Текст книги "Криминалист 6 (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

Глава 7
Оригинал

Я спустился в подвал в восемь утра, с конвертом из Балтимора и тремя архивными паспортами, полученными в отделе документации. Три экземпляра, тысяча девятьсот шестьдесят восьмого, шестьдесят девятого и семидесятого годов выдачи. Три разных клерка, три разных подписи, три образца нормального, живого почерка для сравнения.

Чен уже работал. Халат застегнут на все пуговицы, очки сдвинуты на лоб, руки в белых хлопковых перчатках.

На столе перед ним стоял другой микроскоп, не тот «Бауш энд Ломб», на котором он рассматривал фотокопию два дня назад. Этот крупнее, тяжелее, с массивной черной станиной и двумя окулярами на изогнутых трубках.

«Карл Цейсс», западногерманское производство, модель «Стандарт», бинокулярный, с регулируемым увеличением от шести до сорока крат. Настоящий инструмент, не полевая лупа. Рядом на столе набор покровных стекол, миллиметровая линейка, карандаш и чистый лабораторный журнал в черном коленкоровом переплете.

Эмили сидела за вторым столом. Сегодня хвост перехвачен резинкой аккуратнее, чем в прошлый раз, и халат подогнан, видимо, ушила сама. Перед ней лежал открытый блокнот с записями, ровный мелкий почерк, поля расчерчены карандашом. Она подняла глаза, когда я вошел, и коротко кивнула.

– Привез? – спросил Чен.

– Привез.

Я вскрыл конверт и достал паспорт, тот самый, балтиморский, с зеленой обложкой и штампами Хитроу и Франкфурта. Чен принял документ кончиками пальцев, за самый край обложки, и положил на предметный столик микроскопа.

Раскрыл на странице данных. Подвел объектив, выбрал малое увеличение, шестикратное, и склонился к окулярам.

Секунд тридцать стояла мертвая тишина. Слышно только гудение люминесцентных ламп и щелчки барабана увеличения, когда Чен переключил на двенадцатикратное. Потом еще щелчок, уже двадцатикратное увеличение. Он рассматривал подпись клерка в нижнем правом углу.

– Эмили, – сказал он, не отрываясь от окуляров. – Подойди.

Она встала, подошла, стала рядом. Чен отодвинулся, уступая место.

– Посмотри на росчерк. Вся длина, от начала до конца. Обрати внимание на линию. Не на форму букв, а на саму линию, на ее фактуру.

Эмили прильнула к окулярам. Смотрела долго. Потом выпрямилась.

– Вибрация, – сказала она. – По всей длине. Очень мелкая, очень равномерная. Как рябь на воде.

– Опиши точнее.

Она снова наклонилась к микроскопу.

– Амплитуда одинаковая на каждом участке. Частота тоже. Нет случайных всплесков, нет затухания к концу строки. Как будто… – Она помолчала, подбирая слово. – Как будто линию провели по трафарету. Или с помощью какого-то направляющего приспособления.

Чен кивнул. Одобрение выразилось в том, что он не стал поправлять, значит, наблюдение верное. Он повернулся ко мне и заговорил ровным тоном, как на лекции:

– Когда человек расписывается, мышцы кисти и пальцев работают с разной скоростью и разной нагрузкой на каждом участке. В начале росчерка рука ускоряется, в середине выходит на крейсерскую скорость, к концу замедляется. Непроизвольные колебания пера, то, что мы называем физиологическим тремором, на каждом из этих участков различаются, разная амплитуда, разная частота. Это нормально, это неизбежно. – Он указал карандашом на паспорт Уилки. – Здесь колебания абсолютно однородны. Амплитуда приблизительно три тысячных дюйма. Частота около двенадцати циклов на дюйм. Одинаково в начале, середине и конце. Рука так не работает. Так работает механизм.

– Пантограф? – спросил я.

– Пантограф или подобное устройство. Принцип один, оператор ведет стилус по увеличенному шаблону, и через систему рычагов перо на рабочей поверхности воспроизводит движение в уменьшенном масштабе. Колебания, которые видит Эмили, это люфт в шарнирных соединениях рычагов. Он постоянный, потому что определяется зазорами в механизме, а не физиологией руки. Каждый пантограф дает уникальный рисунок вибрации, как отпечаток пальца, только металлический.

Я выложил на стол три архивных паспорта.

– Можешь сравнить? Три настоящих подписи клерков, против подписи на паспорте Уилки.

– Эмили, – снова сказал Чен.

Она поняла без объяснений. Взяла первый архивный паспорт, раскрыла, положила на предметный столик вместо паспорта Уилки.

Склонилась к окулярам. Через минуту рассмотрела второй. Потом третий. После каждого осмотра записывала наблюдения в блокнот, двумя-тремя строками, коротко.

Я видел через ее плечо записи: «Образец 1, подп. клерка, амплитуда колебаний нерегулярная, затухает к концу, пиковые значения в точках смены направления. Образец 2 аналогично, более крупный размах, вероятно старший по возрасту человек. Образец 3 – минимальные колебания, ровный почерк, но затухание к концу присутствует.»

Сорок минут на все три. Чен проверил каждый ее вывод, заглянув в окуляры после нее. Ни разу не поправил. Потом выпрямился и сказал:

– Все три архивных подписи органические. Разброс параметров случайный, индивидуальный для каждого клерка. Подпись на паспорте Уилки механическая. Это не кустарь с чернильницей и дрожащей рукой. Это мастерская с оборудованием. Пантограф, набор шаблонов, чертежный стол. Это сделал человек, способный достать или построить такой инструмент.

Я записал. Потом сказал:

– Мне нужно еще кое-что. Печать паспортного бюро на странице данных. Можешь определить состав чернил?

Чен посмотрел на меня, потом на печать, круглый фиолетовый оттиск справа от фотографии. Стандартная печать «Паспортного бюро, Государственный департамент».

– Для точного анализа нужен соскоб, – сказал он. – Микроскопический. Скальпелем, с самого края, где видно утолщение чернильного слоя. Полквадратного миллиметра хватит.

– Делай.

Чен взял скальпель из набора, тонкий, как хирургический, с лезвием номер одиннадцать, остро заточенным. Навел микроскоп на край печати. Одним движением, коротким, точным, почти незаметным, снял с поверхности бумаги крошечный фрагмент чернильной пленки.

Перенес на предметное стекло кончиком пинцета. Стекло отправилось в держатель прибора у дальней стены, инфракрасного спектрофотометра «Перкин-Элмер», модель 621, с решеточным монохроматором.

Прибор занимал полстола, корпус бежевого металла, шкала длин волн за стеклянным окошком, самописец с рулоном миллиметровой бумаги и тонким пером. Чен включил питание, прибор загудел, стрелка самописца дрогнула и замерла.

Прогрев занял пять минут. Потом Чен установил образец, задал диапазон сканирования и нажал кнопку пуска.

Самописец ожил. Перо медленно поползло по бумаге, вычерчивая спектральную кривую, ряд пиков и впадин, каждый из которых соответствовал определенной химической связи в составе чернил.

Бумажная лента ползла со скоростью полдюйма в минуту. Чен стоял рядом, наблюдая за пиками. Эмили подошла и встала чуть позади, не мешая, но видя ленту.

Полный спектр занял двадцать пять минут. Чен оторвал ленту, разложил на столе, взял линейку и карандаш. Отметил основные пики, надписал длины волн.

– Хромат свинца присутствует, – сказал он. – Стандартный пигмент для государственных печатей. Берлинская лазурь тоже есть. Связующее звено льняное масло. Все компоненты правильные.

– Но?

Чен посмотрел на ленту еще раз. Потом достал из шкафа другую ленту, архивную, с надписью карандашом: «Эталон, печать Госдепартамента, серия 1970». Положил рядом.

Две кривые шли параллельно, одна под другой. Основные пики совпадали. Но в области длин волн между девятьюстами и тысячей ста обратных сантиметров, там, где поглощали хроматы, высота пиков отличалась.

– Соотношение хромата свинца к берлинской лазури, – сказал Чен. – В государственном стандарте сорок семь к двадцати трем, плюс-минус полпроцента. Заводское смешивание на «Бюро гравировки и печати» дает идеальную повторяемость. Здесь же сорок три к двадцати пяти. Расхождение около четырех процентов по хромату.

Эмили стояла, глядя на ленты. Потом сказала негромко:

– Это значит, кто-то смешивал состав вручную? По памяти или по рецепту?

Чен повернулся к ней:

– По рецепту. Очень хорошему рецепту. Четыре процента это ничтожная погрешность. Вслепую, без спектрофотометра, такую точность не достичь. Тот, кто смешивал, знал формулу и работал аккуратно. Но заводского оборудования не имел, ручное смешивание всегда дает разброс, и четыре процента укладываются ровно в диапазон ручной работы.

– Профессиональный полиграфист, – сказал я. – Знает рецептуру государственных чернил. Имеет доступ к компонентам, хромат свинца, берлинская лазурь, льняное масло. Имеет пантограф для копирования подписей. Возможно это бывший сотрудник «Бюро гравировки и печати» или типографии, выполняющей государственные заказы.

Чен промолчал. Он не делал выводов за пределами лабораторных данных, это как раз и ценно. Я записал результат в блокнот, поблагодарил обоих и ушел, забрав паспорт Уилки обратно в конверт. Архивные паспорта оставил, Чен хотел провести дополнительное сравнение бумаги на просвет и зафиксировать все в лабораторном журнале.

На третьем этаже пахло кофе, табаком и тонером от копировального аппарата в конце коридора. Я сел за стол, положил перед собой блокнот с тремя колонками: «Штат», «Номер загса», «Результат». Снял трубку телефона, набрал ноль.

– Коммутатор ФБР, – ответил женский голос.

– Межгород, пожалуйста. Кливленд, Огайо. «Бюро записей актов гражданского состояния» округа Кайахога.

– Одну минуту, агент.

Щелчок. Тишина. Потом раздались длинные гудки, далекие, с характерным эхом межгородской линии. Пауза. Снова гудки. Прошла минута, потом две. На третьей послышался щелчок соединения.

– «Бюро записей», Кайахога-каунти.

– Доброе утро. Специальный агент Итан Митчелл, Федеральное бюро расследований, Вашингтон. Мне нужно поговорить с заведующим архивом.

Пауза.

– С заведующим? По какому вопросу?

– Федеральное расследование. Мошенничество с документами.

Еще одна пауза, потом звук, с каким трубку кладут на стол, шаги, отдаленный женский голос: «Мистер Новак, вас… из ФБР…» Минута ожидания. Шуршание.

– Новак слушает.

– Мистер Новак, агент Митчелл, ФБР. У меня к вам вопрос, на первый взгляд необычный. Запрашивал ли кто-нибудь в последние два года повторные копии свидетельств о рождении лиц, родившихся между тысяча девятьсот тридцатым и пятидесятым годами и умерших в младенческом возрасте, до одного года?

Тишина.

– Извините, агент, я не уверен, что правильно понял. Вы спрашиваете про свидетельства о рождении… мертвых детей?

– Именно. Меня интересует не само свидетельство, а факт запроса. Кто приходил или присылал письмо с просьбой выдать копию. Имя заявителя, дата, форма обращения, лично, по почте, через адвоката.

– Хм. – Новак помолчал. – Мы выдаем около четырехсот копий в месяц. За два года это почти десять тысяч документов. Большинство запросов почтовые. Мы не проверяем, жив ли указанный в свидетельстве человек. Мы проверяем только наличие записи в реестре. Если запись есть, выдаем копию. Три доллара, конверт с обратным адресом.

– Я понимаю, мистер Новак. Но ведете ли вы журнал выдачи? Запись о том, кто запросил, на чье имя и когда?

– Ведем. Книга регистрации, рукописная. По месяцам. Но в ней только имя заявителя и имя, указанное в свидетельстве. Нет графы «жив или мертв». Чтобы найти то, что вы ищете, мне пришлось бы вручную сверять каждый запрос с реестром смертей. За два года. Десять тысяч запросов.

– Я не прошу сверять все десять тысяч, – сказал я. – Начните с тысяча девятьсот сорок третьего года рождения. Конкретно. Все выданные за последние два года копии свидетельств о рождении людей, родившихся в сорок третьем. Потом проверьте, есть ли среди них записи о смерти в том же году или в сорок четвертом.

– Это… сужает зону поиска. – Новак задумался. – Сорок третий год это тысяча двести, может полторы тысячи записей о рождении в округе. Запросов на повторные копии за два года, ну, может, сорок-пятьдесят. Проверить их в реестре смертей… – Он прикинул. – Дня два работы. Может три.

– Мистер Новак, это федеральное расследование. ФБР ценит помощь.

– Понимаю. Оставьте номер, я перезвоню, когда закончу.

Я продиктовал номер и повесил трубку. В блокноте появилась первая строка: «Кайахога-каунти, Огайо. Новак. Обещал проверить. 2–3 дня.»

Снова ноль. Снова коммутатор.

– Межгород, пожалуйста. Колумбус, Огайо. «Бюро записей» округа Франклин.

Ожидание. Семь минут. Потом снова соединение, секретарь, переключение, ожидание, другой секретарь, снова переключение. Наконец голос заведующей, миссис Патрисия Хендерсон, усталый, но деловой.

Тот же вопрос. Тот же удивленный ответ: «Свидетельства мертвых детей? Зачем?» Я объяснил, коротко, без лишних подробностей. Мошенничество с паспортами, федеральное дело, нужна информация. Хендерсон оказалась практичнее Новака:

– У нас с прошлого года индексные карточки на все запросы. По алфавиту, по дате. Если пришлете конкретные имена, проверю за день. Все запросы за два года, это дольше, но попробую.

– Пока нужно проверить только одно имя. Томас Эдвард Уилки, дата рождения четырнадцатое марта тысяча девятьсот сорок третьего. Запрашивали ли копию в вашем бюро?

Шуршание бумаги, стук выдвигаемого ящика.

– Минуту… – Пауза. – Нет. Уилки не проходит. Но он и не ваш, Кливленд, это округ Кайахога, не Франклин.

– Я знаю. Проверяю все округа. Мастер мог запрашивать свидетельства в разных местах.

– Мастер?

– Тот, кто организует получение документов. Возможно, один и тот же человек.

– Понятно. Ладно, агент, я посмотрю выдачу за последние два года. Если найду запросы на рождение в тридцатые-сороковые с совпадениями в реестре смертей, то позвоню.

Второй звонок наконец готов. В блокноте я записал: «Франклин-каунти, Огайо. Хендерсон. Проверит. Карточная система.»

Третий звонок в Аллегейни-каунти, Пенсильвания. Питтсбург. Соединение заняло одиннадцать минут, коммутатор дважды сбрасывал, один раз попал на жилой номер, старушка с акцентом переспросила: «ФБР? У меня тут только кошки…»

На четвертой попытке я наконец получил нужный номер. Заведующий, некий Марвин Голдберг, выслушал вопрос и рассмеялся:

– Агент, у нас полмиллиона записей о рождении за двадцать лет. Журнал выдачи на сорок томов, рукописных. Штат четыре человека. Пришлите официальный запрос на бланке, с номером дела и подписью начальника. Без бумаги я палец о палец не ударю.

– Мистер Голдберг, дело срочное.

– У всех срочное. У меня тут очередь из двадцати человек на выдачу, живых, настоящих, стоят у окошка. Бумагу пришлете, тогда займемся.

Он бросил трубку. В блокноте появилась запись: «Аллегейни, Пенсильвания. Голдберг. Отказ без офиц. запроса.»

Четвертый звонок в Филадельфию, округ Делавэр. Двадцать минут ожидания на линии, коммутатор перегружен, межгородские линии заняты.

Когда наконец соединили, секретарь переключила на заместителя, заместитель на архивариуса, архивариус обратно на секретаря. Замкнутый круг.

На третьем заходе я попросил секретаря записать вопрос и номер для обратного звонка. Она записала, пообещала передать. В блокноте: «Делавэр-каунти, Пенсильвания. Не дозвонился. Обратный звонок.»

Пятый в Балтимор, Мэриленд. Шестой в Гаррисберг. Седьмой в Трентон, Нью-Джерси. Восьмой это Уилмингтон, Делавэр. Девятый, десятый, одиннадцатый, двенадцатый, тринадцатый…

К четырем часам дня стакан с кофе стоял на столе остывший, нетронутый. Блокнот заполнен на две страницы.

Тринадцать звонков. Шесть обещаний проверить журналы и перезвонить. Три категоричных отказа без официального запроса на бланке ФБР. Четыре просто вежливое «пришлите письмо».

Ни один клерк ни в одном загсе ни разу в жизни не получал подобного вопроса. Сама идея, что кто-то может запрашивать свидетельства о рождении мертвых детей целенаправленно, казалась им абсурдной.

Одна женщина в Гаррисберге спросила: «Агент, а зачем вообще кому-то свидетельство мертвого ребенка?» Я ответил: «Чтобы стать этим ребенком, мэм.» Она помолчала и сказала: «Господи Иисусе.»

Я выдвинул ящик стола, достал четыре чистых бланка ФБР, стандартные, с шапкой «Федеральное бюро расследований, Министерство юстиции Соединенных Штатов», номером дела и линией для подписи. Напечатал четыре официальных запроса на «Ройал Квайет Де Люкс», одинаковых по существу, различающихся адресатом.

Через копирку, по два экземпляра каждого. Подписал. Отнес Джерри Коллинзу, он сидел в конце кабинета, за столом, заваленным папками, толстые очки сползли на кончик носа.

Джерри взял запросы, не глядя вложил в конверты, проштамповал адресным штампом, рассортировал по стопкам исходящей почты. Все за полторы минуты, не произнеся ни слова. Скорость, с которой Джерри обрабатывал бумагу, давно перестала удивлять кого-либо в отделе.

– Спасибо, Джерри.

Он кивнул, не отрываясь от очередного отчета, и пальцы снова застучали по клавишам, ровно, без пауз, как телеграфный аппарат.

Я вернулся в кабинет. На столе лежала стопка розовых листков с записями пропущенных звонков, Глория оставила за время моего отсутствия.

Ни одного от загсов, еще рано, ответы придут через два-три дня, если придут вообще. Один листок от Донована из Балтимора: «Задержанный Уилки встретился с адвокатом. Адвокат Леонард Фишер, частная практика, Балтимор. Просит о встрече с ведущим агентом.»

Это хорошо. Адвокат означает переговоры. Переговоры означают, что задержанный готов разговаривать, пусть и через посредника.

Фишер из Балтимора не назначенный государственный защитник, а частный адвокат. Значит, кто-то ему платит. Кто-то позвонил Фишеру и нанял его для Уилки. Этот «кто-то» еще одна ниточка.

Дэйв заглянул в кабинет в пять минут шестого. Галстук ослаблен, рукава рубашки закатаны до локтей, в руке бумажный стаканчик из автомата в комнате отдыха. Посмотрел на мой стол, на блокнот, испещренный записями, четыре черновика писем, пачка розовых листков, остывший кофе.

– Ты весь день звонил в загсы? – спросил он.

– Да.

Дэйв посмотрел на меня секунду, качнул головой.

– Как у тебя уши не отвалились.

Я промолчал. Уши на месте. А вот ответов пока нет.

Тринадцать звонков, шесть обещаний и четыре письма. Бюрократическая машина тысяча девятьсот семьдесят второго года работает на скорости бумаги и почтовой марки.

Ни электронной почты, ни общей базы данных, ни единого реестра. Пятьдесят штатов, тысячи округов, десятки тысяч архивов, и каждый живет сам по себе, за запертой дверью, с рукописным журналом выдачи и клерком, которому никто никогда не объяснял, зачем сверять рождение со смертью.

Именно в этом зиянии, между одной картотекой и другой, между рождением и смертью, между штатом и штатом, и прятались мертвые дети, ставшие живыми людьми. Закрыть этот разрыв можно единственным способом, компьютером. Единой базой, связывающей все реестры.

В двадцать первом веке такая система существует, и схема «мертвого младенца» давно уже забыта. В тысяча девятьсот семьдесят втором эта система в самом разгаре. Я положил блокнот в ящик стола, выключил настольную лампу, надел пиджак и пошел домой.

Глава 8
Лев

В четверг я снова поехал в Балтимор. На этот раз один, Дэйв остался в Вашингтоне, работал по спискам типографий. Адвокат Фишер позвонил накануне вечером и сказал, что клиент готов к разговору. Условия: присутствие адвоката, никаких записей на магнитофон, содействие прокурора по вопросу иммиграционного статуса.

Федеральное здание на Хопкинс-плейс встретило меня утренним гулом, гудением лифтов, шарканьем шагов и непрерывным хлопаньем дверей. На втором этаже, в комнате для допросов, за столом сидел Уилки, или кем бы он ни оказался на самом деле, в той же белой рубашке без галстука, только теперь чисто выбритый и причесанный.

Рядом находился Леонард Фишер, невысокий, лысеющий, в коричневом костюме и галстуке с узором «пейсли», портфель из свиной кожи раскрыт на коленях. Фишер пожал мне руку сухой ладонью и сразу перешел к делу:

– Мой клиент готов рассказать об обстоятельствах получения документа. Взамен мы рассчитываем на письменное подтверждение от прокурора о том, что сотрудничество будет учтено при определении меры наказания. Мы также просим рассмотреть возможность замены тюремного срока на депортацию с запретом въезда.

– Я передам вашу просьбу прокурору, – сказал я. – Но для начала мне нужно услышать, что именно ваш клиент может рассказать.

Фишер кивнул клиенту. Тот молчал несколько секунд, глядя на стол. Потом заговорил, негромко, ровно, на том же безакцентном английском.

Только теперь, когда он произносил более длинные фразы, я различил легкий призвук в гласных. Не среднезападный, восточноевропейский. Польский или чешский, трудно определить точнее.

– Я приехал в Штаты в шестьдесят девятом. По туристической визе. Из Канады. В Канаду попал из Европы. Детали неважны. Виза истекла, я остался. Нелегально. Работал на стройках, на фермах, везде, где платили наличными и не спрашивали бумаги. Через два года знакомый из польской общины в Балтиморе сказал мне, что есть человек, через которого можно получить американские документы. Настоящие. Не подделку, а настоящий паспорт.

– Имя знакомого? – спросил я.

– Стефан Ковальский. Работал в порту. Я не знаю, жив ли он. Мы больше не поддерживали связь.

– Дальше.

– Ковальский свел меня с человеком в баре. «Ред Аукс», на Ист-Балтимор-стрит. Знаете район? Между Бродвеем и Хайленд-авеню. Бывший еврейский квартал, сейчас там кто угодно, поляки, итальянцы, чернокожие. Бар на углу, красная вывеска, пиво «Нэшнл Боемиэн» в бочках.

Я знал этот район. Ист-Балтимор-стрит в тысяча девятьсот семьдесят втором это длинная полоса от даунтауна до Хайлендтауна. Там стрип-клубы, дешевые бары, ломбарды, обувные мастерские и похоронные бюро.

Когда-то центр еврейской жизни Балтимора составляли синагоги, мастерские, кошерные лавки на каждом углу. К семидесятым большинство еврейских семей переехали на северо-запад, в Пайксвилл и Оуингс-Миллс, но старые вывески кое-где еще проступали под свежей краской, и несколько магазинов держались, портные, часовщики и ювелиры.

– Я пришел в «Ред Аукс» вечером, в пятницу, – продолжал Уилки. – Народу немного. Стойка, шесть столов, телевизор на стене, показывали бейсбол, «Ориолс» играли. Заказал пиво, сел у стойки. Через десять минут подошел человек. Лет пятьдесят, может чуть старше. Невысокий. Хорошо одет, не для этого бара, понимаете? Серый костюм, галстук, ботинки начищенные. Сел рядом, заказал виски. Потом заговорил с барменом на идише, не со мной, с барменом. Бармен ответил тоже на идише. Они поболтали минуту, посмеялись. Потом этот человек повернулся ко мне и сказал по-английски: «Стефан прислал вас?» Я кивнул. Он сказал: «Называйте меня Лев.»

– Лев, – повторил я. – Только Лев? Без фамилии?

– Без фамилии. Лев. Как лев. – Уилки чуть дернул уголком рта, не улыбка, а тень усмешки. – Он спросил, что мне нужно. Я сказал, документы. Он спросил, какие именно. Я сказал паспорт. Он кивнул и сказал, двести долларов задаток сейчас, восемьсот при получении. Итого тысяча. Наличными.

– Вы заплатили двести?

– Да. Прямо там, у стойки. Двумя купюрами по сто. Он убрал деньги во внутренний карман пиджака, не пересчитывая. Потом спросил мое настоящее имя, я соврал, разумеется. Попросил фотографию, две штуки, два на два дюйма, анфас, белый фон. Сказал, принесите на следующей неделе, оставьте бармену в конверте. Через неделю после этого заберите готовое у бармена. Все.

– Вы с ним больше не встречались?

– Нет. Через неделю принес фотографии в конверте, отдал бармену. Еще через неделю пришел снова, бармен дал мне конверт. Внутри паспорт и свидетельство о рождении. И записка «Восемьсот.» Я оставил деньги бармену. Все.

– Опишите «Льва» подробнее. Рост, вес, лицо, руки.

Уилки прикрыл глаза на секунду.

– Около пяти футов шести дюймов. Фунтов сто пятьдесят. Лысоватый, остатки волос седые, зачесаны назад. Лицо круглое, без морщин, розоватое. Очки в толстой оправе, черной. Я запомнил руки. Пальцы короткие, но подвижные. На указательном пальце правой руки мозоль. Как у человека, часто работающего с пером или инструментом. И на ногтях темные пятна. Чернила или краска, не смылись до конца.

Я записал все в блокнот.

– Этого достаточно на сегодня, – сказал Фишер, закрывая портфель.

Я вышел из допросной. В коридоре постоял минуту, глядя в окно на балтиморскую улицу, мокрый после ночного дождя асфальт, припаркованные машины, почтальон в синей куртке «Ю-Эс Мэйл» толкающий тележку мимо газетного киоска. Потом спустился на парковку, сел в «Форд», достал из бардачка складную карту Балтимора, «Рэнд Макнэлли», потрепанную, с масляным пятном на обложке.

Развернул на коленях, нашел Ист-Балтимор-стрит. Обвел карандашом участок между Бродвеем и Хайленд-авеню. Район, где сидел «Лев» за стойкой бара и пил виски под бейсбол «Ориолс». Район, откуда мертвые дети возвращались на бумагу живыми людьми.

Пора ехать обратно в Вашингтон.

Ответы пришли через три дня, не все, но достаточно.

Первым прибыл конверт из Кливленда, округ Кайахога. Мистер Новак сдержал слово.

Внутри рукописное письмо на бланке «Бюро записей» и приложение на трех страницах. Новак проверил выдачу за тысяча девятьсот семьдесят первый и семьдесят второй годы.

Среди запросов на повторные копии свидетельств о рождении лиц сорок третьего года рождения обнаружились четыре, для которых нашлись совпадения в реестре смертей. Четыре мертвых младенца, чьи свидетельства о рождении запросил один и тот же заявитель, некий Р. Штейн, обратный адрес «до востребования», Балтимор, Мэриленд. Все четыре запроса пришли в конвертах из одной и той же пачки, Новак обратил внимание, что номера на марках шли подряд.

Вторым пришел ответ из Колумбуса, округ Франклин. Миссис Хендерсон нашла два запроса с аналогичным профилем, свидетельства о рождении детей, умерших в младенчестве в сороковых годах, запрошенные по почте в семьдесят первом. Заявитель все тот же Р. Штейн, тот же обратный адрес.

Третьим я получил конверт из Хагерстауна, штат Мэриленд, округ Вашингтон. Клерк нашел один запрос: свидетельство мальчика, родившегося в тридцать девятом, умершего в сорок первом. Заявитель конечно же, Штейн. Балтимор.

Я разложил три письма на столе рядом с картой восточного побережья. Кливленд на северо-западе. Колумбус южнее, в центре Огайо. Хагерстаун это западный Мэриленд, на полпути между Питтсбургом и Балтимором.

Три точки. Если провести линии от каждой к Балтимору, получался треугольник, вершиной направленный на юго-восток, к Чесапикскому заливу.

Это не случайные поездки и не случайные загсы. Это маршрут, спланированный, методичный. Человек ездил по архивам штата за штатом, собирая мертвых детей, как грибник собирает грибы, спокойно, аккуратно, по проверенной тропе. И каждый раз возвращался в Балтимор.

Р. Штейн. Обратный адрес «до востребования». Ни один загс не попросил удостоверение личности, запросы приходили по почте, деньги прилагались, клерк выписывал копию и отправлял на указанный адрес. Три доллара за свидетельство. Три доллара за чужую жизнь.

Вечером того же дня в кабинет заглянул Дэйв. Он провел два дня на телефоне с совершенно другой стороны дела, и результат стоил ожидания. Дэйв сел на угол стола, положил перед собой машинописный лист и сказал:

– Я запросил через «Ассоциацию печатников Мэриленда» список типографий в Балтиморе и Вашингтоне, закупавших хромат свинца в семьдесят первом и семьдесят втором. Хромат свинца это пигмент, основа для государственных чернил. В обычной коммерческой печати он почти не используется, слишком дорого и токсично. Закупки идут через трех-четырех оптовых поставщиков на все Восточное побережье. Я позвонил каждому, попросил списки клиентов за два года. Два поставщика сразу изъявили готовность сотрудничать, третий потребовал официальный запрос.

Он пододвинул лист ко мне.

– Восемь предприятий. Три крупные типографии с государственными контрактами, печатают бланки для федеральных агентств. Две университетские лаборатории, закупают для исследований. Одна «Бюро гравировки и печати» в Вашингтоне, они сами производят паспортные чернила. Остались две коммерческих типографии.

Я прочитал список сверху вниз. Названия, адреса, объемы закупок. Первые шесть не привлекли внимания. А вот седьмая строка гласила:

«Балтимор Принт Сервис», 814 Норт-Чарльз-стрит, Балтимор, Мэриленд. Владелец Лев Кауфман. Закупка: хромат свинца, 2 фунта; берлинская лазурь, 1 фунт; льняное масло, 1 кварта. Август 1971.'

Я перечитал строку. Потом прочитал еще раз. Л. Кауфман. Лев Кауфман. Балтимор.

– Дэйв, – сказал я. – Ты только что назвал мне имя преступника.

Дэйв посмотрел на меня непонимающе. Потом посмотрел на список. Потом на мой блокнот, раскрытый на странице с записью из допросной: «Лев. Около 50 лет. 5 футов 6 дюймов, 150 фунтов. Бар „Ред Аукс“, Ист-Балтимор-стрит.»

– Лев, – сказал Дэйв медленно. – Лев Кауфман. Типография на Норт-Чарльз-стрит. Закупал хромат свинца и берлинскую лазурь. – Он помолчал. – Это те самые компоненты, что Чен нашел в чернилах печати?

– Те самые. В тех самых пропорциях. Плюс льняное масло как связующий элемент.

Дэйв откинулся на спинку стула.

– Два фунта хромата. Этого хватит, чтобы напечатать… сколько?

– Сотни печатей. Может быть, тысячи. Зависит от размера оттиска и толщины слоя.

На короткое время воцарилась тишина. За окном на Пенсильвания-авеню проехал грузовик, и стекла в раме чуть задрожали. Из комнаты отдыха в конце коридора доносился приглушенный звук радио, диктор читал вечерние новости, что-то про Вьетнам, что-то про предвыборные опросы.

– Нужен ордер на обыск? – спросил Дэйв.

– Рано. Сначала нужно проверить Кауфмана. Кто он, откуда, чем занимается, судимость, связи. И посмотреть на типографию снаружи. Не заходя. Пока мы не знаем, кто еще стоит за этим.

Дэйв кивнул.

– Завтра утром я позвоню в балтиморское отделение. Попрошу справку из «Бюро кредитных историй» и проверку по картотеке. Если Кауфман когда-нибудь задерживался хотя бы за превышение скорости, мы это узнаем.

Он встал и вернулся к своему столу. Я закрыл блокнот и посмотрел на карту, все еще разложенную на столе. Кливленд, Колумбус, Хагерстаун, три точки, и все стрелки ведут в Балтимор.

Восьмая строка в списке Дэйва, последняя типография, привлекла мое внимание только краем глаза: «Капитал Формс Инк.», Сильвер-Спринг, Мэриленд, закупка хромата свинца в небольшом количестве. Я отметил ее на всякий случай.

Но интуиция, если она вообще существует, говорила, что ответ уже лежит передо мной, в седьмой строке. Лев Кауфман. «Балтимор Принт Сервис». Норт-Чарльз-стрит.

Я выключил настольную лампу, убрал карту в ящик и пошел домой. Пончик, оставленный Дэйвом утром на краю стола, завернутый в бумажную салфетку, так и остался нетронутым. Я выбросил его в корзину и закрыл дверь кабинета.