Текст книги "Криминалист 6 (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

– Ривера чист, по картотеке не проходит. Ни задержаний, ни приводов, ни фотографий. Натурализованный гражданин, приехал из Понсе, Пуэрто-Рико, в пятьдесят третьем. Держит мелкую грузоперевозочную компанию, два фургона.

– А список сотрудников?

– IRS обработали запрос. Форма 941 за третий квартал семьдесят первого года, четыре сотрудника. Эмилио Ривера, владелец. Карлос Ривера, двадцать четыре года, водитель, видимо, сын. И еще двое, Р. Ортис, без расшифровки имени, указан как водитель, и Л. Сантьяго, указан как механик.

Вот оно.

Ортис и Сантьяго. Оба в списке сотрудников одной компании. Оба были на фургоне этой компании у склада в Анакостии в четыре утра. Оба в базе ФБР из-за задержаний на акциях пуэрториканского движения.

Юридическое лицо связывало их в одну цепочку. Но адреса проживания в налоговой форме 941 не указываются, только имена и номера социального страхования.

Адрес самой компании Тремонт-авеню, Бронкс, это в Нью-Йорке, а не в Вашингтоне. А бомба установлена в Вашингтоне, и люди, ее установившие, сейчас тоже находились в Вашингтоне.

– Последнее, – сказал я. – В форме 941 есть графа с адресами сотрудников?

– Нет. Только имена, SSN и суммы выплат. Для адресов нужна форма W-2, индивидуальная, и она хранится у работодателя, не в налоговой. Хотя постойте, минутку, у Ортиса тут указан дополнительный район проживания в Вашингтоне. Петворт.

Глава 19
Квинси-стрит

Ну наконец-то. Хотя бы что-то. Формы W-2 лежат в офисе Риверы в Бронксе, и чтобы их получить, нужен ордер на обыск офиса в Нью-Йорке, а это федеральный суд Южного округа, и даже при экстренном запросе получить его уйдут часы.

Так что точный адрес придется добывать другим путем. Не через бумаги. Хорошо, что мы знаем теперь примерный район поиска.

Остальные сотрудники нашего отдела уже работали параллельно. Пока я висел на телефоне в Министерстве труда, они делали то, что умели лучше всего, ходили по улицам и разговаривали с людьми.

Логика простая, трое подозреваемых еще находятся в Вашингтоне. Приехали из Нью-Йорка, на фургоне, в августе или сентябре, заранее, за месяц-два до операции.

Они должны были снять жилье в Вашингтоне. Где? Не в отеле, там нужна регистрация, документы.

Не в пригородах, это слишком далеко от центра, слишком заметны. В съемном жилье, за наличные, без договора. В районе, где хозяева не задают лишних вопросов.

В семьдесят втором году таких районов в Вашингтоне всего несколько: Адамс-Морган, Колумбия-Хайтс, Маунт-Плезант, Петворт и Шоу. Смешанное население, там чернокожие, латиноамериканцы, иммигранты из Центральной Америки и стран Карибского бассейна.

Много таунхаусов, разделенных на квартиры, сдающихся поэтажно или покомнатно. Хозяева в основном пожилые, сами живущие наверху, сдающие нижние этажи за наличные, без лишних формальностей, без проверки документов. В этих районах трое латиноамериканцев с нью-йоркским акцентом растворяются как сахар в воде.

Наши люди взяли карты, отметили пять районов и начали их обыскивать. Кирпичные таунхаусы, узкие улицы, деревья вдоль тротуаров. Тихие, спокойные, неприметные улочки. Идеальное место для укрытия.

В полиции округа Колумбия тоже закипела работа, Томпсон связался с начальником детективного управления в девять утра, попросил содействия, объяснил ситуацию двумя фразами: «Обезврежена бомба в федеральном здании. Подозреваемые еще в городе.» Полиция раскинула широкую сеть, патрульные обходили домовладельцев в шести районах, спрашивали о новых жильцах, латиноамериканцах, снявших квартиру в последние два-три месяца.

В Петворте как раз был Маркус. Не в форме, не с удостоверением наперевес, в гражданском, в кожаной куртке и кепке, как делал при наблюдении за складом. Чернокожий мужчина в районе со смешанным населением незаметен.

Он заходил в угловые лавки, в прачечные, в барбершопы, разговаривал с хозяевами, спрашивал осторожно: не видели ли новых соседей, латиноамериканцев, мужчину и женщину, может, двоих мужчин с женщиной, снявших квартиру недавно, за наличные?

Когда он позвонил мне в очередной раз, я сообщил, что подрывники должны быть в его районе. Сказал, что направлю ему дополнительные силы. Маркус сказал ок и положил трубку. Через несколько часов упорной работы, далеко за полдень, он получил результат.

Продуктовый магазин «Ли’з Грошери» на углу Квинси-стрит и Джорджия-авеню. Хозяйка Дорис Ли, пятьдесят два года, чернокожая, за прилавком тридцать лет, знает каждого жителя в радиусе трех кварталов.

Маркус купил пачку «Уинстон» и пинту молока, заговорил о погоде, потом о новых соседях, как бы между прочим.

Дорис подумала. Да, на Квинси-стрит, в доме Флетчера, появились новые жильцы. Месяца два назад.

Двое мужчин и женщина. Латиноамериканцы, по виду. Покупают немного, хлеб, консервы, кофе. Женщина приходит чаще других, короткие черные волосы, говорит четко, вежливая.

Один из мужчин молодой, нервный, быстрый. Второй постарше, крупный, спокойный, приходит редко.

– Дом Флетчера? – переспросил Маркус.

– Гарольд Флетчер. Одиннадцать двенадцать по Квинси. Таунхаус, три этажа, сдает первый и второй. Сам живет на третьем. Тихий человек, отставной почтальон.

Маркус поблагодарил Дорис, вышел из магазина. Прошел по Квинси-стрит до номера 1112, не останавливаясь, обычным шагом.

Таунхаус кирпичный, трехэтажный, узкий, зажатый между двумя такими же. Дверь темно-коричневая, с тремя почтовыми ящиками справа: «3 – Флетчер», «2 – пусто», «1 – пусто». Нижние ящики без табличек.

На первом этаже два окна, занавески задернуты. За домом узкий переулок, для мусорных баков и черных ходов.

Маркус не остановился, не замедлил шаг, не повернул головы. Прошел мимо, дошел до конца квартала, свернул за угол и нашел телефон-автомат у аптеки на Джорджия-авеню.

Опустил десять центов. Набрал номер поста охраны Министерства труда. Дозвонился до меня.

– Итан. Квинси-стрит, одиннадцать двенадцать. Первый этаж. Все трое там, судя по описанию.

Гарольд Флетчер открыл дверь третьего этажа через минуту после того, как Маркус позвонил в звонок с табличкой «3 – Флетчер». Невысокий, худой, шестьдесят четыре года, редкие седые волосы, очки на кончике носа, клетчатая рубашка с нагрудным карманом, в кармане шариковая ручка и сложенный квитанционный блокнот. Отставной почтальон, тридцать два года в федеральной почтовой службе, привычка к порядку и бумажкам.

Маркус показал удостоверение. Тихо, не в дверях, а внутри квартиры Флетчера, после того как тот впустил его. Разговор занял четыре минуты.

– Первый этаж сдал в августе, – сказал Флетчер. – Трое, двое мужчин и женщина. Пришли без рекомендаций, предложили заплатить за три месяца вперед наличными. Двести сорок долларов. – Он помолчал. – В этом районе не принято просить документы. Люди приходят и уходят. Я слежу за тем, чтобы платили вовремя и не ломали мебель. Остальное не мое дело.

– Опишите их.

– Молодой невысокий, худощавый, нервный, постоянно двигается, глаза бегают. Приходит и уходит в странное время, иногда среди ночи. Постарше крупный, широкоплечий, спокойный, движется медленно и уверенно. Руки большие. Приходит иногда один, поздно, возвращается за полночь. Женщина с короткими черными волосами, ниже среднего роста, говорит как учительница, четко, тщательно выбирает слова. Она, похоже, главная из них. Когда приходили платить за второй месяц, говорила она, а мужчины стояли позади.

– В последние дни видели их?

– Вчера вечером слышал шаги на первом этаже. Кто-то ходил, двигал что-то тяжелое. Потом тишина. Утром не видел никого, но они обычно уходят рано, до того как я спускаюсь за почтой.

Маркус поблагодарил Флетчера, попросил не спускаться на первый этаж и никому не открывать до прихода агентов. Флетчер кивнул, человек, прослуживший три десятилетия в федеральной системе, понимал, что такая просьба означала приказ.

Я немедленно выехал на место и прибыв, позвонил Томпсону, из того же телефона-автомата на Джорджия-авеню.

– Сэр. Квинси-стрит, одиннадцать двенадцать, Петворт. Первый этаж. Описание жильцов совпадает с Сантьяго, Ортисом и Мендес. Снято в августе, за наличные, без документов. Нужен ордер на обыск и арест.

Томпсон не переспросил, не уточнил, не попросил повторить. Просто сказал:

– Карлайл. Тот же судья. Он уже в кабинете, я говорил с ним полчаса назад насчет бомбы. Подпишет за пятнадцать минут. Жди.

Ордер прибыл на мотоцикле. Привез курьер ФБР, агент стажер Нолан, двадцать три года от роду, ездил на «Харлей-Дэвидсон Спортстере» шестьдесят девятого года, с хромированными трубами, рев двигателя разнессяна всю Джорджия-авеню.

Подъехал к углу Квинси-стрит в пять тридцать пять, снял перчатки, достал из-за пазухи конверт. Внутри два листа, подписанные судьей Карлайлом, с печатью федерального суда округа Колумбия. Ордер на обыск и арест по адресу Квинси-стрит, 1112, первый этаж, в отношении Рафаэля Ортиса, Луиса Антонио Сантьяго и Луисы Мендес, по подозрению в изготовлении и размещении взрывного устройства в федеральном здании.

К этому времени мы собрались у перекрестка Квинси-стрит и Уорнер-плейс, в полквартале от дома 1112, за углом, вне зоны видимости из окон первого этажа. Шесть человек. Я, Дэйв, Маркус, и трое агентов столичного отделения, Хокинс, Прескотт и Янг, все трое знакомые по предыдущим операциям, надежные, немногословные.

Шесть вечера. Октябрьские сумерки быстрые, солнце село полчаса назад, небо стало темно-синее на западе, черное на востоке.

Фонари на Квинси-стрит зажглись, желтые конусы светили через каждые пятьдесят ярдов. В окнах таунхаусов горел свет, люди возвращались с работы, ужинали и смотрели телевизор. Обычный вечер понедельника в Петворте.

Я распределил позиции. Говорил негромко, но четко, на тихой жилой улице любой звук разносится далеко.

– Хокинс и Прескотт в переулок, перекрываете черный ход. Обойдете через Уорнер-плейс, войдете в переулок с дальнего конца. Позиция у задней двери первого этажа. Ждете сигнала по рации, два щелчка. Если кто-то выходит через заднюю дверь до сигнала, задерживаете. Без стрельбы, если возможно.

Хокинс и Прескотт кивнули и ушли, тихо, быстро, по разные стороны улицы, в тени заборов и деревьев.

– Янг у парадной двери, на лестнице, на тебе прикрытие. Дэйв и Маркус со мной, внутрь. Я стучу, Дэйв слева, Маркус справа. Если не откроют за тридцать секунд, выбиваем.

– Оружие?

– Сантьяго сапер. Профессионал. Может быть вооружен. Ортис неизвестно. Мендес предположительно безоружна, но это не факт. Табельное при себе, предохранитель снят. Но мы входим для ареста, не для боя. Первый контакт голосом, не стволом.

Дэйв проверил «Модель 10», откинул барабан, шесть патронов «Федерал» тридцать восьмого калибра на месте, закрыл, вернул в кобуру. Маркус сделал то же самое.

Янг передернул затвор дробовика «Ремингтон 870», короткоствольного, с пистолетной рукоятью, стандартное оружие для штурмовых операций, но сегодня в качестве страховки, не основного средства.

Рация «Моторола ХТ-200», портативная, размером с кирпич, антенна торчит из кармана куртки. Я нажал кнопку передачи дважды. Два щелчка в эфир.

В ответ раздались два щелчка. Хокинс и Прескотт на позиции.

Мы пошли.

Квинси-стрит, 1112. Три ступени, коричневая дверь, три почтовых ящика. Свет на первом этаже тусклый, за задернутыми занавесками, оранжевый, как от настольной лампы. Кто-то дома.

Я встал перед дверью. Дэйв слева, плечом к стене, рука на кобуре. Маркус справа, чуть позади, открытая позиция, обзор на улицу. Янг на нижней ступеньке, дробовик стволом вниз, вдоль ноги.

Постучал. Три раза, кулаком, сильно.

– ФБР! Федеральный ордер на обыск и арест! Откройте дверь!

Тишина. Секунда. Две.

Потом шаги. Быстрые, легкие, к двери, не от нее. Щелчок замка. Дверь приоткрылась на четыре дюйма, длина дверной цепочки.

В щели появилось лицо. Молодое, худое, темные глаза, короткая стрижка. Ортис. Увидел мое лицо, пиджак, кобуру на поясе, и дернулся, толкнул дверь обратно, всем телом.

Дэйв успел раньше. Ступня левого ботинка между дверью и косяком, на два дюйма, достаточно, чтобы дверь не захлопнулась. Цепочка натянулась, загудела, латунные звенья скрипнули в пазу.

Ортис крикнул, по-испански, резко, гортанно, одно слово, потом два: «Луис! La puerta!»

Предупреждение.

Дэйв ударил плечом в дверь. Цепочка лопнула, она была дешевая, накладная, шурупы вылетели из дерева. Дверь распахнулась.

Ортис отлетел назад, споткнулся о порог и упал на спину в коридоре. Дэйв перешагнул через него, я следом.

Коридор восемь футов в длину от двери до лестницы, три с половиной фута в ширину. Деревянный пол, стены в дешевых обоях с цветочным рисунком, выцветшим, порыжевшим от времени и табачного дыма.

Запах кофе и сигарет, застоявшийся, плотный, запах квартиры, где живут три человека и не открывают окон. Слева дверной проем в гостиную, без двери, видна комната, внутри стол, стулья, лампа.

За столом сидела женщина, короткие черные волосы, темная кофта, подняла голову на шум. Луиса Мендес. Лицо спокойное, не испуганное и не удивленное, как у человека, давно ожидавшего этот момент.

Справа кухня.

Из кухни раздался звук, не шаг и не голос, а резкое, жесткое движение, скрежет стула по линолеуму, отброшенного назад, и тяжелый топот, быстрый и целеустремленный. Не от нас. А навстречу.

Сантьяго появился в проеме кухонной двери, крупный, широкоплечий, в белой майке и джинсах, босой. Короткая борода, лицо сосредоточенное, без паники, без суеты.

Глаза темные, спокойные, как у человека, принявшего решение раньше, чем ситуация потребовала. Профессионал. Сапер. Ветеран. Человек, привыкший к тому, что в тесных пространствах действуют быстро.

В правой руке револьвер. «Кольт Офишиал Полис», тридцать восьмой калибр, четырехдюймовый ствол, темно-синее вороненье. Армейская модель, надежная, простая, без предохранителя, курок взведен, палец на спусковом крючке.

Оружие, с каким многие ветераны Вьетнама вернулись домой и хранили в ящике тумбочки на всякий случай. Такой случай сейчас и наступил.

Я увидел ствол за долю секунды до того, как Сантьяго поднял руку.

Времени нет. Коридор как труба. Три с половиной фута в ширину, разминуться невозможно, укрыться не за чем. Дэйв стоял чуть позади и левее меня, в полушаге, прикрыт от выстрела моим телом, но это значит, что если Сантьяго выстрелит в меня и промахнется, пуля попадет в Дэйва.

Сантьяго выстрелил первым.

Он слишком торопился. Стрелял с бедра, не вскидывая руку до уровня глаз, в тесноте коридора, в полумраке, по движущейся цели, с расстояния в шесть футов.

Хлопок сухой, оглушительный в замкнутом объеме, как удар ладонью по уху. Вспышка из ствола короткая, желтая, ослепительная в темном коридоре.

Пуля прошла правее моей головы, на дюйм или два, я ощутил волну воздуха у виска, горячую, резкую, и ударила в дверной косяк за мной, рядом с головой Дэйва. Щепки полетели веером. Облачко пыли, запах старого дерева.

Дэйв дернулся, инстинктивно, не от страха, а от удара щепок по лицу. Оступился, левая нога подвернулась на пороге, и он упал на колено, тяжело, с глухим стуком. Пистолет в руке, но ствол направлен в пол, не успел поднять, потерял равновесие.

Сантьяго перевел прицел. Быстро, плавно, как перевоит ствол человек, умеющий стрелять. Дуло «Кольта» опустилось на пятнадцать градусов и уставилось на Дэйва, стоящего на одном колене на полу коридора. У Дэйва не оставалось ни одного шанса, потому что с трех футов из тридцать восьмого калибра промахнуться невозможно физически.

Я выстрелил.

Два раза. Быстро, один за другим, двойной спуск, как научился во время своих тренировочных стрельб.

«Смит-Вессон Модель 10», тридцать восьмой калибр, патроны «Федерал», свинец с медной оболочкой, сто пятьдесят восемь гран. Прицел в центр массы, в грудную клетку, автоматический, рефлекторный, выработанный сотнями часов на стрельбище.

Первая пуля попала в левое плечо Сантьяго. Он крутанулся, рука с «Кольтом» дернулась вверх, выстрел ушел в потолок, гипсовая крошка посыпалась белым дождем. Вторая угодила в грудь, в левую сторону, между третьим и четвертым ребром.

Сантьяго отлетел спиной к стене кухни, ударился затылком, сполз по стене на пол. «Кольт» выпал из руки и стукнул о линолеум кухни, проскользив на полфута.

Два сухих хлопка. Два удара в замкнутом пространстве, раскатившиеся по коридору, по стенам, по барабанным перепонкам. Запах пороха, горький, острый, металлический, заполнил коридор мгновенно, как газ из баллона.

Тишина. Три секунды. Может, пять. Может, вечность, время в таких ситуациях измеряется вовсе не стрелками часов.

Дэйв поднялся с колена. Медленно, опираясь рукой о стену. Лицо белое, на скуле красная полоса от щепки, не кровь, а просто след удара. Смотрел на меня. Глаза широко раскрыты, зрачки расширены от адреналина.

– Ты его… – Голос тихий, он сказал почти одними губами. Фраза, произнесенная человеком, только что увидевшим дуло пистолета, направленное ему в лицо с расстояния вытянутой руки. – Ты его…

Я не ответил.

Глава 20
Два выстрела

Сантьяго лежал на полу кухни, привалившись спиной к стене. Живой.

Одна пуля прошла навылет через плечо, на белой майке расплывалось пятно, темное, быстро увеличивающееся. Вторая осталась в грудной клетке.

Дышал неровно, короткими рваными вдохами, с хрипом, как человек, у которого легкие заполнены кровью. Глаза открыты, смотрели вверх, на потолок, на лампу, на гипсовую крошку, медленно оседающую в воздухе.

Я шагнул к нему. Ногой отодвинул «Кольт», легко, аккуратно, по линолеуму, подальше от руки, к противоположной стене кухни. Оружие скользнуло бесшумно, остановилось у ножки стола.

Снял рацию с пояса. Нажал кнопку.

– Нужна «Скорая». Квинси-стрит, одиннадцать двенадцать, первый этаж. Огнестрельное ранение в грудь. Срочно.

Потом убрал револьвер в кобуру. Расстегнул застежку пиджака, снял, сложил и подложил Сантьяго под голову. Ткань сразу промокла, кровь из раны на плече текла на пол, тонкая темная струйка расползлась по линолеуму, к стыку со стеной.

Я опустился на корточки рядом. Вытянул подол рубашки из брюк, прижал ладонь к грудной ране через ткань. Давление.

Надо давить на рану, пока не приедет «Скорая». Так учат на курсах первой помощи в Квантико, и так учат в любой армии мира, и так делают люди, стрелявшие в другого человека, а потом пытающиеся не дать ему умереть на полу этой гребаной кухни.

Рубашка быстро пропиталась кровью. Сантьяго повернул голову.

Посмотрел на меня, снизу вверх, темные глаза, суженные от боли, но ясные. Сказал по-английски, без акцента, тихо, с трудом, с хрипом:

– Не сдамся.

– Вы уже сдались, – сказал я.

Он закрыл глаза. Не от потери сознания, от усталости. Глубокой, бездонной усталости человека, доигравшего партию и знающего, что проиграл.

Дыхание замедлилось, хрип стал тише. Кровь под ладонью продолжала пульсировать, значит, сердце еще работает, если умрет, то не сейчас.

За спиной раздались шаги. Хокинс вошел через заднюю дверь, увидел коридор, Сантьяго на полу, меня рядом на корточках с окровавленной рубашкой.

Ни слова не сказал, развернулся к гостиной, где Ортис скулил в углу у стены, упав на корточки, руки на голове, лицо спрятано в коленях. Хокинс подошел, поднял его за ворот, развернул лицом к стене, заломил руки за спину. Щелкнули наручники.

Прескотт, вошедший следом, встал над Мендес. Та сидела за столом, не шевелясь.

Руки на столе, ладонями вниз, как человек, привыкший ждать. На лице никаких эмоций.

Ни страха, ни злости, ни разочарования. Спокойствие, от которого делалось не по себе, еще больше, чем от крика Ортиса и хрипа Сантьяго вместе взятых. Прескотт назвал ее имя, прочитал права.

Она кивнула, поднялась, протянула руки для наручников. Движения точные и изящные. Как учительница, сказал Флетчер. Как учительница, получившая именно тот результат, к которому готовилась.

«Скорая» приехала через одиннадцать минут, белый фургон «Кадиллак» с красным крестом, санитары в белых куртках, носилки, капельница. Санитары забрали Сантьяго из кухни, подняли на носилки, вкатили в фургон. Капельница закачалась на штативе, когда фургон тронулся с места.

Я стоял на тротуаре и смотрел, как красные габаритные огни «Скорой», мигая, удаляются по Квинси-стрит, без сирены. Рубашка в крови, пиджак в крови, руки в крови. На указательном пальце правой руки остался пороховой нагар от двух выстрелов, темный, въедливый, его не отмыть мылом, только растворителем.

Дэйв подошел. Постоял рядом. Потом тихо сказал:

– Он целился в меня.

Я кивнул.

– Так и есть.

– Тогда скажи мне. Как это произошло.

Я повернулся к нему.

– Ты упал. Он опустил на тебя прицел. У меня не осталось другого выбора.

Дэйв кивнул. Медленно, один раз. Потом отвернулся, посмотрел на дом 1112, на темные окна, на выбитую дверь с лопнувшей цепочкой.

Достал из кармана пачку «Мальборо», вытряхнул сигарету, закурил. Руки не дрожали. У Дэйва руки не дрожали никогда, ни после стрельбы, ни после падения на колено перед дулом «Кольта», направленным ему в лицо.

Может, задрожат потом, ночью, дома, когда Мэри увидит его побелевшее лицо и спросит «что случилось», и он скажет «ничего», и она не поверит, и он все равно не расскажет, потому что есть вещи, о которых мужья не рассказывают женам, чтобы жены не перестали спать по ночам.

Больница «Джорджтаун Юниверсити» на Резервуар-роуд представляло из себя кирпичное здание, пять этажей, с белыми рамами окон, запахом хлорки и стирального порошка в вестибюле. Приемный покой на первом этаже, коридор с линолеумным полом, пластиковые стулья вдоль стен, потолочные лампы дневного света, гудящие и подрагивающие.

Сантьяго увезли в операционную в семь двадцать вечера. Хирург доктор Рэндалл Кларк, лет сорока пяти, худой, в зеленом хирургическом халате, вышел через час сорок.

Нашел меня в коридоре, я сидел на жестком пластиковом стуле, в чужой рубашке, одолженной у дежурного агента, без пиджака, без галстука. Рубашка на размер больше, рукава свисают на ладонь.

– Агент Митчелл?

– Да.

– Жить будет. Пуля в груди прошла между третьим и четвертым ребром, задела нижнюю долю левого легкого. Пневмоторакс, дренирование, ушивание ткани. Плечевая рана не страшна, пуля навылет, чисто, задеты только мягкие ткани, кость цела. Потерял около полутора пинт крови, перелили две. До суда доживет точно. – Кларк помолчал. – Стреляли вы?

– Да.

Кларк посмотрел на меня, профессиональным взглядом врача, привыкшего оценивать состояние людей не только по анализам. Потом кивнул и ушел, зеленый халат мелькнул за дверью операционного блока.

Дэйв сидел рядом, на соседнем стуле. Протянул стакан кофе из автомата, из белого пенопласта, ценой десять центов, жидкость слишком горячая, слишком сладкая, с привкусом горелого пластика.

Я взял стакан, обхватил обеими руками. Пока что не пил. Просто держал, чувствуя тепло сквозь тонкие стенки.

Сидели молча. Минута, две, пять. В коридоре торопливо ходили медсестры, скрипели каталки, далеко звенел телефон на посту дежурной. Обычный вечер в приемном покое обычной вашингтонской больницы.

Потом Дэйв сказал:

– Дженкинс это одно. Вечер, парковка, маньяк с ножом у горла девушки, ты один, нет выбора. Здесь другое. Коридор, команда за спиной, он стрелял первым. – Помолчал. – Все чище. С юридической точки зрения намного чище.

– Знаю.

– Инспекция не задаст тех вопросов, что задавали по Дженкинсу. Нападение на агента ФБР при исполнении, вооруженное сопротивление при аресте, два свидетеля, я и Маркус. Все однозначно.

– Знаю.

Дэйв допил кофе. Смял стакан, бросил в мусорную корзину у стены, попал, не глядя.

– Но чище с юридической точки зрения, не значит что это легче.

Я промолчал. Он прав. Знал это лучше, чем мог объяснить.

Тот выстрел в Дженкинса, ночью, на парковке у кафе, один на один, отозвался для меня расследованием, инспекцией из центрального аппарата и отстранением. Я помнил лица Крейга и Мерфи за столом конференц-зала, белые, жесткие, когда они задавали вопрос за вопросом: «Почему не вызвали подкрепление? Почему стреляли на поражение? Почему не в ногу?»

Формы ФБР-352, изъятие оружия, опечатывание, баллистическая экспертиза, протокол за протоколом, бумага за бумагой. И тот сон, дуло «Смит-Вессона» в руке, лицо Дженкинса в свете фонаря, щелчок курка и кровь.

Теперь второй выстрел. За полгода. Другие обстоятельства.

Нападение при аресте, свидетели, юридическая безупречность. Но пороховой нагар на пальце тот же. И запах крови на рубашке все тот же. И тяжесть в грудной клетке, ниже сердца, плотная, как свинцовый шар, та же самая.

Она не уменьшается от юридической чистоты. Она не уменьшается вообще. Только накапливается.

Томпсон появился в больнице в девять пятнадцать. Костюм-тройка, темно-серый, галстук на месте, сигара в руке незажженная, все-таки это больница. Посмотрел на меня, на чужую рубашку с длинными рукавами, на пустой стакан из-под кофе в руках. Потом на Дэйва, на красную полосу от щепки на скуле.

– Кто-нибудь из наших ранен?

– Нет, сэр, – сказал Дэйв. – Только подозреваемый.

– Хорошо. – Томпсон постоял секунду, повертел сигару в пальцах. Потом повернулся ко мне. – Митчелл, тебе нужно написать рапорт о применении оружия. Форма ФБР-двести девяносто пять. Сегодня вечером. Кабинет открыт, печатная машинка на месте.

– Понимаю, сэр.

– И позвони в психологический отдел. Доктор Уэллс, кабинет триста одиннадцать, третий этаж. Сходи к нему. Завтра утром.

Я посмотрел на него. Томпсон выдержал взгляд.

– Ты второй раз за полгода стреляешь в человека, Митчелл. Это не просьба. Это не обсуждается.

– Понял, сэр.

Томпсон кивнул. Убрал сигару в нагрудный карман. Посмотрел на дверь операционного блока, за которой Сантьяго лежал с дренажной трубкой в груди и капельницей в вене. Потом пробормотал, тихо, почти про себя:

– Двести человек. Подкомитет Конгресса, пресса, служащие. Утро понедельника. – Помолчал. – Масляное пятно, Митчелл. Ты начал с гребаного масляного пятна. Если бы не ты, мы бы вытаскивали их из-под завалов.

И ушел. Размеренными и тяжелыми шагами. Дверь на лестницу хлопнула.

Рапорт. Кабинет на третьем этаже здания ФБР, десять вечера. Верхний свет выключен, только настольная лампа с зеленым абажуром, круг желтого света на столе, за пределами круга темнота, окно, Пенсильвания-авеню, дождь. Мелкий, октябрьский, стучащий по стеклу.

Печатная машинка «Ройал Квайет Де Люкс», серый корпус, черные клавиши с белыми буквами. Лист бумаги форма ФБР-295, «Рапорт о применении табельного оружия», три экземпляра через копирку, оригинал и две копии. Верхняя строка: имя, звание, номер значка, дата. Нижняя подпись, должность, дата повторно.

Между верхней и нижней события.

Я печатал. Медленно, двумя пальцами, слепая печать десятью пальцами не входит в навыки полевого агента, это работа Джерри Коллинза и секретарш. Клавиши стучали ритмично, глухо, каждый удар это буква.

«14 октября 1972 года, приблизительно в 18:05, при исполнении федерального ордера на обыск и арест по адресу Квинси-стрит, 1112, район Петворт, округ Колумбия, подозреваемый Луис Антонио Сантьяго, 34 лет, оказал вооруженное сопротивление. Подозреваемый произвел один выстрел из револьвера марки „Кольт“, модель „Офишиал Полис“, калибр.38, в направлении агента Митчелла и агента Паркера. Пуля поразила дверной косяк в непосредственной близости от головы агента Паркера. Агент Паркер потерял равновесие и упал на одно колено. Подозреваемый перевел прицел на агента Паркера. Агент Митчелл произвел два выстрела из табельного оружия (Смит-Вессон Модель 10, калибр.38, серийный номер С485712) в центр массы подозреваемого. Первая пуля поразила левое плечо подозреваемого, вторая левую часть грудной клетки. Подозреваемый упал. Оружие подозреваемого изъято. Медицинская помощь вызвана немедленно.»

Дистанция стрельбы шесть футов. Количество выстрелов – два. Причина применения оружия – непосредственная угроза жизни агента Паркера.

Стандартный документ. Стандартные формулировки. Слова не передают запах пороха в коридоре шириной три с половиной фута.

Не передают звук, два хлопка, оглушительных, разрывающих барабанные перепонки, после которых все остальные звуки на полминуты звучат как будто слышишь их под водой. Не передают, как выглядело дуло «Кольта», направленное в лицо Дэйву, черный кружок, маленький, аккуратный, размером с монету в десять центов, а за этим кружком неизбежная смерть, та самая, простая и окончательная.

Я провел за машинкой два часа. Пять страниц, три экземпляра, пятнадцать листов бумаги через копирку.

Вытянул из каретки, сложил, убрал в папку. Сверху служебная записка: «Начальнику отдела криминальных расследований Р. Томпсону. Рапорт ФБР-295. Агент И. Митчелл. 14/10/72.»

Закрыл папку. Откинулся на спинку стула.

В кабинете темно. За окном Пенсильвания-авеню проезжали редкие машины, размытые огни фар скользили в дождевой пелене, иногда мелькали красные габариты удаляющегося автобуса. Часы на стене показывали двенадцать минут первого ночи.

Я сидел в темноте, в чужой рубашке, за машинкой с отпечатанным рапортом, и смотрел на стену напротив, где в полумраке виднелся флаг Соединенных Штатов на стойке и фотография Гувера в рамке, все еще висящая, хотя Гувер умер пять месяцев назад.

Через десять минут я встал. Надел куртку, уже свою, из шкафчика в раздевалке, старую, кожаную, без пороховых пятен. Взял папку с рапортом, выключил настольную лампу, закрыл кабинет на ключ и пошел по темному коридору к кабинету Томпсона.

Дверь открыта, стол пуст, я положил на него папку, сверху написал от руки: «Для Томпсона. Срочно.» И пошел вниз, к выходу, к дождю, к машине.

На служебной стоянке пусто, только мой «Фэрлэйн» и патрульная машина охраны с работающим двигателем. Дождь лил ровно, без ветра, тихий октябрьский дождь, от которого асфальт блестит, как черное зеркало, и огни фонарей расплываются желтыми кругами.

Я сел в машину. Завел двигатель. Включил дворники, резиновые щетки заскрипели по стеклу, смахивая воду. Выехал со стоянки, свернул на Пенсильвания-авеню, в сторону дома. Дождь стучал по крыше «Фэрлэйна», дворники мерно ходили по стеклу, город за окнами спал. Четырнадцатое октября закончилось.

На перекрестке Пенсильвания-авеню и Двадцать первой улицы повернул направо вместо левого, на юг вместо севера, к Фогги-Боттом вместо Дюпон-серкл. Не думая, не решая, просто повернул руль, и «Фэрлэйн» покатил по мокрой Двадцать первой к набережной, мимо закрытых магазинов и темных офисов Государственного департамента.

Двадцать пятая улица, кирпичный пятиэтажник у перекрестка с Ай-стрит. Припарковался у бордюра, выключил двигатель. Дождь стучал по крыше. Без звонка, без предупреждения, сейчас полночь, понедельник, нормальные люди спят.