоды

Три недели ушли на однообразную работу, я все это время почти безвыездно прожил в Филадельфии.

Меня поселили в гостинице «Бенджамин Франклин» на Честнат-стрит, в номере с окном во двор и вентилятором на подоконнике. Утром я приезжал на Арч-стрит к семи, поднимался на восьмой этаж и садился разбирать ночные журналы наблюдения.

Дважды в неделю подменял людей Данахера на посту «Альфа». Сидел в снятой на подставное имя квартире на втором этаже дома напротив складского двора, голые стены, на раскладном стуле у щели между занавесками, держа бинокль на семь крат и тетрадь в картонной обложке.

Еще сидел в комнате прослушки этажом ниже офиса, в наушниках, с секундомером и журналом минимизации. Один раз ездил с Гвиди по адресам, где числились люди Такера, просто смотрел на дома снаружи.

Ничего похожего на события у реки в округе Колумбия за эти три недели не произошло. Никто не стрелял и не гонялся за врагами.

Люди грузили ящики, считали деньги и врали в телефон про рыбу и запчасти. Я записывал.

К десятому июля Дельгроссо собрал всех нас опять.

Оконный кондиционер «Фридрих» на восьмом этаже плохо справлялся с жарой. К десяти утра термометр у входа в здание показывал девяносто один градус, воздух над асфальтом дрожал.

Дельгроссо снял пиджак и повесил на спинку стула еще до начала. Рукава закатал до локтей.

За ним на стене висела склеенная из четырех листов карта Филадельфии, от Аллегени-авеню на севере до Саут-стрит на юге, с прорисованной синим карандашом линией Делавэр-авеню и приколотыми вдоль нее булавками с бумажными флажками.

– Три недели, – сказал он. – Мы наконец знаем, как у них устроено.

Данахер разложил на длинном столе журналы. Записи шли столбиком, по минутам. Время, место, номер машины, действие и инициалы агента. Почерк менялся каждые четыре часа вместе со сменой поста.

– Пост «Альфа» окно квартиры напротив, через улицу и пути. Семьдесят пять долларов в месяц. Пост «Браво» фургон хлебной компании у ограды складского двора, место меняем через день. Пост «Чарли» плавучий, машина без опознавательных знаков.

Он выложил пачку фотографий восемь на десять дюймов, еще пахнущих фиксажем. Снимали с двухсот ярдов объективом в четыреста миллиметров, на пленку «Три-Икс», проявленную с вытяжкой до тысячи шестисот единиц. Зерно крупное, тени залиты, но лица читались.

– Вторник, девятое. Двадцать один сорок времени. – Данахер положил первый снимок. – Грузовик «Интернэшнл Лоудстар» подает задом к воротам склада «Кистоун Трансфер», Делавэр-авеню, одиннадцать сотен. Разгрузка идет двадцать две минуты. Ни накладных, ни весовщика.

Второй снимок.

– Двадцать два ноль три. Вот этот человек передает брезентовую сумку. Эдвард Мазурек, двадцать девять лет, Порт-Ричмонд, Мерсер-стрит. Отец докер, дядя тоже, сам числится в профсоюзе грузчиком, на пирсе появляется раз в две недели за конвертом. Две судимости, угон в шестьдесят шестом, хранение краденого в семидесятом. Условный срок.

Третий снимок. Крупный мужчина в рубашке навыпуск, лицо наполовину срезано тенью от фонаря.

– Фрэнсис Скалья, «Бонни». Тридцать четыре. Принимает сумку, уносит в контору. Обратно с ней не выходит ни разу, значит, там сейф или тайник.

Дельгроссо кивнул на угол стола, где сидел сухой человек в галстуке, застегнутом под самое горло, несмотря на жару.

– Мортон Сакс, следственный отдел налоговой службы. Давайте, Мортон.

Сакс раскрыл папку с фотокопией гроссбуха.

– «Кистоун Трансфер» подает декларации с шестьдесят восьмого года. Заявленный оборот двести тридцать тысяч в год, восемь наемных работников. По банковским документам, полученным повесткой из «Фиделити», через счет за то же время прошло около девятисот тысяч. Взносы наличными, суммами от двух до девяти тысяч, всегда в разные дни недели, всегда в разные окна. Классика. – Он поправил очки. – Отдельно с семьдесят первого года контора платит по договору консультационных услуг. Двенадцать платежей в год, чек, безналичный расчет. Договор оформляла не филадельфийская фирма.

– Название? – спросил Дельгроссо.

– В выписке идет только номер счета получателя. Запрос ушел, ответ придет через неделю или две.

Я записал номер счета в блокнот.

Стедмен из Бюро алкоголя, табака и огнестрельного оружия постучал карандашом по папке.

– Наша часть простая. По прослушке за три недели восемь разговоров о «железе». Дважды звучит слово «карабины», один раз «ящики по десять». Если на складе окажется армейский ствол со спиленным номером, дело автоматически идет по федеральной статье, и склад мы вскрываем без разговоров с прокуратурой штата.

Прослушку вели этажом ниже, за дверью без таблички. Ордер выдал федеральный судья на тридцать суток, на основании нападения на конвой маршалов и похищения федерального свидетеля.

В комнате стояли два магнитофона «Ухер 4000», бобины по пять дюймов, скорость один и семь восьмых дюйма в секунду, сорок пять минут на сторону. Дежурный агент сидел в наушниках с секундомером.

Как только разговор уходил на жену, тещу или бейсбол, он поднимал клавишу и отмечал в графе время отключения. Рядом щелкал регистратор набранных номеров, выбивая цифры на узкой бумажной ленте.

– Итак, – сказал Дельгроссо и повернулся к карте. – Первая волна. Не Такер.

Он вынул булавку с флажком над конторой на Делавэр-авеню и положил ее на стол отдельно.

– Такера сейчас трогать нельзя. Прямых доказательств на него ноль, только чужие показания и косвенные деньги. Возьмем верхушку, он выйдет через сорок восемь часов и вычистит все от пола до потолка. Берем нижний ярус. Мазурека и того, кто окажется с ним на пирсе во вторник. Двое рядовых, пропажу таких объясняют чем угодно, запил, сбежал, поругался. Наверху никто не дернется.

Гвиди хмыкнул.

– Мазурек болтливый. Я его брал в семидесятом. Он на третьем часу начинает объяснять, что вообще шел мимо.

– На это и расчет, – сказал Дельгроссо. Он посмотрел через стол на меня. – Митчелл. Вы в планировании и на периметре. Не старший группы, не первый в двери. Ваша задача просто наблюдать. Вы единственный здесь, кто видел этих людей в работе, на дороге у реки.

– Понял, – сказал я.

– Вторник. Четыре утра, выезд с площадки на Арч. Стедмен дает двоих, Гвиди дает четверых в форме и две машины на перекрытие. Разбор по позициям завтра в шесть вечера, с макетом двора. Все.

Стулья заскребли по линолеуму. Кондиционер продолжал гудеть.

Следующие сутки прошли в подготовке.

Днем я съездил на Делавэр-авеню с Данахером, средь бела дня, на машине с бортовой надписью городской санитарной службы. Мы прошли квартал пешком, вдоль ограды, я отмерил шагами расстояния.

От ворот до угла склада сорок ярдов, от угла до края пирса еще шестьдесят. Проход между стеной склада и водой шесть футов, завален тросами и пустыми рыбными ящиками. Записал в блокнот, перенес на бумагу карандашом, с масштабом.

Вечером, в шесть, в оперативной комнате Гвиди выложил на стол макет двора. Фанерный лист, склад из картонной коробки, спичечные коробки вместо машин, монеты вместо людей.

Разбирали два часа. Кто входит, кто перекрывает, кто стоит на выезде.

Стедмен настоял, чтобы полицейские машины шли без сирен. У воды звук идет далеко, на пирсе за полмили услышат.

Ночью я почти не спал. В половине третьего оделся, спустился и выпил кофе в круглосуточной закусочной на углу Девятой и Честнат, вместе с двумя таксистами и мужчиной в форме почтальона.

В четыре я стоял на площадке за федеральным зданием, у «Плимута Фьюри» без опознавательных знаков, проверял дробовик при свете фонаря над дверью.

Во вторник туман с Делавэра лежал на пирсах слоем в человеческий рост. В сорок минут пятого над водой висела серая муть.

Красный фонарь на дальнем краю причала просвечивал сквозь нее размытым пятном. За складами тяжело возились чайки.

Я сидел на пассажирском месте «Плимута» у торца погрузочной эстакады, в шестидесяти ярдах от ворот. Стекло опущено.

На коленях рация «Моторола ХТ-220» в резиновом чехле. На полу у сиденья «Ремингтон-870» с укороченным стволом.

В пятьдесят две минуты пятого из тумана вышел грузовик. «Интернэшнл Лоудстар», кабина цвета выгоревшей горчицы, борта в соляных потеках. Он проехал ворота на второй передаче и стал подавать задом к пандусу, коротко попискивая тормозами.

– «Альфа» всем. Объект прибыл. Двое в кабине, – донеслось из рации голосом Данахера.

Створка склада поднялась на цепях. Внутри горели две лампы под жестяными абажурами.

Погрузчик «Хайстер» выкатил поддон, обмотанный черной пленкой. Двое приняли, поставили, вернулись. За поддоном пошел второй.

В шесть минут шестого из боковой двери конторы вышел Мазурек, худой, в рабочей куртке поверх футболки, с брезентовой сумкой в правой руке. Он поставил сумку на крыло грузовика и стал что-то говорить водителю, размахивая левой рукой.

– Все посты. Работаем, – сказал Дельгроссо.

Дальше все прошло очень быстро.

Два «Доджа Полара» филадельфийской полиции встали поперек выезда с Делавэр-авеню с включенными мигалками, без сирен. Хлебный фургон дернулся вперед и перекрыл вторые ворота.

Из-за штабеля поддонов пошли Стедмен и двое агентов, разворачиваясь веером.

– ФБР! Руки на виду! На землю!

Водитель поднял руки, не выходя из кабины и остался сидеть, вцепившись в баранку. Погрузчик заглох.

Двое грузчиков легли на бетон сами, повторять не понадобилось. Мазурек бросил сумку и побежал.

Не к воротам, а вдоль пандуса, к торцу пирса, в тот самый проход шириной в шесть футов, между стеной склада и водой.

Я вышел из машины и пошел наперерез по эстакаде, поверху. Мазурек перепрыгнул через сложенный трос, поскользнулся на мокрых досках, взмахнул руками и удержался.

Я спрыгнул с эстакады, четыре фута вниз и сбил его плечом в поясницу.

Мы оба упали на настил. Он попробовал подняться на четвереньки, я прижал ему лопатки коленом и завел правую руку за спину. Наручники «Пирлесс» щелкнули дважды.

– Я ничего не сделал! Я шел мимо!

– Не двигайтесь.

Я поднял его за локоть и поставил на ноги. От куртки резко несло рыбой и бензином.

Дельгроссо подошел через минуту, вытирая ладони платком.

– Живой?

– А куда он денется?

Мы раскрыли сумку на капоте «Плимута», при свете фар, в присутствии Гвиди и полицейского фотографа. Внутри лежали пачки купюр, перетянутые аптечной резинкой, двадцатки и полусотни, по сотне купюр в пачке. Позже, в описи, вышло восемнадцать тысяч четыреста долларов.

Черную пленку на поддоне вскрыли ножом. Под ней стояли деревянные армейские ящики. Стедмен откинул скобы на верхнем, поднял крышку и посветил фонарем.

Карабины М1, промасленные, в бумаге. Он вынул один, повернул к свету ствольную коробку и присвистнул.

– Номер спилен. И вот тут еще, под краской, читается складская маркировка. Списанное армейское имущество. – Он опустил карабин обратно. – Все, это уже наше дело.

Небо над рекой светлело до цвета жести.

Дальше два часа заняло оформление бумаг. Фотограф отснял две пленки, общий план двора, грузовик, вскрытый поддон, каждый ящик отдельно с линейкой в кадре.

Стедмен и я считали стволы вслух, по одному, и вписывали в опись. Получилось тридцать восемь карабинов, четыре ящика патронов калибра.30, две коробки магазинов.

Деньги пересчитали дважды, при двух свидетелях и запечатали в конверт с подписями по клапану. Мазурека посадили в заднюю дверь одной машины, водителя в другую, двоих грузчиков в полицейский «Полара». Развезли по трем разным адресам, я поехал следом за первой.

К восьми я поднялся на восьмой этаж, выпил кофе из автомата в коридоре и сел писать черновик рапорта на «Ундервуде» в общей комнате. Дельгроссо распорядился держать паузу, пусть задержанный посидит, пусть поварится в своем котелке, три часа минимум.

Мазурека привезли в двадцать минут седьмого, до сорока минут десятого к нему никто не заходил.

В комнате на восьмом этаже имелись только стол, четыре стула, забранное решеткой окно во двор и лампа дневного света с постоянным дребезжанием в дросселе. На тумбе у стены магнитофон «Ампекс», кнопка записи не нажата.

В сорок минут десятого вошли Дельгроссо, молодой помощник федерального прокурора Фоли, в мятой рубашке, с папкой под мышкой и я. Дельгроссо сел напротив, Фоли сбоку, я остался стоять у двери.

Дельгроссо достал из нагрудного кармана карточку и зачитал права, без выражения, до последней строчки. Мазурек кивал после каждой фразы.

– Подпись вот здесь, что зачитано.

Он расписался. Пальцы подрагивали и подпись поехала за край графы.

– Где остальные? – спросил он.

– В других комнатах.

– В каких других?

– Эдди, – сказал Дельгроссо. – Давайте по порядку.

Он выложил на стол три фотографии восемь на десять. Мазурек с сумкой у крыла грузовика, Мазурек передает сумку Скалье, вскрытый ящик с карабинами при свете фар.

– Сумка. Восемнадцать тысяч четыреста. Ваши отпечатки на ручках и на трех пачках, снимали утром. В поддоне карабины со сбитыми номерами, тридцать восемь стволов. Вы стояли рядом при разгрузке, вас снимали от начала до конца.

Фоли раскрыл папку.

– Пункт восемнадцатый, параграф девятьсот двадцать два. Плюс перевозка через границу штата. И еще на десерт нарушение условий условного срока по делу семидесятого года. Если мы сложим все и передадим в суд как есть, разговор пойдет о сроке в пределах пятнадцати лет.

Мазурек сглотнул и посмотрел на дверь.

– А если не как есть?

– Тогда мне понадобится причина написать прокурору другую бумагу, – сказал Фоли. – Причину скажете вы.

Тишина держалась минуту. Лампа все также дребезжала.

– Я могу курить?

Гвиди подал через дверь пачку «Кэмела» и спички. Мазурек прикурил с третьей попытки.

– Я никто в конторе, – сказал он. – Ясно вам? Я ношу деньги и считаю грузы.

– Начнем с этого, – сказал Дельгроссо.

Я достал блокнот.

Он говорил час с четвертью. Про то, как в контору на Делавэр-авеню сходятся деньги с трех точек, с пирсов, с двух баров в Кенсингтоне и с профсоюзной кассы.

Про то, что Скалья считает и передает наверх, то есть Расти Бирну, а над ним находится Микки Дойл, а уже он ходит к Такеру напрямую. Летом семьдесят второго на складе появились армейские ящики и людей стали набирать иначе.

Раньше брали местных, теперь берут приезжих, у всех служба за плечами, половина после Вьетнама. Между собой они говорят мало.

Потом он замолчал и стряхнул пепел мимо блюдца.

– Дальше вам лучше не знать.

– Это как раз то, что нас интересует больше всего, – сказал Дельгроссо.

Мазурек посмотрел на сигарету.

– Есть человек. К нам приезжает редко. Раза три при мне был. Про него в конторе вслух не говорят, только если ляпнут и сразу заткнутся.

– Имя.

– Я не знаю. Клянусь. Его называют по букве. Д.

Я перестал писать.

– Просто буква?

– Просто буква. «Приедет Д», «Д сказал». Один раз Бонни при мне ляпнул, что до его приезда надо все прибрать, а потом сам себе рот заткнул ладонью.

– Опишите его.

Мазурек затянулся.

– Рост под шесть футов. Худой, жилистый. Лет под пятьдесят, седой, стрижка короткая, на висках сбрито. Одевается серо, пиджак, галстук, ботинки чистые. У нас на складе через пять минут все в мазуте, а у него ботинки чистые. Не пьет. От кофе и то отказывается. Спиной к двери не садится ни разу, я специально смотрел.

– Как он говорит?

– Тихо. И медленно. Не орет, не грозит. Приезжает и раскладывает бумагу на столе, от руки чертит, с линейкой. И расписывает, вот сюда во столько-то, вот отсюда во столько-то, ход занимает девять минут, значит выходим на четыре минуты раньше. По минутам все. Часы перед выходом сверяет со всеми в комнате, у кого две минуты вперед, заставляет переставить.

Фоли поднял голову от папки.

– И потом?

– А потом требует отчет. – Мазурек коротко и невесело усмехнулся. – Понимаете? Не «как прошло, ребята», а отчет. Кто где стоял, во сколько ушел, сколько минут занял отход. Бонни ему один раз сказал, мол, все нормально прошло, чего вы. А он посмотрел и сказал, нормально это не сведения.

– Он из военных, – сказал Дельгроссо.

– Так его между собой и зовут. Не при нем, конечно. – Мазурек погасил окурок в блюдце. – Мужики говорят, он не от Такера. Такер ему платит, но приказы идут не от Такера. Кто над ним не знаю. И знать не хочу.

Дельгроссо кивнул Фоли. Тот закрыл папку.

– Сделаем перерыв. Через час запишем все на бумагу под протокол, форма триста два, вы прочитаете и подпишете каждую страницу.

В коридоре Дельгроссо остановился у окна и закурил.

– Полдюжины таких мы за месяц наберем, – сказал он. – Уличная мелочь. Ни один из них Такера в суде не потянет.

Я стоял рядом и смотрел вниз, на Арч-стрит, где поливальная машина медленно шла вдоль тротуара и оставляла за собой темную полосу асфальта.

Глава 3
Автомат на Делавэр-авеню

Мазурека увезли в федеральный изолятор на Арч-стрит вечером того же дня. Протокол по форме триста два вышел на девять страниц, он подписал каждую внизу справа. Фоли пообещал ему написать прокурору к концу недели.

Следующие пять суток мы просто следили за Такером.

Дельгроссо решил не трогать склад и контору, пусть считают, что мы взяли уличную мелочь и на том остановились. Наружку он сократил на две машины, специально, чтобы у них появилось ощущение, будто интерес пропал.

Я в эти дни сидел на посту «Альфа» больше, чем в офисе. Окно выходило точно на угол Делавэр-авеню и Бейнбридж-стрит, оттуда просматривался фасад конторы вместе с куском тротуара в обе стороны, ярдов на восемьдесят вправо и сто двадцать влево.

Такер выходил из конторы дважды в день. Утром, около половины одиннадцатого, и вечером, между четвертью восьмого и половиной восьмого. Всегда пешком и один.

На третий день я поднял старые тетради за июнь и стал сводить эти выходы в отдельную табличку. Дата, время выхода, направление, время возвращения.

К пятому дню в табличке набралось двадцать шесть записей, картина выглядела ясно, ошибиться в ней уже не получится.

Утром он ходил вправо. Двести ярдов до закусочной «Оскар», брал кофе и газету, возвращался за двенадцать-пятнадцать минут. Ни разу не задерживался дольше.

Вечером он ходил влево. Выход занимал от двадцати двух до тридцати одной минуты.

Я перенес маршрут на схему квартала. Влево от конторы, на протяжении ста двадцати ярдов, стояли закрытая с семьдесят первого года мастерская по ремонту холодильников, пустая площадка с бетонными блоками, склад «Пенн Уэрхаусинг» и на самом углу, у выезда на Кристиан-стрит таксофонная будка компании «Белл оф Пенсильвания».

Стеклянная, с алюминиевыми ребрами, дверь-гармошка, лампа внутри перегоревшая. Дальше углового перекрестка Такер не уходил ни разу.

На шестой день я приехал к посту не с утра, а в четверть восьмого вечера и попросил Данахера дать мне «Чарли», плавучую машину. Мы встали у бордюра на Кристиан-стрит, в семидесяти ярдах от угла, носом от будки.

В двадцать минут восьмого Такер вышел из конторы. Крупный, в короткой рубашке с распущенным воротом, пиджак через руку, несмотря на девяносто градусов.

Прошел мимо мастерской, мимо площадки с блоками, добрался до угла и остановился у будки. Постоял секунд десять, глядя вдоль Кристиан-стрит в сторону реки. Потом зашел и закрыл за собой дверь-гармошку.

Данахер щелкнул секундомером.

Такер простоял в будке шесть минут сорок секунд. Вышел, вытер лоб платком, постоял еще немного и пошел обратно.

– И так каждый вечер? – спросил Данахер.

– По моей таблице двадцать один раз из двадцати шести, – сказал я. – Из оставшихся пяти в двух случаях он вообще не выходил, шел дождь. В трех вышел, дошел до угла, будка занята, он постоял, покурил, но дождался когда освободится.

– Вот как, – заметил Данахер. – То есть другой будкой не воспользовался.

– На Делавэр-авеню в трех кварталах еще четыре таксофона. Он не подошел ни к одному из них.

Утром я положил табличку и схему на стол Дельгроссо.

Он читал минут пять, не задавая вопросов. Потом снял трубку и вызвал Векслера.

Дэн Векслер вел в филадельфийской прокуратуре линию по электронному наблюдению. Сухой человек лет тридцати восьми, с манерой говорить вполголоса и с привычкой поправлять бумаги на столе так, чтобы края лежали ровно. Он пришел с чемоданчиком и разложил на столе три чистых бланка.

– Я вас сразу предупреждаю, – сказал он. – Домашняя линия и линия конторы это одно. Таксофон общего пользования совсем другое. Судья Кэссиди спросит меня первым делом, как я гарантирую, что мы не подслушаем сорок посторонних человек, звонящих матери в Скрантон.

– Минимизация, – ответил Дельгроссо.

– Так судью не убедить, это пишут в каждом заявлении. Убеждают тем, что вы показываете исключительность объекта. – Векслер повернулся ко мне. – Это ваше заключение о слежке?

– Да, мое.

– Двадцать шесть наблюдений мало. Давайте сорок. И отдельным текстом, сколько раз к этой будке за тот же период подходили посторонние люди.

– Это есть, – сказал я. – Данахер вел общий счет по углу с двадцать второго июня. За девятнадцать вечеров будкой пользовались сорок один раз. Из них Такер половину то есть двадцать один. Остальные это двенадцать разных людей, ни один чаще трех раз, все днем, ни одного после семи вечера.

Векслер поднял голову.

– После семи вечера у будки бывает только он?

– Судя по записям только он.

Векслер взял карандаш.

– Вот это я и понесу к Кэссиди. – Он начал писать. – Формулировка будет такая, устройство активируется исключительно в определенное вечернее окно, в остальное время линия не прослушивается физически. Дежурный агент подключает наушники только при снятии трубки в интервале с девятнадцати ноль-ноль до двадцати одного ноль-ноль. Все прочее время аппаратура обесточена.

– Мы так выдержим? – спросил Дельгроссо.

– Мы обязаны так сделать, иначе первый же адвокат выбросит все записи из дела. – Векслер не поднял головы. – Дальше. Мне нужны основания по существу. Нападение на конвой маршалов в округе Колумбия и похищение федерального свидетеля из «Мариона» это у меня уже есть в общем деле. Оружие со спиленными номерами со склада тоже есть. Показания Мазурека о постороннем консультанте уже подписаны. Но мне нужно связать конкретно эту будку с предметом расследования. Почему он вообще ходит на угол, если у него в конторе четыре телефонные линии?

– Потому что линии конторы он считает ненадежными, – ответил Дельгроссо.

– Это ваше предположение. – Векслер щелкнул карандашом. – А мне нужно то, что я могу положить на стол судье.

Я достал вторую тетрадь.

– Двадцать восьмое июня. Прослушка линии конторы, ордер тридцать восемь дробь семьдесят три, катушка одиннадцатая. Такер разговаривает со Скальей и обрывает его на середине фразы. Дословно: «Не по этому номеру. Я в семь выйду.» Двенадцать минут спустя он выходит из конторы, идет влево и заходит в будку.

Векслер положил карандаш.

– Вот это и надо было показывать первым делом, – сказал он. – С этого я и начну.

Заявление он написал в тот же день. В нем вышло тридцать четыре страницы, аффидевит Дельгроссо, моя табличка выходов, счетчик посторонних пользователей от Данахера, стенограмма разговоров, выписки из банковских документов Сакса, протокол Мазурека и заключение Стедмена по карабинам. Отдельным разделом шел порядок минимизации на полторы страницы, с расписанием дежурств и образцом журнала.

Судья Кэссиди прочитал заявление в пятницу утром, в кабинете на шестом этаже здания федерального суда на Маркет-стрит. Векслер вернулся оттуда в час дня, положил на стол Дельгроссо подписанный ордер и сказал:

– Двадцать суток. Не тридцать. И еще он вписал от руки условие, еженедельный отчет судье о результатах минимизации. Если увидит хоть один посторонний разговор, записанный целиком, тут же закроет ордер.

Дельгроссо посмотрел на подпись.

– Всего двадцать суток? Это совсем мало!

– Он вас не любит, – сказал Векслер, собирая чемоданчик. – И не любит таксофоны.

Технически все сделали в ночь с воскресенья на понедельник.

К будке никто не подходил. Смысла в этом нет, сама будка чистая, вся работа проводилась в другом месте.

Кабельный колодец находился в семидесяти ярдах от угла, под чугунной крышкой у бордюра Кристиан-стрит, напротив закрытого склада. В час ночи туда встал грузовик с люлькой и надписью «Белл оф Пенсильвания» на борту, вокруг расставили оранжевые козлы и повесили фонарь.

Двое в комбинезонах телефонной компании подняли крышку и спустились вниз. Один из них действительно работал в компании, линейный техник по фамилии Розетти, вызванный по запросу из отдела безопасности «Белл». Второй был техником Бюро из Вашингтона.

Я стоял наверху, у козел, в такой же серой рубашке, держал в руках планшет с бланком наряда.

Работа заняла сорок минут. Розетти нашел нужную пару по бирке и прозвонил ее генератором. Тональный сигнал шел в трубке телефона-«монтерки».

Пару вывели на отдельную колодку, оттуда бросили тонкий кабель по кабельному каналу до подвала пустой мастерской по ремонту холодильников, в сорока ярдах. Мастерскую сняли через посредника на имя оптовой фирмы по продаже запчастей.

В подвале мастерской поставили стол, стул, лампу и два магнитофона «Ухер 4000» на бобинах по пять дюймов, скорость один и семь восьмых дюйма в секунду. Рядом регистратор набранных номеров, выбивающий цифры на узкую бумажную ленту, и электрические часы «Дженерал Электрик» с секундной стрелкой.

Питание аппаратуры шло через отдельный тумблер, вынесенный на переднюю панель. Над ним техник наклеил бумажку с надписью от руки: «19:00 – 21:00. ВСЕ».

К половине третьего ночи козлы убрали, крышку колодца поставили на место и грузовик уехал.

Дежурство расписали на три пары. Первая неделя у меня выпала на вторник, четверг и субботу.

Подвал мастерской пах плесенью и старым фреоном. Окон не было, единственная лампочка висела над столом.

В восемь вечера температура внизу держалась около семидесяти восьми градусов, влажность такая, что бумага в журнале шла волной.

Порядок был простой. В семь ноль-ноль дежурный включал тумблер и садился слушать. При снятии трубки в будке в наушниках щелкало, регистратор начинал стрекотать.

Дежурный слушал сколько нужно, чтобы понять, кто говорит и о чем. Если голос посторонний, он останавливал запись, записывал в журнале: время начала, отключения и причина.

Дальше проверка через каждые тридцать секунд по секундомеру. Короткое подключение на две-три секунды, чтобы убедиться, что разговор ведется по-прежнему посторонним лицом.

В первый вечер, вторник, было шесть снятий трубки. Пять посторонних звонков, женщина заказывала такси, мальчишка звонил приятелю, двое мужчин по очереди звонили в один и тот же бар на Кристиан-стрит.

Шестой разговор вел Такер. Он говорил четыре минуты.

– Да.

– … Нет, я говорю про среду.

– Пусть Микки сам решает.

– Он что, ребенок?

– Ладно. Ладно.

– Все, до среды.

Ни одного имени, кроме Микки. Ни одного числа, кроме дня недели. Номер, который выбил регистратор, оказался таксофоном на Аллегени-авеню, в четырех милях севернее.

Второй вечер, четверг, Такер снял трубку дважды. Первый разговор вел две минуты, о поставке рыбы в один из его же баров, дословно и подробно, с сортами и ценами. Второй минута сорок, о машине, которую надо забрать из ремонта.

В субботу не подходил вовсе.

Понедельник и вторник следующей недели прошли также. В журнале накапливались строчки: «19:42 – снятие, посторонний, откл. 19:42:11». «20:14 – объект, разговор бытовой, запись велась, 3 мин. 20 сек.»

В среду утром Дельгроссо просмотрел журнал и стенограммы за неделю и положил их обратно на стол.

– Он не осторожничает, – сказал он. – Он просто обсуждает рыбу по этому телефону. Что за чепуха?

– Он ходит туда каждый вечер, – заметил я. – Ради простой рыбы столько не ходят.

– Кэссиди дал нам двадцать суток. Восемь уже прошло и никакого результата.

На следующий вечер в четверг к девяти было душно так, что я снял рубашку и сидел в майке. Наушники за три часа натерли уши.

За вечер трубку снимали четыре раза, все посторонние, мы отключились в течение десяти-двенадцати секунд.

В двадцать сорок один в наушниках щелкнуло.

Регистратор застрекотал, на ленте пошли цифры, код зоны двести два. Округ Колумбия.

Я нажал запись.

Такер сказал:

– Это я.

Второй голос ответил не сразу. Секунды две-три паузы, потом раздалось:

– Записывать не нужно. Слушайте.

Голос сухой и деловой, довольно высокий для мужчины. Слова отделены друг от друга короткими промежутками, как будто человек говорит по списку, вслух проверяя пункты.

– Первое. Двенадцатого числа, товар приходит на четырнадцатый. Не на одиннадцатый, а четырнадцатый.

– Понял.

– Повторите.

– Четырнадцатый. – терпеливо сказал Такер.

– Второе. Разгрузка не более сорока минут от постановки борта. Не пятьдесят, а сорок.

– У меня в прошлый раз пятьдесят пять вышло, там кран…

– Сорок минут. Если кран не выдерживает, берите второй. Это ваша проблема, не моя.

Молчание. В трубке слышно, как часто дышал Такер.

– Третье. Людей у борта шесть. Не восемь или десять. Шесть, все должны быть известны мне поименно. Список пришлете обычным порядком до восьмого.

– Восьмое суббота. – осторожно заметил Такер.

– Значит, до седьмого.

Снова пауза.

– И последнее. Я тоже буду там.

Такер помолчал.

– Это так важно?

– Да. – Голос не изменился. – Часы у людей надо сверить накануне, а не в день прибытия. Накануне, вечером. Если у кого-то расхождение больше минуты, заменить человека, а не часы.

– Слушайте, а зачем вам самому-то ехать, у нас…

– Дальше, – сказал голос. – Отчет по прошлому разу вы мне так и не прислали.

– Я передавал через Микки, что все прошло…

– Вы передали, что все прошло нормально. Но это не сведения. Мне нужно знать время постановки, начала, окончания, отхода, по каждому человеку отдельно. Письменно. Предоставьте к седьмому вместе со списком.

Такер пообещал:

– Сделаю.

– Повторите, что я сказал.

Такер повторил условия, глухо, как школьник, слегка запинаясь.

– Хорошо, – сказал голос и положил трубку.

Общая продолжительность беседы составила три минуты пятьдесят две секунды.

Я снял наушники, перемотал катушку и прослушал заново, с карандашом, разложив на столе бланк стенограммы. Потом еще раз. На третьем прослушивании выписал отдельные фразы на полях.

В девять пятнадцать я выключил тумблер, запер подвал, поднялся по лестнице мастерской и вышел через заднюю дверь на пустой двор. Позвонил Дельгроссо из закусочной «Оскар», с автомата у входа и сказал только, что нужно приехать.

Он приехал в подвал через сорок минут, в спортивном костюме, прямо из дома. Сел на второй стул, взял наушники и прослушал запись целиком, не перебивая. Потом отмотал и прослушал последнюю минуту еще раз.

Снял наушники. Молчал секунд десять.

– Это в конце они про Мазурека, – сказал он.

– Слово в слово, – сказал я. – «нормально, но это не сведения».