Текст книги "Криминалист 6 (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

– Как поживаете, Эмили?

Я раскрыл папку и достал две вещи. Первая фотокопия паспорта Уилки, та самая зернистая ксероксная копия из папки Томпсона. Вторая настоящий американский паспорт, чистый, из архива образцов, хранившегося на четвертом этаже в отделе документации.

Я забрал его по пути сюда, предъявив ордер-карточку с подписью Томпсона. Паспорт стандартного образца, выдан в тысяча девятьсот шестьдесят девятом, не использованный, типовой экземпляр для сверки.

Зеленая обложка с золотым тиснением, орел и надпись «Паспорт» наверху, «Соединенные Штаты Америки» внизу. Тридцать две страницы плотной кремовой бумаги с водяными знаками.

– Фотокопия все, что у нас пока есть от задержанного, – сказал я, выкладывая оба документа перед Ченом. – Оригинал паспорта Уилки лежит в хранилище балтиморской полиции. Томпсон хочет, чтобы я посмотрел на оригинал лично. Но прежде чем ехать, хочу узнать твое мнение.

Чен взял фотокопию двумя пальцами за самый край, привычка человека, для которого каждый документ потенциальная улика, которую нельзя загрязнить. Положил на стол под круглую лупу на штативе, простую, шестикратную, закрепленную на подвижном коромысле.

Включил боковую подсветку, настольная лампа с гибкой шеей, лампочка накаливания в сорок ватт, направленная под острым углом. При косом освещении текстура бумаги и мельчайшие дефекты печати проступали отчетливее, чем при верхнем свете.

Несколько секунд он молча рассматривал копию. Потом раскрыл образцовый паспорт на странице с данными владельца и положил рядом.

Подвинул лупу, сравнил. Снова подвинул. Эмили молча наблюдала, кисточка с тушью замерла в пальцах.

– Копия плохая, – сказал Чен наконец. – «Ксерокс 914» или, может быть, «720». Зернистость высокая, теряются тонкие линии. Для полноценного сравнительного анализа нужен оригинал. По этому снимку я не смогу сказать ничего определенного ни о бумаге, ни о чернилах, ни о типографском нанесении.

– Понимаю. Но ты видишь хоть что-нибудь?

Чен снова склонился к лупе. На этот раз задержался дольше, секунд тридцать, может сорок. Потом выпрямился, снял очки со лба, протер стекла уголком халата и надел обратно. Повернулся к Эмили:

– Посмотри на подпись клерка паспортного бюро. Нижний правый угол страницы данных. Что видишь?

Эмили отложила кисточку, встала и подошла. Склонилась к лупе, двумя руками придерживая волосы, чтобы не загородить свет.

Рассматривала долго, полминуты, может дольше. Чен ждал, не подсказывая. Хороший учитель не дает ответ, пока ученик не попробует найти сам.

– Линия очень ровная, – сказала она наконец, не отрываясь от лупы. – Слишком ровная. Вот здесь, в переходе между буквами «r» и «e» штрих идет без единого колебания. Как будто рука совсем не дрожала.

– Именно. – Чен кивнул. Одно слово, короткое, но в нем слышалось одобрение, и Эмили, выпрямившись, едва заметно порозовела. – Живая рука всегда дрожит. Микротремор, непроизвольное дрожание мышц кисти при письме. Он есть у каждого человека, у молодого и старого, у трезвого и пьяного. Амплитуда разная, но присутствует он всегда. Полное отсутствие тремора на участке длиной более четверти дюйма означает одно из двух.

Он посмотрел на меня:

– Либо подпись нанесена механическим способом, через трафарет, штамп, пантограф. Либо это очень медленная, контролируемая прорисовка, человек не писал, а рисовал каждую букву, копируя образец. Во втором случае линия будет гладкой, но если оригинал попадет ко мне и я посмотрю на нажим под косым светом, то увижу характерные утолщения в точках остановки пера, там, где рука замирала, чтобы сверить направление следующего штриха. Живая подпись таких остановок не дает. Рука движется непрерывно.

Я достал из нагрудного кармана блокнот и записал: «Подпись клерка, отсутствие микротремора. Механическое нанесение или медленная прорисовка. Проверить нажим на оригинале под косым освещением.»

– Еще кое-что, – добавил Чен. Он снова наклонился к лупе, передвинул фотокопию на полдюйма. – Это может быть артефакт копирования, и на оригинале этого не окажется. Но если это не артефакт, посмотри сюда, Митчелл. Вот здесь, вокруг фотографии. Край рамки.

Я склонился рядом с ним. Лупа давала узкое поле зрения, примерно полтора дюйма в диаметре. В центре угол черно-белой фотографии Уилки и тонкая рамка, очерчивающая фотоокно на странице данных.

– Видишь легкую неравномерность вдоль линии рамки? – сказал Чен. – Здесь, на стыке горизонтальной и вертикальной линий. В стандартном паспорте рамка фотоокна часть типографского бланка, она напечатана вместе со всем остальным текстом методом глубокой печати на «Бюро гравировки и печати» в Вашингтоне. Линия должна быть идеально ровной и однородной по толщине. Здесь еле заметное утолщение в углу. Как будто линию нанесли отдельно.

– Это может значить, что фотографию переклеивали? – спросил я.

– Может. А может, это просто грязь на стекле копировального аппарата. – Чен выпрямился. – Именно поэтому нужен оригинал. С оригиналом я скажу точно. Поставлю под ультрафиолет, если фотографию снимали и клеили заново, остатки клея будут светиться иначе, чем заводской. Проверю бумагу на просвет, водяные знаки паспортной бумаги производит только одна фабрика, «Крейн энд Компани» в Далтоне, Массачусетс. Подделать их практически невозможно, но если страницу целиком заменили, стык будет виден. И подпись, под стереомикроскопом при тридцатикратном увеличении я смогу измерить глубину борозды от пера и определить, писал живой человек или работал копиист.

Я записал все в блокнот. Потом подошел к телефону на стене, черный «Уэстерн Электрик», модель 500, дисковый, с длинным витым шнуром, спускающимся до пола.

Снял трубку, набрал ноль, попросил оператора соединить с балтиморским отделением ФБР. Гудки, щелчки переключения, потом голос секретаря сказал: «Балтиморское отделение, ФБР.»

Я назвал фамилию и номер удостоверения, попросил соединить с дежурным агентом. Еще минута ожидания, фоновый треск в линии.

– Агент Донован, – ответил хриплый голос.

– Специальный агент Митчелл, штаб-квартира, отдел расследований. Дело «Уилки», задержанный по статье мошенничество, паспорт изъят при аресте, хранится у вас в вещественных доказательствах. Мне нужен оригинал паспорта в Вашингтоне к завтрашнему утру. Курьерской доставкой, в опечатанном конверте для вещдоков, с цепочкой хранения. Можете организовать?

Пауза на том конце.

– Это срочно?

– Достаточно срочно, чтобы Томпсон подписал ордер-карточку, – сказал я. Фамилия Томпсона работала в любом отделении на Восточном побережье лучше любого приказа.

– Понял. Отправлю с вечерним курьером «Грейхаунд». Будет у вас к семи утра.

– Спасибо, агент Донован.

Я повесил трубку и повернулся к Чену.

– Завтра к утру оригинал приедет к нам. Я могу ехать в Балтимор для допроса, а паспорт пусть тем временем ждет здесь, у тебя.

Чен кивнул. Потом добавил:

– Привези мне из Балтимора еще кое-что, если получится. Свидетельство о рождении, на основании которого подавалась заявка на паспорт. Копию заявления формы «ДС-11» из паспортного бюро. И если есть, то конверт, в котором заявитель присылал документы. Бумага конверта, марка, почтовый штемпель, все это информация.

– Сделаю.

Я забрал фотокопию, положил обратно в папку. Образцовый паспорт оставил Чену, для сравнения с оригиналом Уилки, когда тот приедет.

Чен уже снял лупу со штатива и поставил на ее место бинокулярный окуляр с большим полем обзора, готовился к другой работе. Предметные стекла, размеченные Эмили, лежали в лотке ровными рядами, ожидая образцов.

Я направился к двери. На пороге обернулся. Чен уже сидел над микроскопом, подкручивая фокус. Эмили стояла рядом, наклонившись к нему, и слушала то, что он говорил вполголоса, что-то о калибровке бокового освещения при работе с тонкими чернильными линиями.

Голова ее склонилась чуть ниже, хвост соскользнул с плеча и упал вперед, и она небрежно закинула его обратно, не прерывая внимания к тому, что объяснял Чен. Он говорил ровно и тихо, указывая кончиком карандаша на что-то в окуляре, и она кивала, сосредоточенно, без поспешности, как человек, принимающий знание всерьез.

Я закрыл дверь без звука и пошел наверх. Лампы дневного света жужжали. По лестнице навстречу спускался кто-то из техников в синем рабочем комбинезоне, нес стопку картонных коробок и кивнул мне, не останавливаясь.

Завтра утром прибудет оригинал паспорта из Балтимора. Чен положит его под ультрафиолет, под стереомикроскоп, под косой свет.

Если подпись клерка подделка, он это увидит. Если фотографию переклеивали, тоже увидит.

А я поеду в Балтимор допрашивать человека, назвавшегося именем младенца, умершего двадцать семь лет назад. И попробую выяснить, кто научил его этому трюку.

Глава 6
Бумага и чернила

Во вторник утром, в шесть тридцать, я забрал Дэйва у подъезда на Ли-хайвей в Арлингтоне. Он вышел с бумажным стаканом кофе из «Данкин Донатс» в одной руке и портфелем в другой. Сел на пассажирское сиденье служебного «Форда Галакси 500», поставил стакан на приборную панель, щелкнул портфелем и достал бумажный пакет.

– Пончик хочешь? – спросил он. – Глазированный. Взял два.

– Нет, спасибо.

– Это ошибка. – Дэйв откусил полпончика. – Дорога до Балтимора час с лишним. К девяти надо быть на месте. Ты завтракал?

– Кофе.

– Кофе не завтрак. – Он положил второй пончик на пакет между сиденьями. – Передумаешь, бери.

Я вырулил на Джефферсон-Дэвис-хайвей и взял курс на север, к выезду на «Балтимор-Вашингтон Паркуэй». Осеннее утро, прохладное, около пятидесяти градусов по Фаренгейту.

Небо затянуто тонкой пленкой облаков, солнце пробивалось тусклым пятном на востоке. Дорога пока пустовала, основной поток с виргинской стороны шел в обратную сторону, на Вашингтон. «Форд» урчал мотором V8 на крейсерских шестидесяти милях в час, стрелка спидометра чуть покачивалась, из вентиляционных решеток тянуло теплым воздухом и запахом нагретого винила.

По обочинам мелькали деревья в осенних красках, рыжие дубы, желтые клены, темная зелень сосен. Рекламные щиты то и дело мелькали вдоль дороги: «Мальборо – приди в страну Мальборо», «Кока-Кола – глоток свежести», «Шеврон – едешь далеко, заправляйся у нас».

На выезде из городской черты попался огромный билборд с портретом Никсона: «Переизбрать Президента / Никсон 72». До выборов оставалось три недели. Никсон победит с разгромом, это я знал наверняка. А через два года уйдет в отставку. Но об этом я, разумеется, молчал.

Дэйв доел пончик, вытер пальцы бумажной салфеткой и спросил:

– Расскажи про дело. Томпсон утром сказал только что-то про поддельные паспорта, о том, что это в Балтиморе и приказал поехать с тобой. Никаких подробностей, сказал узнать у тебя.

Я рассказал по порядку. Трое въехавших по чужим документам. Уилки, задержанный за мошенничество. Свидетельство о рождении мертвого младенца. Схема, позволяющая получить настоящий паспорт на чужое имя. Два других имени из телетайпа «Иммиграционной службы».

Дэйв слушал молча, глядя на дорогу. Потом покачал головой.

– Свидетельство мертвого ребенка. – Он помолчал. – Я даже не знал, что такое возможно. Просто идешь в архив и просишь копию?

– Именно. Большинство штатов выдают свидетельства по почте. Заполняешь форму-заявку, прикладываешь пару долларов за оформление, и через две недели получаешь конверт. Никакой проверки.

– И никто не сверяет, жив человек или нет?

– Нет. Записи о рождении и смерти хранятся в разных реестрах. Между ними нет связи. Клерк в архиве видит запись о рождении, проверяет номер и дату, все совпадает. Выдает копию. Откуда ему знать, что ребенок умер через восемь месяцев?

Дэйв потер подбородок.

– Значит, фактически любой может стать кем угодно?

– Если знает, что искать, то да.

Дорога быстро пролетела в разговоре Мы проехали развязку у Форт-Мид, минуя казармы «Агентства национальной безопасности» за колючей проволокой, низкие здания, антенные поля, пустые парковки.

Впереди показались пригороды Балтимора: промышленные корпуса, водонапорные башни, железнодорожные эстакады, кирпичные таунхаусы с белыми ступенями из мрамора, знаменитые балтиморские «мраморные крыльца». Город просыпался, из труб шел дым, по улицам катились грузовики, у ворот верфи «Бетлехем Стил» толпились рабочие утренней смены в касках и спецовках.

Балтиморское отделение ФБР занимало несколько этажей в федеральном здании на Хопкинс-плейс, серая бетонная коробка начала шестидесятых, безликая и функциональная. Я припарковал «Форд» на служебной стоянке, забрал из бардачка удостоверение и папку с делом. Дэйв сунул портфель под мышку, оправил галстук и пошел рядом.

На третьем этаже нас встретил дежурный агент Донован, тот самый, с хриплым голосом из вчерашнего телефонного разговора. Вживую он оказался крупным ирландцем лет сорока пяти, рыжеватые волосы, лицо в веснушках, рукопожатие как тиски.

– Курьер доставил паспорт в семь ноль пять, – сказал Донован, протягивая мне коричневый конверт для вещественных доказательств, опечатанный красной лентой с подписями. – Цепочка хранения не нарушена. Задержанный сидит внизу, в камере предварительного содержания. Адвоката не просил.

– Адвоката не просил? – переспросил я.

– Нет. Молчит. Вообще не разговаривает. С момента задержания не произнес ни слова, кроме имени, Томас Уилки. Не отвечает ни на вопросы полиции, ни на наши. Просто сидит и смотрит в стену.

Я принял конверт. Тяжелый для одного паспорта, видимо, внутри помимо документа лежали еще опись и протокол изъятия.

– Где я могу его осмотреть? Мне нужен стол с хорошим светом и лупа, если есть.

Донован кивнул:

– У нас кабинет экспертизы на четвертом. Там есть все, лампы, лупы, ультрафиолет. Правда, эксперт-документалист в отъезде до среды, но оборудование на месте.

– Отлично. Я начну с документа. Дэйв, ты к задержанному. Установи контакт, представься, узнай, чего он хочет. Не дави. Просто поговори.

Дэйв кивнул и ушел с Донованом вниз.

Я поднялся на четвертый этаж. Кабинет экспертизы оказался маленькой комнатой без окон, по сути, увеличенный чулан с длинным столом, двумя лампами на штативах и стеллажом с инструментами.

На полке бинокулярная лупа «Бауш энд Ломб» на подвижном кронштейне, ультрафиолетовая лампа с двумя режимами, коротковолновым и длинноволновым, набор линеек и угольников, пинцеты, ножницы, запечатанная пачка фильтровальной бумаги. Небогато, но для первичного осмотра достаточно.

Я надел тонкие хлопковые перчатки из упаковки в ящике стола, белые, тонкие, без пудры, и вскрыл конверт. Вынул паспорт.

Подержал на ладони, ощущая привычную тяжесть маленькой книжки. Зеленая обложка, потертая по краям, с золотым тиснением: орел, слово «Паспорт», «Соединенные Штаты Америки».

Корешок чуть смят, углы округлились от ношения, паспорт явно много использовали, и не один раз. Пограничные штампы подтверждали это: Хитроу, ноябрь тысяча девятьсот семьдесят первого. Амстердам, март тысяча девятьсот семьдесят второго. Франкфурт, июнь того же года. Человек, пользовавшийся этим документом, пересекал Атлантику несколько раз.

Я раскрыл страницу данных. Фотография та же, что на фотокопии, но здесь, на оригинале, лицо проступало четче.

Мужчина лет тридцати – тридцати пяти, правильные черты, короткие темные волосы, прямой взгляд в камеру. Ничего запоминающегося.

Из тех лиц, что растворяются в толпе через секунду после того, как отвернешься. Идеальная внешность для человека, живущего под чужим именем.

Включил настольную лампу, направил луч под острым углом к странице. Косое освещение, первый шаг при осмотре документа, как учил Чен. Под углом проступают неровности бумаги, следы стирания, вмятины от нажима пера, любые аномалии поверхности, невидимые при прямом свете.

Фотография. Я навел лупу на край снимка, нашел линию, где фотобумага встречала страницу паспорта. В стандартном паспорте фотографию наклеивают на страницу данных и фиксируют сухим штампом, рельефным оттиском, переходящим с фотографии на бумагу страницы.

Штамп невозможно перенести, если фотографию снять, рельеф на странице не совпадет с рельефом новой фотографии. Здесь штамп выглядел нормально, рельефные линии переходили с фотографии на бумагу ровно, без разрыва.

Но есть кое-что.

Я придвинулся ближе. Вдоль правого края фотографии, в миллиметре от линии штампа, шла тончайшая полоска, не трещина, не складка, а едва заметное утолщение бумаги. Как если бы слой клея нанесли дважды.

Или как если бы фотографию аккуратно отклеили, а затем приклеили заново. Утолщение видно только при косом свете и только под лупой, невооруженным глазом незаметно.

Я переключил настольную лампу и подсоединил ультрафиолет. Длинноволновый, 365 нанометров.

Погасил свет лампы на потолке. Комната погрузилась в синевато-фиолетовую темноту, и страница паспорта ожила, водяные знаки засветились мягким голубоватым свечением, типографская краска дала ровный тон.

А вокруг фотографии возник узкий прямоугольник, повторяющий контур снимка, он засветился чуть ярче, чем остальная страница. Другой клей. Не заводской. Фотографию переклеивали.

Я записал все увиденное в блокнот. Потом перешел к подписи клерка паспортного бюро.

Навел лупу на нижний правый угол страницы данных. Вот она, подпись, о которой говорил Чен по фотокопии. Теперь, на оригинале, под восьмикратным увеличением, картина прояснилась окончательно.

Линия подписи шла ровно, без единого колебания. Тремор отсутствовал, Чен угадал это еще по фотокопии. Но здесь, на оригинале, видно еще кое-что, в точках смены направления, там, где перо переходило от вертикального штриха к горизонтальному, чернила слегка скапливались, образуя микроскопические утолщения.

Точки остановки. Рука замирала на долю секунды, сверяясь с образцом, прежде чем начать следующий элемент буквы. Живая подпись таких остановок не дает, перо движется непрерывно, на автоматизме, каждая буква вытекает из предыдущей.

Здесь понятно, что рисовали. Тщательно, умело, но рисовали.

Это многое меняло. Переклеенная фотография и скопированная подпись клерка означали, что паспорт сделан на подлинном бланке.

Это не подделка, не фальшивка, напечатанная на левом станке. Настоящая паспортная книжка, выданная Государственным департаментом, с настоящей бумагой, настоящими водяными знаками, настоящими печатями.

Кто-то получил чистый паспорт законным путем, через заявление на основании свидетельства о рождении мертвого ребенка, а затем заменил фотографию и подделал подпись клерка, чтобы скрыть следы переоформления. Работа мастера. Не любителя, играющего с клеем и бритвой. Профессионала, знающего, как устроена паспортная система изнутри.

Я закончил осмотр, убрал паспорт обратно в конверт, снял перчатки и спустился на первый этаж. Дэйв ждал у двери допросной, стоял, прислонившись к стене, руки в карманах. Хорошо, что без кофе и пончика в руках.

– Ну? – спросил я.

– Молчит, – сказал Дэйв. – Как стена. Я просидел с ним двадцать минут. Представился, предложил кофе, сигарету. Ноль реакции. Сидит на стуле, руки на коленях, смотрит прямо перед собой. Не нервничает, не ерзает. Просто ждет.

– Чего ждет?

– Хороший вопрос. – Дэйв помолчал. – Он не похож на мелкого жулика, Итан. Мелкий жулик паникует. Просит адвоката, хочет позвонить, начинает торговаться на второй минуте. Этот же спокоен. Слишком спокоен. Как человек, для которого задержание не первый и не худший вариант развития событий.

– Военный? Ветеран?

– Вполне может быть. Осанка прямая. Руки на коленях держит ровно, как на параде. Лицо без выражения, но глаза следят за всем в комнате. Профессионал.

Я посмотрел через стекло в двери допросной. Окошко размером восемь на десять дюймов, армированное проволокой.

За ним маленькая комната, металлический стол, привинченный к полу, два стула, голая лампочка над головой. На стуле сидел человек, знакомый по фотографии из паспорта.

Коротко стриженный, худощавый, в штатском, серые брюки, белая рубашка без галстука, рукава застегнуты на запястьях. Руки на коленях, спина прямая.

Лицо то самое ничем не примечательное лицо с фотографии, только чуть уставшее. Глаза смотрели в точку на стене. Не в потолок, не в пол, не на дверь. В конкретную точку на уровне глаз, как человек, привыкший контролировать себя в замкнутом пространстве.

Я открыл дверь и вошел. Стул стоял напротив задержанного, примерно в четырех футах от стола. Я сел, положил папку на колени. Не на стол, на стол кладут, когда хотят создать дистанцию. На колени, когда хотят разговаривать.

– Меня зовут Итан Митчелл. Я специальный агент ФБР из штаб-квартиры в Вашингтоне.

Тишина. Человек перевел взгляд с точки на стене на меня. Глаза серые, внимательные, совсем без эмоций. Не враждебные, не испуганные. Оценивающие.

– Я знаю, что вас зовут не Томас Уилки, – продолжил я ровным тоном. – Томас Уилки умер в тысяча девятьсот сорок третьем году в Кливленде, Огайо. Ему не исполнилось и года. Вы получили копию свидетельства о рождении из архива штата, подали заявление на паспорт и два года ездили по Европе. Великобритания, Нидерланды, Германия. Паспорт настоящий. Фотография переклеена. Подпись клерка подделана. Хорошая подделка, но это все-таки подделка.

Молчание. Но я заметил, что на слове «фотография переклеена» мышца у левого глаза задержанного дрогнула. Едва заметно, на четверть секунды.

Он не ожидал, что это обнаружат. Привык к небрежным проверкам на паспортном контроле, где таможенник листает страницы за три секунды и шлепает штамп. Не привык к тому, что кто-то поставит документ под лупу и ультрафиолет.

– Мне не очень интересно, кто вы на самом деле, – сказал я. Это неправда, разумеется, но в допросе первая фраза редко бывает правдой. – Мне интересно, кто сделал вам этот паспорт. Потому что тот же человек, или та же группа, сделал еще минимум два таких же. Дэвид Хоу. Уильям Кларк. Может быть, их десятки. Может их сотни. Вы всего лишь пешка. Мне нужен мастер, стоящий за вами. Вот о чем я хочу с вами поговорить.

Сначала стояла гробовая тишина. Потом человек разомкнул губы.

Голос оказался негромким, с мягким безакцентным произношением Среднего Запада, или тщательно поставленным безакцентным произношением.

– Я хочу поговорить с адвокатом.

Первые слова за три дня молчания. Я кивнул.

– Конечно. Агент Донован обеспечит вам телефон и справочник. Можете звонить вашему адвокату. Но подумайте вот о чем, пока будете ждать. Получение паспорта путем мошенничества это статья восемнадцать, параграф пятьсот сорок три. До десяти лет. Подделка федерального документа это срок до пятнадцати лет. Использование поддельных документов для пересечения границы это еще статья. Суммарно, при невыгодном раскладе, у вас есть возможность присесть на двадцать пять лет. Но если вы расскажете мне, кто поставляет свидетельства и кто переклеивает фотографии, прокурор может счесть это существенным содействием следствию. И мы можем заключить сделку.

Человек смотрел на меня несколько секунд. Потом снова отвел взгляд на стену. Аудиенция окончена.

Я встал, забрал папку и вышел. В коридоре Дэйв стоял все так же, прислонившись к стене.

– Заговорил?

– Попросил адвоката.

– Какой большой прогресс, – сказал Дэйв с иронией. – Три дня молчал, а тебе за пять минут ответил. Что ты ему сказал?

– Что фотография переклеена. Это его задело. Он думал, что работа мастера чистая.

Дэйв усмехнулся.

– Значит, гордится качеством. Интересно. – Он помолчал. – Что будем делать дальше?

– Дальше пусть ему предоставят адвоката. А пока мне нужно в паспортное бюро Балтимора. Форма «ДС-11», заявление на выдачу паспорта. Чен просил привезти оригинал заявки, конверт и все, что к ней прилагалось. Если найдем почерк заявителя и сравним с образцами, мы узнаем, заполнял форму сам задержанный или кто-то это сделал за него.

Мы вышли из здания. Балтиморский воздух пах угольным дымом, рыбой с Чесапикского залива и выхлопом от грузовиков, скопившихся у светофора на Ломбард-стрит.

Из порта донесся гудок буксира, низкий, протяжный, растянувшийся над крышами кирпичных складов. На углу стоял газетный киоск, в нем виднелись стопки «Балтимор Сан» и «Ивнинг Сан», на первой полосе предвыборные опросы и фотография Никсона с Мао. Продавец в кепке «Ориолс» раздавал газеты и сдачу медными центами из жестяной банки.

Дело только начиналось.