Текст книги "Криминалист 6 (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

Глава 4
Ордер

Федеральный суд округа Колумбия располагался на Конституции-авеню, в массивном здании из белого известняка, построенном в тридцатые годы при Рузвельте. Колонны у входа, широкие ступени, бронзовые двери с барельефами. В сентябре семьдесят второго года здание выглядело так же, как выглядело тридцать лет назад, и, вероятно, будет выглядеть так же еще через тридцать.

Я приехал в половине десятого утра. Припарковал «Форд» на стоянке для государственных служащих, боковая улица, знак «Только для федеральных транспортных средств», и прошел через служебный вход, показав удостоверение.

Дежурный помощник судьи Кэлвина Рида занимал кабинет на втором этаже, узкий, как пенал, с единственным окном на внутренний двор. Звали его Артур Финч, лет тридцати пяти, в очках с толстыми роговыми оправами и с неизменной авторучкой «Паркер» в нагрудном кармане. Финч принимал агентов ФБР с заявлениями на ордера раз в неделю и относился к этой процедуре с профессиональной тщательностью, без спешки и без лишних слов.

Я положил на его стол папку. Внутри находились результаты радиоиммунного анализа, четыре страницы с таблицами и заключением доктора Стэнфорда, о том что, концентрация дигитоксина в тканях печени и почек Чарльза Уэстона в семь целых две десятых раза превышает максимальную терапевтическую дозу, характер накопления соответствует хроническому введению на протяжении четырех-восьми недель.

Еще там была справка из архива больницы Джорджа Вашингтона, о том что Маргарет Уэстон, урожденная Харгрив, работала медсестрой кардиологического отделения с шестьдесят второго по шестьдесят седьмой год, уволилась в связи с замужеством. И еще показания нотариуса, заверенные, на стандартном бланке, о том что Чарльз Уэстон записался на прием с намерением изменить завещание, исключить супругу из числа наследников, умер за двенадцать дней до назначенной встречи.

Финч читал медленно, переворачивал страницы аккуратно, двумя пальцами, как будто боялся смазать чернила. Изредка делал пометки на отдельном листе своей авторучкой. За окном во внутреннем дворе рос клен, листья уже тронуло желтым по краям, первые признаки вашингтонской осени.

– Дигитоксин, – сказал Финч, не поднимая глаз от бумаг. – Не входит в стандартный токсикологический протокол.

– Не входит, – подтвердил я.

– Патологоанатом проводил вскрытие по стандартной панели?

– Да. Тридцать позиций. Дигитоксин в список не включен.

Финч поднял глаза. За толстыми линзами они казались чуть увеличенными.

– Как вы узнали, что именно его искать?

– Изучил симптоматику смерти. Не соответствовала клинической картине сердечной недостаточности для пациента его возраста и состояния здоровья.

Финч помолчал. Снова опустил взгляд на бумаги.

– Основание для обыска жилища – результаты анализа, медицинская квалификация подозреваемой, показания нотариуса. – Он аккуратно выровнял страницы в стопку. – Судья Рид сейчас на заседании. Освободится в одиннадцать тридцать. Я передам ему материалы немедленно.

– Благодарю.

– Агент Митчелл, – сказал Финч, когда я уже поднимался со стула. – Если судья подпишет, ордер будет готов к часу дня. Не раньше.

Я кивнул и вышел.

Ждать три часа. Я спустился на первый этаж, нашел телефон-автомат в холле у гардероба, опустил монету в десять центов и позвонил Маркусу в офис.

– Ордер во второй половине дня, – сказал я. – Будь готов к часу.

– Буду, – ответил Маркус.

Я повесил трубку, вышел на Конституции-авеню и пошел по тротуару. Утро стояло прохладное, с запахом первых опавших листьев и выхлопных газов. Мимо проехал автобус «Метробас», бело-зеленый, с рекламой сигарет «Кент» по борту.

На скамейке у фонтана сидел пожилой мужчина с газетой «Вашингтон Пост», первая полоса видна издалека, снова Уотергейт, снова Никсон, снова показания. Весь сентябрь первые полосы выглядели одинаково.

Я дошел до закусочной на углу Четвертой улицы, сел за стойку, заказал кофе и сэндвич с индейкой. Кофе принесли в толстостенной фаянсовой кружке, горячий, с кисловатым привкусом перестоявшего. Сэндвич на белом хлебе, с горчицей и маринованным огурцом. Я ел медленно, смотрел в окно на улицу.

В час дня я забрал ордер у Финча. Две страницы, подписанные судьей Ридом синими чернилами, с печатью федерального суда. Объект обыска жилой дом по адресу четыре тысячи двести восемнадцать Тилден-стрит, район Кливленд-Парк. Основание подозрение в умышленном убийстве с применением ядовитого вещества, статья восемнадцать Уголовного кодекса США, параграф тысяча одиннадцать.

К дому Уэстонов мы подъехали в половине третьего. Я, Маркус с криминалистическим чемоданом, Дэйв и двое агентов из вашингтонского офиса, Стюарт и Якобсон, оба в темных костюмах, оба молчаливые, как положено при арестах.

Тилден-стрит тихая улица в Кливленд-Парке, зеленая, с высокими дубами вдоль тротуаров. Дома трехэтажные, кирпичные, постройки двадцатых-тридцатых годов, с аккуратными палисадниками и флагштоками у входа. Район дорогой, спокойный, из тех, где соседи знают друг друга по именам и здороваются по утрам у почтового ящика.

Я позвонил в дверь. Подождал. Позвонил второй раз.

Маргарет открыла через минуту. На ней темно-синий халат, волосы убраны, в руке чашка чая. Увидела нас пятерых на пороге, Маркуса с металлическим чемоданом, Стюарта с папкой, и замерла на секунду. Потом опустила глаза на документ, который я протягивал.

– Федеральный ордер на обыск и арест, миссис Уэстон. – Я говорил ровно, не повышая голос. – Прошу вас отойти от двери.

Она прочла ордер. Медленно, строчку за строчкой, придерживая бумагу обеими руками. Чашка чая стояла на комоде у входа, я слышал, как она тихо звякнула, когда Маргарет поставила ее, не глядя.

– Войдите, – сказала она.

Маркус сразу прошел в кухню. Я слышал, как он открывает чемодан, щелкают застежки. Дэйв направился в гостиную. Коллинз и Хейс остались у входа.

Я остался с Маргарет в прихожей.

Она стояла у стены, прямая, руки сложены перед собой. На улице шумел ветер в дубах, где-то в соседнем квартале кто-то запускал газонокосилку, монотонный гул осеннего воскресенья в пригороде.

Через полчаса Маркус вышел из кухни. В руках бумажный пакет для вещественных доказательств, запечатанный, с надписью от руки.

– Стеклянная банка, – сказал он негромко. – За холодильником, на нижней полке. Темно-коричневая жидкость, запах характерный. И медицинский учебник в подвале, закладка на гликозидах. Пометки на полях карандашом.

Я кивнул. Повернулся к Маргарет.

– Маргарет Элизабет Уэстон, вы арестованы по подозрению в умышленном убийстве Чарльза Рэндольфа Уэстона. Вы имеете право хранить молчание. Все, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде. Вы имеете право на адвоката. Если у вас нет адвоката, он будет назначен судом. Вы понимаете свои права?

– Понимаю, – сказала она тихо.

Коллинз подошел с наручниками. Маргарет сама протянула руки вперед, запястья тонкие, на правой руке браслет из желтого золота. Металл щелкнул. Она не вздрогнула.

Я взял ее под локоть и повел к двери. На ступенях она остановилась. Посмотрела на улицу, на дубы с пожелтевшими листьями, на соседский дом напротив, на осеннее вашингтонское небо, низкое, серо-голубое, с рваными облаками. Постояла секунды три. Потом сошла со ступеней и пошла к машине.

На заднем сиденье «Форда», когда Дэйв сел рядом с ней и закрыл дверь, она сказала, не мне, не Дэйву, а просто в пространство:

– Он собирался уйти. После двадцати четырех лет брака.

Я сидел на переднем сиденье. Завел двигатель.

Больше она не сказала ничего до самого федерального изолятора на Д-стрит, все двадцать минут по осеннему Вашингтону, мимо Рок-Крик-Парка с желтеющими кленами, мимо зоопарка, мимо Адамс-Моргана с его витринами и запахом жареного с уличных лотков, мимо утреннего города, который жил своей обычной жизнью и не знал ничего ни о Маргарет Уэстон, ни о дигитоксине, ни о двадцати четырех годах брака, закончившихся стеклянной банкой за холодильником.

* * *

Вечер выдался прохладным, первым по-настоящему осенним вечером в Вашингтоне. Я заехал за Николь в половине восьмого.

Она вышла к машине минута в минуту. Темные брюки, короткая замшевая куртка цвета табака, волосы распущены по плечам. Без сумки, только ключи в руке. Открыла дверцу «Форда», села, бросила ключи в карман куртки.

– Опоздал на тридцать секунд, – сказала она с улыбкой.

– Светофор на М-стрит.

– Принято.

Она пристегнулась и посмотрела вперед. Я тронулся с места.

Кинотеатр «Апфронт» на Коннектикут-авеню светился неоновой вывеской на полфасада, красно-желтой, в стиле, который был модным лет десять назад и с тех пор никуда не делся. У касс очередь человек в пятнадцать, в основном пары и компании молодых, несколько мужчин постарше в одиночку.

На афишном стенде у входа черно-белая фотография, Берт Рейнольдс с луком, напряженное лицо, деревья за спиной. «Избавление». Рейтинг R, Уорнер Бразерс.

Я взял два билета в кассе, три доллара пятьдесят за оба. Кассир, девица с начесом, сунула билеты в окошко, не глядя.

Зал большой, мест на триста, заполнен примерно наполовину. Мы сели в середине, ряд двенадцатый. Кресла обиты красным плюшем, в подлокотники вмонтированы маленькие металлические пепельницы. Пожилая пара рядом с нами уже курила, женщина «Салем», мужчина «Кэмел» без фильтра. Дым тянулся к потолку тонкими нитями.

Погас свет. Пошли рекламные ролики, «Кока-Кола», реклама местного магазина электроники на Висконсин-авеню, трейлер нового фильма с Клинтом Иствудом. Потом началась картина.

Я уже видел «Избавление», давно, в прошлой жизни. На мой взгляд, неплохо.

Сейчас я смотрел его иначе.

Николь сидела прямо, не откидываясь на спинку. Смотрела не мигая. Когда Берт Рейнольдс выходил на позицию с луком, она наклонилась чуть вперед.

– Красиво стреляет, – сказала она тихо, не поворачиваясь ко мне. – Но медленно.

– Зато бесшумно.

– Мне нравится, когда выстрелы слышно.

Больше мы не разговаривали до самых титров.

После сеанса вышли на Коннектикут-авеню. Воздух прохладный, градусов шестьдесят, не больше, пахло осенними листьями и выхлопными газами. На билборде напротив кинотеатра ковбой «Мальборо» смотрел в даль поверх наших голов. На тротуаре людно, после сеанса народ расходился по барам и ресторанам.

– Проголодалась? – спросил я.

– Да.

Мы перешли улицу и зашли в бар через дорогу, темный, с деревянными панелями на стенах, низкими потолками и запахом пива и жареного лука. В углу джукбокс «Wurlitzer», из него негромко играло что-то из Кэрол Кинг, «Tapestry», пластинка семьдесят первого года, видимо любимая у хозяина заведения. Мы заняли угловую кабинку.

Официант, молодой парень с бакенбардами, принес меню, одна ламинированная страница, стейки, бургеры и салаты. Николь закрыла меню через десять секунд.

– Бурбон «Уайлд Таркей», стейк средней прожарки, картошка.

– То же самое, – сказал я.

Официант кивнул и ушел.

Николь положила локти на стол, сцепила пальцы. Посмотрела на меня.

– Вы до сих пор на стандартном Модель десять?

– Да.

Она чуть поморщилась, так, как морщатся профессионалы, услышав о чем-то неоптимальном.

– Я на Модель девятнадцать. Комбат Магнум,.357, четырехдюймовый ствол.

– Тяжеловат для постоянного ношения, – сказал я.

– Зато хорошее останавливающее действие. – Она произнесла это спокойно, как инженер говорит о характеристиках детали. – У вас.38 Спешл, шесть зарядов в барабане. Консервативно.

– Надежно.

– Это одно и то же слово для людей без воображения.

Принесли бурбон. Я отпил, она тоже. Джукбокс сменил Кэрол Кинг на Джеймса Тейлора.

– Зато на пятидесяти ярдах ваш Магнум начинает разбрасывать, если спешишь, – сказал я. – Я проверял чужой, год назад. На двадцати пяти ярдах хорош, дальше требует времени на прицеливание.

Она посмотрела на меня внимательнее.

– На двадцати пяти, да. Но на пятидесяти, если не торопиться, кладет точно. – Пауза. – Хотя на пятидесяти ярдах лучше М1911. Сорок пятый калибр на этой дистанции гарантирует. Останавливает с первого попадания, руки быстро привыкают к отдаче.

– Тяжелее носить.

– Всегда можно найти компромисс. – Она допила бурбон и поставила стакан. – Для скрытого ношения в гражданском я бы выбрала Смит-Вессон 39−2. Плоский, девять миллиметров, восемь плюс один. Быстро выхватывается.

– Но вы носите Магнум.

– У меня открытое ношение по должности. Мне не нужно скрывать.

Принесли стейки. Мы ели не торопясь. Разговор перешел на другое, на фильм, на Бурта Рейнольдса, на то, умеют ли актеры обращаться с оружием на экране.

Николь сказала, что почти никогда не умеют, и перечислила три конкретные сцены из разных фильмов, где хват неправильный. Я слушал и думал, что с ней можно молчать и это тоже нормально, она не заполняла паузы словами, не нервничала, не тянула разговор из вежливости.

На втором бурбоне она спросила:

– Тебя касается Уотергейт?

– Нет. Я в уголовных расследованиях. Это другое управление.

– А как там у вас атмосфера?

– Все ходят тихо, – сказал я. – Лишнего не говорят. Ждут чем кончится.

Она кивнула.

– У нас то же самое. Охраняешь человека, которого половина страны хочет посадить в тюрьму. Работа та же самая. Ощущение другое.

Она сказала это без злости и без лишних эмоций, просто констатировала. Я смотрел на нее и думал о Дженнифер, о том как она плакала в трубку на том конце провода и не понимала, какая у меня работа. И понял что думаю об этом уже как о давнем прошлом, как о чем-то, что закончилось и ушло.

Расплатились. Я оставил три доллара на столе.

На улице она остановилась на секунду, подняла воротник куртки. Посмотрела на меня.

– Поехали ко мне.

В этот раз ее квартира уже была знакомой. Окна на темный Потомак, мост Кеннеди в огнях, за ним Виргиния.

Николь включила торшер в углу, желтый неяркий свет. На полке у стены три виниловые пластинки стопкой и радиола «Магнавокс». Больше почти ничего, квартира обставлена скупо, по-военному, только самое необходимое.

Она бросила куртку на спинку стула, сняла плечевую кобуру, повесила на крюк у двери. Расстегнула верхнюю пуговицу рубашки. Повернулась ко мне.

Я шагнул к ней. Поцелуй получился не мягким, не осторожным, не тем первым осторожным поцелуем, каким обычно начинаются такие вечера.

Сразу твердым, коротким, без лишних предисловий, как все, что она делала, прямо и без промедления. Ее руки скользнули на мою грудь, нашли галстук, потянули узел вниз. Галстук упал на пол, за ним последовал пиджак.

Мы прошли в спальню. Темно, только желтая полоса из гостиной через приоткрытую дверь. Николь легла на кровать и смотрела на меня снизу вверх, без смущения, без игры, просто ждала. Я лег рядом.

Ее кожа была теплая, гладкая, с запахом табака и чуть мускуса. Когда я провел ладонью по ее боку, от плеча вниз по талии к бедру, она тихо выдохнула и закрыла глаза. Не с показным возбуждением, не для меня, просто отпустила.

Потом она была активной, направляла, поворачивалась как хотела, брала мою руку и клала туда, куда нужно, без слов, только движением. Резкая, точная, без лишней нежности, но и без холода.

Я следовал за ней. Когда приблизился сладкий финал, дыхание стало быстрее, потом совсем коротким, она прикусила губу и запрокинула голову, пальцы сжали простыню.

После Николь лежала на спине, смотрела в потолок. Я лежал рядом. Мы оба молчали, и молчание не требовало разговора.

Потом она встала, нашла в темноте пачку сигарет «Салем» на тумбочке, закурила, подошла к открытому окну. В свете с улицы ее обнаженный силуэт четко виднелся на фоне окна, девушка просто стояла, курила и смотрела на реку. За окном виднелся мост Кеннеди в огнях, темный и широкий Потомак, далекие огни Виргинии.

– Откуда именно ты из Ричмонда? – спросил я.

– Западная часть. Отец служил в Форт-Ли. Мы переезжали каждые три года, но Ричмонд дольше всего.

– Поэтому на стрельбище с детства?

– Отец брал меня с восьми лет. Говорил, что женщина должна уметь за себя постоять. – Она затянулась, выдохнула в ночь. – Мать была против. Она хотела чтобы я учила фортепьяно.

– И что?

– Я умею и то и другое. На фортепьяно намного хуже.

Я смотрел на ее спину, на прямые плечи, на дым сигареты, уходящий в темноту за окном.

– Вашингтон не город, – сказала она. – Декорация. Все приезжают, делают что нужно и уезжают. Или остаются и тоже превращаются в декорацию.

– Ты останешься тут?

Она подумала.

– Пока интересно. Потом посмотрим.

Она докурила, затушила сигарету о подоконник, бросила окурок в ночь. Вернулась в кровать, легла рядом. Не прижималась, просто лежала рядом, плечо к плечу. Через несколько минут ее дыхание выровнялось.

Я смотрел в потолок. За окном шумел ночной Вашингтон. Изредка проезжала машина, луч фар скользил по потолку и уходил.

В начале второго зазвонил телефон на тумбочке. Резко, громко, как всегда звонят телефоны среди ночи.

Она сняла трубку мгновенно, как будто не спала.

– Фарр. – Слушала молча секунд пятнадцать. – Буду через двадцать минут.

Положила трубку. Встала. Оделась быстро и точно, без суеты, в темноте: брюки, рубашка, куртка. Подошла к двери, сняла с крюка плечевую кобуру со «Смит-Вессоном», надела. Взяла ключи.

Остановилась на секунду. Посмотрела на меня.

– Кофе на плите. Дверь захлопнется сама.

И ушла. Щелчок замка, шаги по лестнице, потом тишина.

Я лежал в темной чужой квартире и смотрел в потолок. В пепельнице на подоконнике лежал ее окурок. За окном шумела ночная река.

Глава 5
Подделка

Утро понедельника, начало девятого. Я прошел по коридору третьего этажа здания Гувера мимо секретарши Глории, кивнул ей, получил в ответ короткую улыбку и насладился запахом кофе «Максвелл Хаус» из ее чашки.

В приемной Томпсона горел верхний свет, длинные люминесцентные трубки под потолком гудели, как всегда, на полтона выше, чем нужно. За дверью с матовым стеклом, на котором золотыми буквами значилось «Р. Томпсон, начальник отдела расследований», сидел сам Томпсон.

Я постучал дважды и вошел, не дожидаясь ответа. За месяцы работы под началом Томпсона я усвоил правило, если дверь не заперта, значит, можно. Если заперта, значит, совещание или сигара.

Кабинет не менялся с июня, когда я впервые перешагнул этот порог. Тот же металлический стол «Стилкейс», тяжелый, серый, шестьдесят на тридцать дюймов, заваленный папками и документами.

Та же фотография директора Грея на стене, официальный портрет в рамке, заменивший портрет Гувера три месяца назад. На подоконнике пепельница из темного стекла, набитая окурками сигар, и радиоприемник «Зенит», выключенный. За окном сентябрьское небо над Пенсильвания-авеню, низкое и серое, и шум утреннего вашингтонского трафика: гудки, рев автобусных моторов, далекий вой сирены.

Томпсон стоял у окна спиной ко мне, глядя вниз на улицу. Костюм-тройка темно-синего цвета, карманные часы на цепочке тускло поблескивали в проеме жилетки.

На столе перед пустым стулом лежала тонкая картонная папка канцелярского образца, бежевая, с красной полосой по диагонали, что означало межведомственную корреспонденцию. Рядом с папкой незажженная сигара «Марканелла», вынутая из деревянного хьюмидора, но так и не поднесенная ко рту. Томпсон закуривал сигару, когда дело его заинтересовало. Незажженная сигара на столе означала, что он еще думает.

– Садись, Митчелл.

Он обернулся, сел в кресло, положил обе ладони на стол. Лицо суровое, морщины вокруг глаз глубже обычного, утренний свет никого не щадил.

– Это пришло в пятницу из «Иммиграционной и натурализационной службы». – Он кивнул на папку. – Курьером. С пометкой «для сведения ФБР».

Я потянулся к папке, но Томпсон накрыл ее ладонью.

– Сначала послушай. Трое иностранцев, или не иностранцев, черт их разберет, въехали в Соединенные Штаты за последние полтора года. Все трое по американским паспортам. Документы на вид безупречные. Зеленая обложка, печати, фотография, подпись, все на месте. «Иммиграционная служба» пропустила их без вопросов.

Он помолчал, постукивая указательным пальцем по папке.

– Один из этих троих, некий Томас Уилки, на прошлой неделе засветился в Балтиморе. Мелкое мошенничество, пытался обналичить поддельный чек в отделении «Мэриленд Нэшнл Бэнк» на Чарльз-стрит. Полиция задержала, проверила документы. Паспорт вроде настоящий. Но детектив из балтиморского управления оказался дотошным малым, позвонил в «Бюро записей актов гражданского состояния» в Кливленде, штат Огайо, откуда по документам родом этот Уилки. И обнаружил, что настоящий Томас Эдвард Уилки родился четырнадцатого марта тысяча девятьсот сорок третьего года в клинике «Сент-Винсент Чэрити» и скончался двадцать восьмого ноября того же года. Восьми месяцев от роду. Пневмония.

Томпсон убрал ладонь с папки и откинулся в кресле.

– «Иммиграционная служба» говорит, что это их дело. Люди въехали через границу, нарушение иммиграционного законодательства. Они хотят заниматься этим сами.

Он сделал паузу. Поднял незажженную сигару, покрутил между пальцами и положил обратно.

– Я говорю, что это наша юрисдикция. Паспорт федеральный документ. Выдается Государственным департаментом Соединенных Штатов. Подделка или мошенническое получение американского паспорта это статья восемнадцать Свода законов, параграф пятьсот сорок три. До десяти лет. Это не иммиграционное правонарушение. Это преступление против Соединенных Штатов.

Я открыл папку. Сверху лежала фотокопия паспорта Уилки, серая, зернистая, по краям темные полосы от неплотно прижатой крышки.

На снимке мужчина лет тридцати с небольшим. Правильные черты, аккуратная стрижка, ничем не примечательное лицо.

Данные на страничке: Томас Эдвард Уилки, дата рождения четырнадцатое марта тысяча девятьсот сорок третьего, место рождения Кливленд, Огайо. Паспорт выдан в тысяча девятьсот семидесятом году. Номер, серия, подпись. Все выглядело ровно так, как должно.

Под фотокопией паспорта машинописная справка из балтиморской полиции, три страницы на тонкой бумаге через копирку, буквы на третьем экземпляре едва читались. Протокол задержания.

Далее телетайп из «Иммиграционной и натурализационной службы» в Вашингтоне, короткий, на бланке с орлом. Суть, что в ходе проверки установлено, что еще два паспорта вызывают сомнения, оба получены на основании свидетельств о рождении лиц, чья дальнейшая судьба не прослеживается в документах.

Предположительно все три паспорта получены одним методом. Имена двух других: Дэвид Рэндалл Хоу и Уильям Джозеф Кларк.

Я перелистнул страницу. Еще одна фотокопия, свидетельство о рождении Уилки. Стандартный бланк штата Огайо, заполненный от руки чернилами.

Имя матери, имя отца, дата, номер записи. Документ подлинный, это не подделка свидетельства.

Человек действительно получил оригинал свидетельства о рождении из архива. И действительно подал заявление на паспорт, приложив это свидетельство как доказательство гражданства. Все абсолютно законно, кроме одного, человек, указанный в свидетельстве, умер двадцать семь лет назад.

Я мгновенно понял всю схему. Я знал ее название, знал ее историю и знал, почему она работает.

В архивах «Бюро записей актов гражданского состояния» рождение регистрируется в одном реестре, смерть в другом. Эти реестры не связаны между собой.

Никто не ставит пометку в записи о рождении, когда человек умирает. Достаточно пойти на любое кладбище, найти надгробие ребенка, родившегося примерно в том же году, что и ты, записать имя и дату, и запросить копию свидетельства о рождении по почте.

Большинство штатов выдают копии свидетельств по простому письменному запросу, без проверки личности, без вопросов. Три доллара и конверт с маркой. Через две недели у тебя в руках подлинный документ на имя мертвого ребенка.

Дальше заявление на номер социального страхования, потом получить водительские права, потом паспорт. Каждый следующий документ опирается на предыдущий, и каждый настоящий. Фальшива только личность.

В двадцать первом веке эту технику называли «легенда мертвого младенца». Спецслужбы по всему миру пользовались ей десятилетиями, пока компьютерные базы данных не начали перекрестную проверку записей о рождении и смерти.

В тысяча девятьсот семьдесят втором году никаких компьютерных баз не существовало. Перекрестных проверок не существовало. Само понятие такой схемы еще не сформулировано ни в одном учебнике, ни в одном руководстве для следователей.

Я, разумеется, ничего подобного не произнес. Закрыл папку. Посмотрел на Томпсона.

– Понял, сэр. Когда ехать в Балтимор?

Томпсон поднял бровь.

– Ты прочитал это за две минуты и уже готов ехать?

– Схема ясна. Кто-то берет свидетельство о рождении умершего ребенка и строит на нем новую личность. Паспорт подлинный, документы подлинные, фальшивка только человек. Вопрос не в одном Уилки. Вопрос в том, кто делает эти документы. Один человек сам для себя, или мастерская, ставящая производство на поток.

Томпсон несколько секунд молча смотрел на меня. Потом взял сигару и сунул в рот, не зажигая, просто держа зубами. Это означало переход от размышления к решению.

– Сначала посмотри на документ, – сказал он. – Настоящий документ, не фотокопию. Паспорт Уилки лежит в хранилище балтиморской полиции. Свидетельство о рождении там же. Я хочу, чтобы ты руками потрогал бумагу, посмотрел печати, чернила, фотографию. Потом расскажешь мне, что увидел. И тогда решим, сколько людей тебе нужно и какой масштаб у дела.

– Понял.

– И еще, Митчелл. – Он достал спичечный коробок «Огайо Блу Тип» из ящика стола, чиркнул спичкой, поднес к сигаре. Первая затяжка, медленная, густая, дым поплыл к потолку и лег вдоль люминесцентных ламп голубоватым слоем. – «Иммиграционная служба» не в восторге. Они считают, что мы лезем на чужую территорию. Им позвонят из канцелярии Крейга сегодня к обеду. Но пока будешь в Балтиморе, веди себя вежливо. Нам не нужна межведомственная война из-за одного задержанного жулика.

Я встал, забрал папку.

– Еще одно, – добавил Томпсон, не глядя на меня, разглядывая тлеющий кончик сигары. – Трое это те, кого мы нашли. Сколько таких еще ходит по стране с чужими именами, никто не знает. Подумай об этом по дороге.

Я подумал. Ответ – их сотни. Может быть, тысячи.

Пока архивы о рождении и смерти хранятся в разных папках и на разных полках, пока клерк в окошке выдает копию свидетельства любому, кто заплатит три доллара, мертвые дети будут жить на бумаге.

Менять это придется на уровне системы, на уровне всех пятидесяти штатов, и это займет годы. А пока есть только один задержанный в Балтиморе и два имени в телетайпе. Этого хватит для начала.

Я вышел из кабинета Томпсона, прошел по коридору к лестнице. Из-за приоткрытой двери конференц-зала доносился стук печатной машинки, кто-то из агентов энергично бил по клавишам «Ройал Квайет Де Люкс», и звук отдавался в коридоре ритмичным металлическим щелканьем. За окном на Пенсильвания-авеню проехал городской автобус, желто-зеленый, маршрута «Тридцать два-Джорджтаун», и в стекла ударил низкий рокот дизеля.

В подвале у Дороти можно проверить, нет ли в базе перфокарт чего-нибудь похожего, случаев, когда у задержанных обнаруживались документы на имена мертвых людей. Может быть, компьютер найдет совпадения, о которых никто не подозревает. Но сначала Балтимор. Сначала руками потрогать бумагу.

Впрочем, почему бы не подготовиться? Я отправился в лабораторию.

Лестница в подвал начиналась за пожарной дверью в конце коридора первого этажа. Бетонные ступени, стены выкрашены масляной краской казенного зеленого цвета, на каждом пролете плафон в металлической решетке.

Воздух менялся на полпути вниз, сверху табак, кофе и бумажная пыль, снизу химия. Формалин, спирт, что-то едкое и сладковатое, к чему привыкаешь через пять минут и перестаешь замечать.

Лаборатория занимала теперь три комнаты в подвальном крыле. Дверь без таблички только номер «В-12» и замок, к которому подходил отдельный ключ. Я постучал, услышал короткое «да» и вошел.

Здесь как всегда перестановка, Чен любит менять порядок в лаборатории, считает, что это помогает мыслить творчески. Главная комната длинная, узкая, без окон. Потолочные лампы дневного света давали ровное белое освещение, от которого все казалось немного плоским, как на фотографии.

Вдоль левой стены рабочий стол с двумя микроскопами, бинокулярный стереомикроскоп «Бауш энд Ломб» серии «Стереозум» с диапазоном увеличения от семи до тридцати крат и старый сравнительный микроскоп «Лейтц» с раздвоенным окуляром, позволяющий рассматривать два объекта одновременно в разделенном поле зрения.

Рядом ультрафиолетовая лампа на штативе, коробка с предметными стеклами, набор пинцетов в кожаном чехле, бутылки с реактивами на полке, расставленные по алфавиту. На правой стене шкаф с картотекой образцов и стеллаж с каталогами, справочники по типам бумаги, по составу чернил, по маркам типографской краски. В дальнем углу громоздился газовый хроматограф «Перкин-Элмер 900», прибор размером с небольшой письменный стол, обвешанный трубками и датчиками.

Чен сидел за стереомикроскопом, склонившись к окулярам. Белый лабораторный халат поверх бледно-голубой рубашки и темного галстука. Тонкие пальцы медленно поворачивали ручку фокусировки. Очки в тонкой оправе сдвинуты на лоб, при работе с микроскопом они мешали.

Рядом с ним за вторым столом сидела молодая женщина лет двадцати четырех-двадцати пяти, невысокая, волосы собраны в хвост на затылке. Тоже в белом халате, чуть великоватом в плечах, халат явно выдан со склада и подогнан кое-как.

Перед ней деревянный штатив с предметными стеклами и открытая коробка с чистыми покровными стеклышками. Она размечала стекла тушью, тонкая кисточка, номер, дата, инициалы, и раскладывала размеченные стекла в картонный лоток с ячейками, плотно, одно к одному. Работала аккуратно, не торопясь, каждое стекло ложилось точно в ячейку с мягким стеклянным щелчком.

Когда я вошел, Чен поднял голову от окуляров. Посмотрел на меня, потом на папку в моих руках, потом снова на меня. Девушка тоже подняла глаза, слегка выпрямилась на стуле и машинально поправила хвост свободной рукой.

Движение быстрое, едва заметное. Я заметил, но не подал вида.

– Митчелл, – сказал Чен. Не вопрос, не приветствие. Констатация. Так он обращался ко всем, фамилия, ровный тон, минимум лишних слов.

– Чен. – Я положил папку на край стола, подальше от микроскопа и реактивов. – Новое дело. Поддельные паспорта. Точнее, паспорта подлинные, а люди нет.

Чен чуть приподнял бровь. Для него это означало высшую степень интереса.

– Ты ведь помнишь Эмили? – сказал он, кивнув на девушку. – Стажер из «Джорджтаунского университета». Кафедра химии. Проходит практику в нашей лаборатории.

Эмили коротко кивнула мне:

– Здравствуйте, агент Митчелл.