Текст книги "Криминалист 6 (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

Радио молчало. Двигатель тянул ровно, подвеска поскрипывала на стыках асфальта.

Четырнадцатое октября. Понедельник. Через два дня.

Адрес без имени, цифра без объяснения, промышленная зона у реки. Может, ничего. Может, склад с бумагой и скипидаром, и карандашная пометка просто напоминание о доставке.

Кауфман не записывал цены карандашом. Кауфман вел книгу перьевой ручкой, фиолетовыми чернилами, аккуратным мелким почерком с наклоном влево.

Все суммы обычно писал чернилами. Все имена и адреса тоже чернилами. Кроме одного. Как будто кто-то дописал позже, второпях, или как будто Кауфман не хотел, чтобы эта пометка выглядела частью основной записи.

Завтра в восемь. Просто съездить и посмотреть. Снаружи, не заходя.

Николь рядом дышала ровно, глаза закрыты. Может, задремала. Серебряная цепочка с подковкой поблескивала в свете встречных фар.

Я свернул на Шестнадцатую улицу, к центру. Вашингтон лежал впереди, огни Капитолия и Монумента на горизонте, белые, далекие, неподвижные. Город, в подвалах и складах которого люди делали паспорта, прятали коробки и записывали карандашом даты, значение которых я пока не понимал.

14.10.

Два дня.

Глава 14
Пятно

Суббота. Утро серое, плотное, октябрьское, из тех вашингтонских рассветов, когда небо висит так низко, что кажется, до него можно дотянуться рукой с крыши трехэтажного дома. Температура около пятидесяти градусов по Фаренгейту, ни дождя, ни солнца, просто ровная серая пелена от горизонта до горизонта.

Дэйв ждал у бордюра на Мэйпл-авеню, в восемь ноль-ноль, как договаривались. Я подъехал на «Фэрлэйне», Дэйв сел на пассажирское, хлопнул дверью. В руке бумажный стакан с кофе из кухни, на куртке след томатного соуса, видимо, Мэри опять готовила с утра, или не отстирала вчерашний фартук, или и то и другое.

– Доброе утро, – сказал я.

– Суббота, – ответил Дэйв, подняв указательный палец вверх. Как будто этим все сказано.

Я выехал на Джорджия-авеню, на юг, к центру. В субботу утром пригороды Силвер-Спринга пустые, ни школьных автобусов, ни служебных машин, только редкие ранние покупатели у дверей «Пиплс Драгстор» на углу и почтальон в серо-голубой форме, катящий тележку по тротуару.

От Силвер-Спринга до Анакостии через центр Вашингтона около сорока минут, если ехать по Шестнадцатой улице на юг, потом по Пенсильвания-авеню на юго-восток и через мост Одиннадцатой улицы. Маршрут простой, я проложил его накануне вечером по карте «Рэнд Макнэлли» на кухонном столе, пока Николь мыла посуду после разогретого супа «Кэмпбеллс».

Шестнадцатая улица тянулась через весь город, от окраин Мэриленда до Белого дома, длинная и прямая, как линейка. По обе стороны сначала жилые дома пригорода, потом посольства и особняки дипломатического квартала, потом парки и церкви, и наконец Лафайет-сквер, с фонтаном и деревьями, за оградой Белого дома.

По субботам на площади у Белого дома стояли пикетчики, полдюжины человек с плакатами про Вьетнам, полицейский на лошади наблюдал с расстояния. Обычная картина семьдесят второго года, привычная, как газетный заголовок про Уотергейт.

Я повернул на Пенсильвания-авеню, мимо здания ФБР, огромного бетонного куба на углу Девятой улицы, безликого, тяжелого, с узкими окнами, похожими на бойницы. В субботу здание выглядело еще мрачнее, чем в будни, без людей у входа, без флага на ветру, просто серый бетон на фоне серого неба.

Дальше мимо Капитолия, по Пенсильвания-авеню на юго-восток. Район менялся на глазах, мраморные фасады правительственных зданий уступали место кирпичным домам Кэпитол-Хилл, потом жилые кварталы редели, появлялись пустыри, забитые досками витрины, мусор на тротуарах. К востоку от Капитолия Вашингтон превращался в другой город, беднее, темнее, обделенный федеральными деньгами и туристическими маршрутами.

Мост Одиннадцатой улицы через реку Анакостию стальной, двухполосный, с ржавыми перилами и трещинами в асфальте. Внизу река, узкая, мутная, с заболоченными берегами и запахом стоячей воды и ила.

На том берегу Анакостия. Район, куда таксисты не ездят после темноты, и где полиция округа Колумбия патрулирует реже, чем следует.

За мостом я свернул направо, на Мартин-Лютер-Кинг-авеню, и поехал на юг, вдоль берега. Жилая застройка закончилась быстро, двухэтажные дома сменились одноэтажными, потом одноэтажные уступили место складам, мастерским и мелким фабрикам.

Промышленная зона восточного берега Анакостии тянулась от моста до самого устья реки, длинные кирпичные постройки, металлические ангары с плоскими крышами, огороженные территории с грузовиками и штабелями поддонов, ржавые контейнеры у рельсовых путей. Между складами пустыри, поросшие бурьяном, с колеями от тяжелой техники. На заборах рекламные щиты, потемневшие от непогоды: «Курите Мальборо», «Пепси выбор нового поколения», «Голосуйте за Никсона, четыре новых года».

Запах. Машинное масло, дизельный выхлоп, речная тина, мокрый кирпич.

Промышленный запах, плотный, маслянистый, оседающий на языке. По субботам зона замирала, ворота закрыты, парковки пусты, ни одного рабочего, ни одного грузовика. Только ветер с реки гнал по асфальту обрывки газет и пустые банки из-под «Шлица».

Говард-роуд отходила от Мартин-Лютер-Кинг-авеню направо, в сторону берега. Узкая, без разметки, асфальт в выбоинах, по обе стороны складские здания и заборы из гофрированного металла. Уличных фонарей два на всю длину, оба на дальнем конце, у поворота к реке.

Номер сорок семь стоял в середине улицы, на правой стороне.

Я проехал мимо, не сбавляя скорости, стандартная процедура первичного осмотра, не останавливаться перед объектом, проехать до конца улицы, развернуться, вернуться и припарковаться на расстоянии. Дэйв молча смотрел в окно, запоминая.

Здание одноэтажное, кирпичное, примерно шестьдесят футов в длину и тридцать в ширину. Красный кирпич, потемневший от времени и копоти, швы между кирпичами крошатся.

Плоская крыша с рубероидным покрытием, на краю согнутая водосточная труба, нижний конец болтается в дюйме от земли. Три окна по фасаду, узкие, высоко от земли, на уровне груди, все три затянуты коричневой бумагой изнутри.

Бумага плотная, крафтовая, приклеена аккуратно, без зазоров, без щелей по краям. Не то небрежное заклеивание газетами, какое встречается в заброшенных зданиях, а намеренное, тщательное закрытие обзора.

Ворота. Двустворчатые, металлические, выкрашены в серый, краска облупилась по нижнему краю, обнажив ржавчину.

Навесной замок, крупный, стальной, марки «Мастер Лок», серия 3, стандартный, около четырех дюймов корпус, закаленная стальная дужка. Замок новый на фоне ржавых ворот он блестел, как золотой зуб в гнилом рту. Кто-то поменял замок недавно, неделю, может, две назад.

Я развернулся в конце улицы, у бетонного барьера перед спуском к воде, и вернулся назад. Припарковался в восьмидесяти ярдах от склада, на противоположной стороне, у забора соседней территории, обозначенной табличкой «Капитал Мэшинери Инк. Промышленное оборудование».

Ворота закрыты, стоянка пуста. Отсюда склад номер сорок семь просматривался полностью: фасад, ворота, полоска боковой стены, подъездная площадка перед воротами.

Заглушил двигатель. Опустил стекло на дюйм, впустив воздух, машинное масло, река, сырой кирпич.

Дэйв допил кофе, смял стакан и убрал в карман куртки.

– Ну? – сказал он.

– Смотри на ворота.

Дэйв посмотрел. Потом наклонился вперед, сузил глаза.

Перед воротами, на асфальте подъездной площадки, пятно. Темное, маслянистое, неправильной формы, примерно три фута в длину и полтора в ширину.

Расположение справа от ворот, в том месте, где останавливается машина, когда водитель выходит открыть замок. Пятно свежее, края четкие, не размытые дождем, не затертые колесами. Асфальт вокруг сухой, серый, пыльный, а пятно влажное, блестящее, с радужными разводами на поверхности.

– Масло, – сказал Дэйв. – У кого-то протекло. Картер или прокладка.

– Свежее.

– Часов шесть-восемь. Может, десять. Ночью или ранним утром.

Я открыл дверь и вышел из машины. Дэйв остался, по протоколу парного наблюдения один выходит, второй прикрывает из машины, рука на оружии, глаза на объекте. Протокол, конечно, рассчитан на ситуации с угрозой, а не на пустую промзону субботним утром, но привычка соблюдать правила осталась, никуда не девалась.

Я пересек улицу, подошел к складу. Остановился в десяти футах от ворот, не ближе.

Осмотрел здание, без спешки, методично, слева направо, снизу вверх. Кирпичная кладка, трещины в растворе, водосточная труба, рубероидная крыша, три заклеенных окна. Ни вывесок, ни табличек, ни номера на стене, только жестяная цифра «47» на покосившемся металлическом столбике у ворот.

Тишина. Не городская тишина, когда все равно слышен далекий гул трафика и сирены, а промышленная, плотная, складская тишина выходного дня. Только ветер в проводах над головой и слабый плеск воды, река рядом, за двумя рядами складов.

Я подошел к пятну. Присел на корточки.

Жидкость на асфальте темная, густая, с резким запахом. Не моторное масло.

Моторное масло пахнет иначе, тяжелее, гуще, с характерным сладковатым привкусом нефтяного дистиллята. Это легче, острее, с какой-то химической нотой, напоминающей растворитель или топливо. И цвет не тот, моторное масло черное или темно-коричневое, а это с желтоватым оттенком, просвечивающим в тонком слое у края пятна.

Я достал из внутреннего кармана пиджака носовой платок. Белый, хлопковый, отглаженный, Николь стирала и гладила мои рубашки и платки с тех пор, как однажды увидела содержимое бельевой корзины и без слов забрала все с собой в Фогги-Боттом.

Развернул платок, присел ниже. Осторожно коснулся краем ткани асфальта у самой кромки пятна, там, где жидкость тоньше всего и высыхает медленнее.

Ткань впитала немного, темное влажное пятнышко размером с четвертак на белом хлопке. Сложил платок вчетверо, убрал в прозрачный полиэтиленовый пакет для сэндвичей, два таких пакета всегда лежали в кармане пиджака, рядом с блокнотом и ручкой.

Привычка, приобретенная за четыре месяца работы в ФБР. Перчатки, пакеты, блокнот, ручка, простейший набор для сбора улик в поле, когда криминалистического чемодана нет под рукой.

Вернулся к машине. Сел. Закрыл дверь.

Дэйв смотрел на пакет с платком.

– Ты это зачем?

– Не знаю еще.

– Это пятно на чужой парковке, у чужого склада, в районе, где мы не имеем ни ордера, ни официального основания находиться. – Голос Дэйва ровный, без упрека. – Это же просто масло от машины. Может, грузовик заезжал забрать товар. Может, владелец склада приезжал проверить замок.

– Может.

– Тогда зачем платок?

Я не ответил сразу. Убрал пакет в бардачок, достал оттуда же складную карту Вашингтона, «Рэнд Макнэлли», ту самую, потрепанную, с масляным пятном на обложке. Развернул на руле, придерживая края пальцами.

Нашел Анакостию. Говард-роуд, район склада, юго-восток, у самого берега. Отметил точку карандашом, маленький крестик на сгибе карты. Потом поставил кончик карандаша на крестик и провел мысленные линии к трем точкам в центре города.

Министерство труда на Конституции-авеню, 200. Массивное здание в классическом стиле, белый камень, колонны, широкие ступени. Расстояние от склада около трех миль по прямой, четыре с половиной по дорогам, через мост Одиннадцатой улицы и вверх по Пенсильвания-авеню. Десять минут на машине, без пробок.

Министерство юстиции на Пенсильвания-авеню, 950. Чуть дальше, три с четвертью мили. Двенадцать минут.

Здание Комиссии по ценным бумагам, адрес Норт-Кэпитол-стрит, 500. Ближе всех, две с половиной мили. Восемь минут.

Три федеральных здания. Все в радиусе трех с половиной миль от склада на Говард-роуд. Все потенциальные цели, если кому-то придет в голову перевозить что-то опасное из промышленной зоны в центр города.

Я записал расстояния в блокнот, под записью о Говард-роуд. Три строки, три адреса, три цифры. Не знаю, зачем. Записал и закрыл блокнот.

Дэйв молча наблюдал за мной. Потом сказал:

– Ты связываешь адрес из книги Кауфмана с масляным пятном на асфальте. И с федеральными зданиями на карте. – Он сказал это как будто разговаривал с сумасшедшим. – Итан, это три совершенно разные вещи. Кауфман делал фальшивые документы. Склад это пустое здание с замком. Масло на асфальте просто протечка масла из любой машины в любое время.

– Я знаю.

– И ты все равно записал расстояния до трех правительственных зданий.

– Записал.

Дэйв помолчал. За лобовым стеклом лежала Говард-роуд, пустая, серая, безлюдная. Ветер гнал по асфальту обрывок газеты, мелькнуло слово «Никсон», потом газету унесло к забору.

– Кауфман делал документы для людей, платящих по пятнадцать-двадцать пять тысяч за новое имя, – сказал я. – Третий уровень клиентуры. Люди, о которых сам Кауфман не знал почти ничего. Адрес склада в промзоне не жилой, не офисный и не гостиничный. Другой, не как все остальные. И рядом пометка карандашом «14.10». Если это дата, то означает понедельник. Через два дня.

– Только если это дата?

– Да.

Я завел двигатель. Выехал с Говард-роуд, повернул на Мартин-Лютер-Кинг-авеню, обратно к мосту. Анакостия осталась позади, склады, заборы, пустыри, ржавые рельсы у обочины.

На мосту Дэйв сказал:

– Допустим, ты прав. Допустим, это не масло, а что-то другое. Что дальше?

– Лаборатория. Чен.

– В субботу?

– Чен работает по субботам. Он всегда работает по субботам.

– У тебя нет оснований для официального запроса анализа. Нет дела, нет жертвы, нет жалобы.

– Я попрошу как частную услугу. Чен не задает лишних вопросов.

Дэйв вздохнул. Тот же вздох, что вчера вечером, в гостиной, когда я достал блокнот на журнальном столике, глубокий, протяжный, принимающий неизбежное.

– Ладно, – сказал он. – Отвези меня домой. Мэри обещала блинчики.

Я повез его обратно в Силвер-Спринг. По дороге молчали. Радио тихо играло, станция ВМАЛ-АМ, кантри, Мерл Хаггард пел про поезда и одиночество.

Дэйв не переключил радио. За окном проплывал субботний Вашингтон, бегуны на Национальной аллее, туристы у Монумента, продавец хот-догов с тележкой на углу Пятнадцатой улицы, пар от жаровни поднимался в серое небо.

Высадил Дэйва у дома на Мэйпл-авеню. Он вылез, наклонился к открытому окну.

– Позвони мне, когда Чен посмотрит.

– Позвоню.

Дэйв кивнул и пошел к двери. На крыльце стоял желтый самосвал «Тонка», кто-то из детей уже вынес с утра и бросил тут. Дэйв перешагнул через него, не глядя, точно так же, как Мэри, на автопилоте, не задумываясь, одно и то же движение, превращенное в привычку.

Я развернулся и поехал к зданию ФБР на Пенсильвания-авеню. В бардачке лежал прозрачный пакет с носовым платком, на котором расплылось темное пятно размером с четвертак. Может быть, это моторное масло. Может быть, ничего страшного.

А может и нет.

Здание ФБР на Пенсильвания-авеню по субботам выглядело мертвым. Главный вход закрыт, боковой, служебный, открывается отдельным ключом, охранник на посту один, а не два, и в вестибюле пусто, ни агентов, ни секретарей, ни курьеров с папками.

Лифт не работает по выходным, бюджетная экономия на электричестве, распоряжение хозяйственного управления от августа семьдесят второго. Пришлось идти по лестнице.

Я спустился в подвал привычным маршрутом, пожарная дверь в конце коридора первого этажа, бетонные ступени, стены в казенной зеленой краске, плафоны в металлических решетках. Воздух менялся на полпути.

Наверху пыль и остывший табачный дым пустых кабинетов, внизу химия. Формалин, спирт, что-то едкое и одновременно сладковатое. Запах лаборатории Чена, неизменный с первого дня, когда я сюда спустился.

Дверь «В-12», без таблички, только номер. Я постучал.

– Да.

Вошел. Чен сидел за рабочим столом, не за микроскопом на этот раз, а за бумагами.

Белый лабораторный халат поверх бледно-голубой рубашки и темного галстука, Чен носил галстук даже по субботам, даже когда в здании не оставалось ни одной живой души, кроме охранника и него самого.

Очки в тонкой оправе на переносице, тонкие пальцы держат карандаш. Перед ним раскрытый лабораторный журнал в черном коленкоровом переплете и стопка распечаток спектрального анализа, видимо, работал над чем-то из текущих дел.

Он поднял глаза. Без удивления, Чен никогда не удивлялся, когда я появлялся в подвале в неурочное время. За четыре месяца мы выработали режим, при каком нормальные люди перестают удивляться чему-либо.

– Итан. Сегодня суббота.

– Знаю. У меня частная просьба. – Я положил на край стола прозрачный пакет с носовым платком. – Посмотри, что это за масло.

Чен взял пакет, поднес к лампе дневного света. Посмотрел на темное пятно на белой ткани.

Понюхал через полиэтилен, наклонил, приблизил к носу, потянул воздух. Лицо не изменилось, но я заметил, как чуть дрогнули ноздри, как сузились глаза за стеклами очков.

Глава 15
Смесь

Запах что-то сказал Чену раньше, чем прибор, отчего его лицо напряглось. Но Чен не делал выводов по запаху. Чен делал выводы по данным.

– Откуда это? – спросил он.

– Асфальт перед складом. Анакостия, промзона.

Чен не стал спрашивать, зачем мне анализ масляного пятна с парковки пустого склада в субботу утром. Просто кивнул, снял с полки коробку с чистыми предметными стеклами, надел белые хлопковые перчатки и вскрыл пакет.

Работал привычно, без лишних движений. Развернул платок на стеклянной пластине, взял пинцет из кожаного чехла, длинный, с загнутыми кончиками, хирургический, и вырезал из пятна квадрат ткани примерно полдюйма на полдюйма.

Положил на предметное стекло. Капнул из пипетки растворитель, четыреххлористый углерод, прозрачный, с резким тяжелым запахом, три капли на ткань.

Подождал минуту, пока растворитель извлечет из хлопковых волокон впитавшиеся вещества. Потом перенес стекло с раствором на держатель газового хроматографа.

«Перкин-Элмер 900» стоял в дальнем углу лаборатории, прибор размером с небольшой письменный стол, бежевый металлический корпус, трубки из нержавеющей стали, датчики температуры и давления, самописец с рулоном миллиметровой бумаги и тонким пером.

Принцип работы – разделение смеси на компоненты при прохождении газа-носителя через длинную капиллярную колонку, набитую адсорбентом. Каждое вещество движется с разной скоростью, выходит из колонки в разное время, и детектор регистрирует каждый компонент отдельным пиком на бумажной ленте.

Чем выше пик, тем больше вещества. Чем раньше появляется, тем легче и летучее компонент.

Чен включил питание. Прибор загудел негромко, ровно, как трансформатор.

Стрелка температуры на панели поползла вверх, колонку нужно прогреть до рабочей температуры, около двухсот градусов по Фаренгейту, это занимает пять-семь минут. Чен стоял рядом, руки в карманах халата, смотрел на стрелку. Я сел на лабораторный табурет у стены и ждал.

Когда температура стабилизировалась, Чен ввел образец в инжектор, микрошприцем, один микролитр раствора, точное движение кисти, как у часовщика. Нажал кнопку «Старт».

Самописец ожил. Перо дрогнуло и поползло по бумаге, вычерчивая ровную базовую линию, горизонтальную, почти без шума.

Первый пик появился через две минуты. Невысокий, узкий. Чен наклонился и посмотрел. Ничего не сказал.

Второй пик через три минуты сорок секунд. Выше первого, шире. Чен сделал пометку карандашом на краю ленты.

Третий пик на пять минут десять секунд. Высокий, крутой и доминирующий. Чен сузил глаза.

Четвертый через семь минут. Средний, размытый, с плечом справа, как будто два вещества выходили из колонки почти одновременно, но не совсем.

Пятый на интервале девять минут двадцать секунд. Маленький, но отчетливый.

Лента ползла еще три минуты, новых пиков не появилось. Чен выключил самописец, оторвал ленту и разложил на столе.

Взял линейку и карандаш. Измерил высоту каждого пика, записал числа на полях. Потом открыл справочник, толстый, в синей обложке, «Каталог хроматографических данных, издание Американского химического общества, 1969», и начал сверять время выхода пиков с табличными значениями.

Я сидел на табурете и смотрел. Не торопил.

Чена нельзя торопить, это все равно что торопить часовой механизм. Он работает с той скоростью, с какой может, и результат приходит тогда, когда должен.

Через десять минут Чен закрыл справочник. Положил ладони на стол, по обе стороны от ленты. Посмотрел на меня.

– Это не масло.

Пауза. Потолочные лампы гудели. За стеной, в подвальном коридоре, капала вода из неисправного крана, размеренно, как метроном.

– Первый пик это легкие углеводороды, парафиновая фракция, типичная для дизельного топлива, – сказал Чен, указывая карандашом на ленту. – Второй этодизельное топливо, основная фракция, средняя молекулярная масса. Третий пик нитрометан. Чистый, технический, высокой концентрации. Четвертый означает смесь нитратов, профиль соответствует аммиачной селитре, разложившейся при контакте с нитрометаном. Пятый означает следы мочевины.

Он положил карандаш на стол.

– В переводе на простой язык, образец содержит смесь нитрометана и дизельного топлива в пропорции примерно один к четырем. Плюс следы аммиачной селитры и мочевины на краях образца, перенесенные с асфальта при впитывании. – Пауза. – Итан, это компоненты самодельной взрывчатки. Кто-то смешивал динитрат мочевины.

Наступила тишина. Капли воды за стеной. Гудение ламп.

– Объясни, – сказал я. Не потому что не знал, а потому что Чену нужно проговорить вслух, выстроить цепочку, убедить самого себя.

Чен встал, подошел к доске на стене, маленькой, грифельной, купленной им за три доллара в канцелярском магазине, и написал мелом формулу.

– Аммиачная селитра, NH₄NO₃, – начал он. – Стандартное азотное удобрение. Продается в любом сельскохозяйственном магазине, двадцать фунтов за четыре доллара, никаких ограничений на покупку. Сама по себе горит плохо и взрывается с трудом, для детонации нужен мощный инициатор. Но если смешать с горючей жидкостью…

Он дописал: «+ CH₃NO₂ (нитрометан) + дизельное топливо».

– Нитрометан это растворитель и горючее, используется в модельных двигателях и гоночных автомобилях. Тоже свободно продается. Дизельное топливо связующий элемент, замедляет реакцию и делает смесь более стабильной при хранении. Когда все три компонента смешиваются в правильной пропорции…

Он поставил стрелку и написал: «ANFO / динитрат мочевины».

– … получается взрывчатое вещество. Не такое мощное, как тротил или динамит, но дешевое, доступное, и при достаточном количестве разрушительное. Пять фунтов уничтожат автомобиль. Пятьдесят снесут стену здания. Пятьсот обрушат этаж.

Чен повернулся от доски и посмотрел на меня. Лицо спокойное, профессиональное, но в глазах за стеклами очков таилась настороженность.

Чен не нервничал. Чен никогда не нервничал. Но он понимал, что только что сказал, и понимал, что за этим последует.

– Этот состав практически не упоминается в криминалистической литературе, – добавил он тихо. – Ни ФБР, ни полиция не включают компоненты ANFO в стандартные протоколы обнаружения. Аммиачная селитра для нас удобрение, нитрометан гоночное топливо. Никто не связывает одно с другим.

Я знал что он имел виду. Через двадцать три года, в девяносто пятом, Тимоти Маквей загрузит грузовик «Райдер» пятью тысячами фунтов такой смеси и взорвет федеральное здание имени Альфреда Мерра в Оклахома-Сити.

Сто шестьдесят восемь погибших, более шестисот раненых. После того дня весь мир узнает, что такое ANFO. Но сейчас октябрь семьдесят второго. До взрыва в Оклахоме двадцать три года. И слова «аммиачная селитра» еще не вызывают ни у кого холод в сердце.

Кроме как у меня.

– Спасибо, – сказал я. – Оставь распечатку.

Чен оторвал ленту с хроматограммой, приложил лист с расшифровкой пиков и подписал, дата, время, описание образца, подпись. Протянул мне.

– Итан.

– Да?

– Откуда у тебя этот образец? – Он все-таки спросил. Не из любопытства, а из ответственности, химик, обнаруживший компоненты взрывчатки, обязан понимать контекст.

– Парковка перед складом в Анакостии. Пятно на асфальте, свежее, шесть-восемь часов. Адрес из дела Кауфмана.

Чен помолчал.

– Нитрометан на открытом воздухе испаряется за двенадцать-шестнадцать часов, в зависимости от температуры. При пятидесяти градусах по Фаренгейту, ближе к шестнадцати. Если пятно свежее и концентрация нитрометана такая высокая, как на хроматограмме, разлив произошел не раньше полуночи. Кто-то грузил или разгружал емкости с готовой смесью. И пролил часть.

– Или выносил из склада.

– Или выносил.

Я убрал распечатку в портфель, кивнул Чену и пошел наверх.

Кабинет Томпсона на третьем этаже угловой, с двумя окнами на Пенсильвания-авеню. По субботам кабинет заперт.

Томпсона нет в здании. Томпсон по субботам играет в гольф на муниципальном поле в Роквилле, а если не играет в гольф, то сидит дома и читает подшивку «Вашингтон Стар» за неделю. Личное время начальника отдела это нечто неприкосновенное, и агент, нарушающий эту неприкосновенность, должен иметь очень веские основания.

Я поднялся на третий этаж, подошел к секретарскому столу перед кабинетом Томпсона.

На столе рулонная картотека с телефонными номерами, под стеклянной столешницей расписание совещаний на неделю. Домашний номер Томпсона я знал наизусть, звонил дважды за четыре месяца, и оба раза жалел об этом.

Телефон на секретарском столе черный, дисковый, тяжелый, «Уэстерн Электрик», модель 500, стандартный для государственных учреждений. Я поднял трубку, набрал номер. Диск крутился медленно, возвращался с щелчком. Набрать семь цифр заняло четыре секунды на каждый оборот.

Гудок. Второй. Третий. Щелчок.

– Томпсон. – Голос хриплый, недовольный. В трубке приглушенный звук телевизора, футбол, вероятно, субботний матч, «Редскинз» играли с «Далласом» или «Сент-Луисом», не помню.

– Сэр, это Митчелл. Прошу прощения за субботу. Мне нужно тридцать минут, лично, в офисе.

Пауза. Три секунды. Я слышал, как Томпсон вынул сигару изо рта, характерный влажный звук, и положил на что-то твердое, край пепельницы.

– Что случилось?

– Не по телефону, сэр. Через полчаса, если можно.

Еще одна пауза. Потом:

– Через сорок минут. Мне нужно одеться.

Положил трубку.

Томпсон появился в кабинете через тридцать семь минут, я засек по настенным часам в коридоре, «Дженерал Электрик», круглые, с черными стрелками, такие висят в каждом федеральном здании от Аляски до Флориды.

Пришел в субботней одежде, коричневые вельветовые брюки, клетчатая рубашка, ветровка поверх, никакого костюма-тройки, никаких карманных часов на цепочке. Без субботней одежды Томпсон выглядел моложе и проще, как обычный мужчина пятидесяти четырех лет из пригорода Мэриленда, а не заместитель директора отдела расследований ФБР.

Открыл кабинет ключом, вошел, не зажигая верхний свет, только настольную лампу с зеленым абажуром. Сел в кресло.

Достал из кармана ветровки сигару, «Маканудо», нестриженую, покрутил в пальцах, не зажигая. Посмотрел на меня.

– Говори.

Я разложил на столе три предмета. Слева хроматограмму Чена, бумажную ленту с пятью пиками, подписанную и датированную.

Посередине адресную книгу Кауфмана, раскрытую на странице с записью «Говард-роуд, 47» и карандашной пометкой «14.10», книга лежала в прозрачном пакете для улик, я забрал ее на время из хранилища вещественных доказательств, расписавшись в журнале выдачи. Справа положил карту Вашингтона, развернутую на юго-восточном секторе, с карандашным крестиком на месте склада и тремя кружками вокруг федеральных зданий.

Томпсон не притронулся ни к чему. Смотрел. Перевел взгляд с ленты на книгу, с книги на карту. Лицо неподвижное, тяжелое, сигара застыла в пальцах.

Я дал ему минуту. Потом заговорил.

– Адрес из книги Кауфмана. Единственный промышленный адрес среди жилых. Рядом карандашом написано «14.10». Понедельник. Послезавтра. Сегодня утром мы с Паркером съездили на место. Склад закрыт, окна заклеены бумагой изнутри, замок новый. На асфальте перед воротами свежее пятно. Я взял образец. Чен прогнал через хроматограф. – Я указал на ленту. – Нитрометан, дизельное топливо, следы аммиачной селитры. Компоненты самодельной взрывчатки на основе динитрата мочевины. Пятно появилось ночью, кто-то грузил или разгружал емкости с готовой смесью и пролил.

Томпсон молчал. Сигара в пальцах не двигалась.

– Три федеральных здания в радиусе трех миль от склада. – Я провел пальцем по карте, от крестика к кружкам. – Министерство труда, Конституции-авеню, двести. Министерство юстиции, Пенсильвания-авеню, девятьсот пятьдесят. Комиссия по ценным бумагам, Норт-Кэпитол-стрит, пятьсот. Десять-двенадцать минут езды от склада до любого из них.

Тишина. За окном на Пенсильвания-авеню проехала полицейская машина, мы увидели короткий всполох мигалки, синее на сером, без сирены.

Томпсон наконец заговорил.

– У нас нет ничего, кроме масляного пятна у ворот чужого склада. Нет жертвы, нет жалобы, нет дела. Адрес из книги арестованного фальсификатора, рядом число, происхождение которого неизвестно. Химический анализ неофициального образца, взятого без ордера, с территории, доступ на которую не санкционирован. – Он перечислил это ровно, без эмоций, как зачитывают обвинительное заключение. – Ни один прокурор не примет это как основание для ордера на обыск. Ни один судья не подпишет.

– Через день что-то взорвется в радиусе трех миль отсюда, сэр.

Томпсон поднял сигару ко рту. Зажал зубами. Не зажигая, втянул холодный воздух через табак, привычка, означающая, что он думает. Глаза на карте, на трех кружках, на расстояниях.

Через десять секунд, длинных, тяжелых десять секунд, он сказал:

– Установи наблюдение за складом. Официально проверка связей Кауфмана. Оформи как продолжение дела номер… – он посмотрел на пакет с книгой, – … какой у нас номер по Кауфману?

– ФД-72–4418.

– Продолжение ФД-72–4418, проверка адреса из изъятой адресной книги подозреваемого. Ты и Маркус, посменно, гражданская одежда, разные машины. Тихо. Никаких контактов с полицией округа, никаких запросов в управление складскими территориями. Если кто-то появится у склада, фотографируй и записывай. Не задерживай, не подходи, не обнаруживай себя.

– Понял.

– И Митчелл.

– Сэр?

Томпсон положил сигару на край пепельницы, массивной, стеклянной, с эмблемой ФБР на дне, подарок к двадцатилетию службы.

– Если через два дня ничего не произойдет, этот разговор не состоялся. Я не приезжал в офис в субботу, ты не звонил мне домой, и масляное пятно на чужой парковке не основание для расходования человеко-часов отдела. Понятно?

– Понятно.

– Если произойдет, мы начнем разговор заново. Уже другой.

Он встал, выключил лампу, надел ветровку. Кабинет погрузился в полумрак, только свет с Пенсильвания-авеню через жалюзи, полосатый, серый, субботний.