Текст книги "Красный олигарх (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 19 страниц)

Глава 2
Старая Москва

Зимние сумерки быстро превратились в вечернюю темноту. В палате горела только настольная лампа, отбрасывая тусклый свет на белые стены. Я поморщился от боли в плече – укол морфия постепенно терял силу. На прикроватном столике лежали заводские документы, но я знал – настоящие цифры в них не найти.

Ровно в девять раздался условный стук – три коротких, пауза, один длинный. Вошел сухонький старичок в поношенном костюме-тройке явно дореволюционного покроя, с потертым портфелем из свиной кожи. Василий Андреевич Котов, главный бухгалтер обоих заводов, еще земской выучки специалист.

– Добрый вечер, Леонид Иванович, – он говорил почти шепотом, быстро оглядывая комнату профессиональным взглядом человека, привыкшего прятать секреты. – Персонал проверенный?

– Да, можете говорить спокойно. Только негромко, – кивнул я. – Только вы это, Василий Андреевич, расскажите подробнее, у меня после ранения и лекарств провалы в памяти.

Котов испытующе посмотрел на меня, как будто пытался понять, насколько я в своем уме, потом кивнул и достал из портфеля несколько конторских книг в черных клеенчатых обложках. Точно такие же я видел у своего первого финансового директора в 1994-м – традиции теневой бухгалтерии, похоже, передавались из поколения в поколение.

– С чего начнем? – старик устроился поудобнее на скрипучем стуле.

– С реальной структуры активов. Все по порядку. Я хочу все вспомнить и проанализировать.

Он раскрыл первую книгу:

– Официально у нас два завода, оформленных как независимые предприятия. Первый числится в подчинении «Главметалла», второй – формально в ведении Московского совнархоза. На деле – единая структура с общей кассой.

– Схема управления финансами?

– Трехуровневая, – Котов перешел на профессиональный шепот. – Первый уровень – официальная бухгалтерия. Там все чисто, каждая копейка подтверждена документами. Годовой оборот по официальным книгам – 1,4 миллиона рублей.

Он перевернул страницу:

– Второй уровень – параллельная отчетность через подконтрольные артели. Их пять: «Красный металлист», «Стальмонтаж», «Промснаб», «Метизы» и «Инструментальщик». Через них проводим дополнительно около 800 тысяч в год.

– А третий уровень?

– Это самое интересное, – бухгалтер понизил голос еще больше. – Особая схема через кооператив «Техпромсбыт». Формально он независимый, торгует металлоизделиями. На деле – наша структура для самых деликатных операций. Там еще 600 тысяч годового оборота.

Я быстро сложил цифры. Почти три миллиона реального оборота при официальном в полтора – классическое соотношение белой и серой кассы, как в девяностых.

– Теперь по банкам, – Котов достал вторую книгу. – Официальные счета в трех банках: Госбанк, Промбанк и Мосгорбанк. Там все прозрачно, каждый платеж на виду.

– А неофициальные?

– Два счета в Обществе взаимного кредита – оформлены на подставных лиц. Один – в «Кредит-бюро», там особые отношения с управляющим. И главный канал – кооперативное товарищество «Промкредит», они формально даже не банк, а касса взаимопомощи.

Я кивнул. Система та же, что и в моем времени – официальные банки для чистых операций, неформальные структуры для серых схем.

– Как организован вывод наличности?

– Три основных канала, – старик достал отдельную тетрадь. – Первый – через артель «Красный металлист». Оформляем поставку сырья по завышенным ценам, разницу получаем наличными. В месяц до 40 тысяч рублей.

Он перелистнул страницу.

– Второй – через «Техпромсбыт». Там сложнее: часть продукции идет как «экспериментальные образцы» по особым расценкам. Еще 25–30 тысяч ежемесячно.

Теперь старик послюнявил палец и опять перевернул страницу.

– Третий – самый надежный, через кассу взаимопомощи при профсоюзе. Оформляем материальную помощь работникам, они возвращают деньги, минус десять процентов за услугу. Этим занимается товарищ Глушков, он же зампред профкома.

Я отметил про себя – схемы обналичивания через профсоюзные кассы популярны в любую эпоху.

– Как ведется учет неофициальных операций?

Котов раскрыл самую потрепанную тетрадь:

– Тройная система записи. Первая колонка – условные обозначения контрагентов. Вторая – реальные суммы. Третья – назначение платежа. Вот, смотрите…

Он показал страницу, исписанную мелким почерком. Простой шифр – я такие видел в девяностых. Первая буква фамилии, две цифры, условное обозначение. Рядом суммы и краткие пометки.

– А с Коломенским заводом как работаем?

– Сложная схема, – бухгалтер достал еще один листок. – Официально платим через Госбанк – около 60% суммы. Еще 25% идет через взаимозачеты с их смежниками. Остальное…

В коридоре послышались шаги. Котов мгновенно спрятал бумаги в портфель. Мы замолчали. Шаги прошли мимо.

– Продолжайте, – сказал я. – Что с остальной суммой?

Старик снова достал документы, и рассказ о финансовых схемах продолжился.

– Теперь о международных операциях, – Котов достал еще одну тетрадь, потрепанную, с пожелтевшими страницами. – Здесь самое деликатное.

Я подался вперед, морщась от боли в плече. Эта часть интересовала меня особенно – в девяностых вывод средств за границу был ключевым элементом выживания бизнеса.

– Основной канал – через Ригу, – старик говорил совсем тихо. – Там у нас счет в «Латвийском торговом банке». Формально он открыт на экспортно-импортную контору «Балтторг». Управляющий конторой – ваш старый знакомый, еще по довоенным временам.

– Как проводим деньги?

– Через три схемы. Первая – контракты на поставку оборудования. Завышаем стоимость импорта на сорок процентов, разница оседает на рижском счете. Вторая – экспорт металлоизделий в Прибалтику с занижением цены, разницу получаем там же. Третья – особая, через «Техпромторг» и их шведских партнеров.

Он показал сложную схему движения средств. Я невольно усмехнулся – точно такую же мы использовали в 1996-м, только вместо Риги был Кипр.

– Теперь о работе с нашими… партнерами, – Котов перешел к следующей тетради. – Здесь целая система, по уровням и категориям.

Он развернул сложенный лист, где аккуратным почерком были расписаны ежемесячные выплаты.

Первый уровень – районные власти. Председателю райисполкома – восемьсот рублей через кассу взаимопомощи профсоюза. Секретарю райкома – тысяча двести, но через образовательный фонд при заводском клубе. Районным налоговикам – по пятьсот, оформляем как премии за консультации.

Второй уровень – городской. Тут сложнее. В ВСНХ у нас куратор, товарищ Сергеев – принципиальный коммунист, взяток не берет. Но у него дочь учится в балетном училище, а там с инвентарем проблемы. Мы помогаем училищу – закупаем зеркала, станки, пианино.

Я кивнул. Как в девяностых – самые честные чиновники часто соглашались на «помощь социальным проектам».

– В Московском совнархозе проще – там через научно-технический совет. Оформляем договоры на экспертизу проектов. По пять тысяч в месяц на всех. В ГПУ…

– А что в ГПУ?

– Особая статья. Там наш куратор, товарищ Рожков, предпочитает натуральный обмен. Мы делаем для его дачного кооператива металлические изделия – ворота, решетки, печные дверцы. Плюс иногда помогаем с дефицитом – достаем импортные вещи через рижский канал.

– Третий уровень? – уточнил я.

– Самый важный – министерский. Но там все через Торгово-промышленный банк. У них есть специальный отдел для работы с промышленностью. Мы покупаем их ценные бумаги по особому курсу. Они обеспечивают общее благоприятствование.

Старик достал еще один документ:

– Теперь о резервах. Наличность храним в трех местах. Основной тайник – в подвале второго цеха, за фальшивой стеной в котельной. Там около шестидесяти тысяч золотом, николаевские империалы и полуимпериалы, плюс пачка новых червонцев и немного иностранной валюты. Второй – у меня дома, в тайнике за изразцовой печью, еще сорок тысяч. Третий – в сейфе на квартире у нашего юрисконсульта, на черный день.

– А за границей?

– В Риге – тридцать тысяч долларов, в Стокгольме – около двадцати тысяч фунтов стерлингов. Еще есть счет в Берлине, но он законсервирован после той истории с «Металлоимпортом».

Я снова отметил его внимательный взгляд – старик явно проверял мою реакцию на упоминание неизвестных мне деталей.

– Что с текущими проблемами?

– Три узких места, – Котов снял пенсне и устало протер глаза. – Первое – в налоговой инспекции новый ревизор, требует увеличить официальные платежи на тридцать процентов. Второе – в ГПУ появился еще один куратор, намекает на необходимость «тесного сотрудничества». Третье – новый представитель ВСНХ в комиссии по тяжелой промышленности.

– Это который принципиальный?

– Да, товарищ Николаев. Фанатик идеи, взяток не берет категорически. Но… у него брат работает в Промышленной академии. Собирается ставить какие-то опыты по электрометаллургии. А с оборудованием там…

Я понимающе кивнул. Наука всегда нуждалась в финансировании – что в двадцатых, что в девяностых.

– Василий Андреевич, последний вопрос – кто еще знает все детали?

– Полностью – только я. Семен Артурович – процентов тридцать, не больше. В бухгалтерии три девушки знают фрагменты, но не видят общей картины. А в целом…

Он замолчал, прислушиваясь к шагам в коридоре. Когда они стихли, закончил:

– В целом система построена так, что каждый знает только свой участок. Как в церковной исповеди – только священник знает все грехи прихожан.

– Спасибо, Василий Андреевич. Оставьте документы, я изучу подробнее.

Когда главбух ушел, я откинулся на подушку, прикрыв глаза. Голова кружилась от обилия информации, но картина складывалась знакомая. Разница между эпохами оказалась не так велика – те же схемы, те же методы, те же человеческие слабости. Только суммы другие, да названия организаций изменились.

Я достал блокнот и начал записывать первые мысли. Опыт работы с черной бухгалтерией в девяностых теперь мог очень пригодиться в 1928 году. В конце концов, деньги всегда остаются деньгами – меняются только способы их сокрытия.

Потом закрыл глаза, раздумывая о том, как бы использовать ситуацию, в которой очутился. Серьезно я до сих пор ее не воспринимал, мне казалось, что я очутился в какой-то компьютерной игре, где надо проходить уровни все более высокой сложности.

Утром, когда первые лучи январского солнца едва пробивались сквозь заиндевевшие окна частной клиники на Малой Якиманке, я объявил доктору Савельеву о своем решении покинуть лечебницу. За окном морозный воздух окрашивал краснокирпичные особняки в розоватые тона, а редкие извозчики на санях уже начинали свой ежедневный маршрут.

– Помилуйте, Леонид Иванович! – воскликнул Савельев, в волнении теребя потертую цепочку пенсне. На нем был добротный, но явно довоенный сюртук с потертыми локтями и накрахмаленная рубашка с высоким воротничком «стойкой». – Какая может быть выписка? Вам минимум неделю нужно лежать под наблюдением.

Анна Сергеевна, одетая в белоснежный халат и кружевной чепец (явно не советского производства), осторожно меняла повязку. От нее пахло духами «Северный» от Брокара – еще один отголосок ушедшей эпохи. На тонком запястье все также поблескивали часики «Буре», необычная роскошь для медсестры.

– Не могу, Иван Петрович, – я невольно поморщился, когда она коснулась раны. Под свежими бинтами кожа горела огнем. – Заводы без хозяина не могут оставаться. Тем более, судя по документам, там много вопросов требует моего личного внимания.

В голове проносились обрывки вчерашнего разговора с Котовым. Три миллиона оборота, тайники с золотыми червонцами, счета в Риге… Нет, такое хозяйство нельзя оставлять без присмотра.

– Но ваше состояние… – Савельев нервно протирал стекла пенсне батистовым платком с вышитыми инициалами.

– Будем считать это лечением трудом, – я попытался улыбнуться, хотя каждое движение отдавалось болью в плече. – К тому же, разве не вы говорили, что молодой организм творит чудеса?

Через час, заручившись обещанием ежедневных визитов доктора на дом и получив объемистый саквояж с перевязочным материалом и лекарствами, я уже сидел в своем изрешеченном пулями «Паккарде» модели 236 Single Six 1922 года выпуска. Темно-синий автомобиль с откидным верхом выглядел внушительно даже со следами недавней перестрелки. В салоне пахло кожей и немного порохом – пули пробили обивку в нескольких местах.

Шофера Степана не было – в день покушения он получил касательное ранение в плечо и отлеживался дома на Пятницкой. Я помнил адрес из документов: деревянный двухэтажный дом с резными наличниками, оставшийся еще с допожарной Москвы.

На мне был новый костюм-тройка из английского кашемира (старый действительно пришлось выбросить из-за крови), белая рубашка с накрахмаленным воротничком и шелковый галстук. Поверх – теплое зимнее пальто из темно-серого драпа и каракулевая шапка. В кармане пальто успокаивающе оттягивал ткань револьвер системы Наган – подарок «доброжелателя» из ГПУ.

– Семен Артурович, – обратился я к секретарю, который вызвался быть сегодня моим водителем. Головачев, в видавшем виды пиджаке и круглых очках в тонкой металлической оправе, казался типичным канцелярским служащим старой школы. – Два поручения. Первое – найдите через наших… гм… знакомых в ГПУ всю информацию о покушении. Кто организовал, кто исполнители. Особенно интересуют заказчики.

В памяти всплыл собственный опыт 90-х: заказные убийства часто маскировали под случайные нападения. Но даже профессионалы всегда оставляют следы, нужно только знать, где искать.

– Да, Леонид Иванович. А второе? – Головачев ловко управлял тяжелой машиной, объезжая выбоины на булыжной мостовой.

– Второе – свяжитесь с Василием Андреевичем. Пусть подготовит детальный отчет по всем проблемным участкам на заводах. Я хочу знать все: от протекающих крыш до проблем с поставщиками. Особенно интересует состояние мартеновских печей и немецкого прокатного стана «Демаг».

Автомобиль медленно катил по утренней Москве. Мимо проплывали краснокирпичные фабричные корпуса, новые конструктивистские здания и старые купеческие особняки. На тротуарах уже появились первые прохожие: рабочие в ватниках, служащие в потертых пальто, изредка нэпманы в дорогих шубах. У булочных выстраивались очереди за свежим хлебом.

Плечо немилосердно ныло, но я старался не обращать внимания на боль. В голове крутились цифры из бухгалтерских книг, схемы финансовых потоков, имена людей из записной книжки Краснова. Нужно было не только разобраться в сложном хозяйстве, но и понять, кто стоял за покушением.

«Паккард» свернул на заводскую окраину у Симонова монастыря. Здесь пахло углем, железом и машинным маслом – запахи, знакомые мне по другой эпохе. К этому примешивался сладковатый запах кокса и едкий дым из заводских труб. В морозном воздухе все эти ароматы становились особенно острыми.

– На проходной предупредили? – спросил я Головачева, разглядывая кирпичную заводскую ограду с облупившейся штукатуркой. На воротах красовалась свежая вывеска «Государственный металлургический завод №1» и красный флаг.

– Да, ждут. Соколов сам проведет инспекцию, – ответил секретарь, паркуя машину у проходной будки, где дремал пожилой сторож в тулупе.

– Отлично. И вот что… – я замялся, подбирая слова. В висках стучало от боли и легкой слабости. – Если кто-то будет интересоваться покушением, отвечайте уклончиво. Пусть думают, что мы в растерянности и ничего не предпринимаем. А сами копайте глубже. Возможно, ниточки тянутся к кому-то из конкурентов. Особенно присмотритесь к Металлотресту и их новому директору.

Секретарь понимающе кивнул, поправляя запотевшие очки. Автомобиль остановился у проходной Первого завода – двухэтажного кирпичного здания с высокими арочными окнами. Несмотря на ранний час, территория уже гудела от работы. Из высокой кирпичной трубы мартеновского цеха валил черный дым, окрашивая снег в серый цвет. Слышался лязг металла и гудки паровых молотов.

Я с трудом выбрался из машины, опираясь на полированную трость из черного дерева с серебряным набалдашником. Каждое движение отзывалось болью, но я старался держаться прямо. В моем времени показать слабость означало проиграть, и здесь, в 1928-м, правила были те же.

Впереди долгий день. Я должен узнать истинное состояние доставшегося мне хозяйства.

Мимо проходили рабочие в замасленных спецовках, с любопытством поглядывая на бледного хозяина в дорогом пальто. А я все думал об одном – кому понадобилось убивать Краснова именно сейчас, когда на заводах намечались серьезные перемены? И главное – не связано ли это с теми секретами, которые хранились в черных бухгалтерских книгах Василия Андреевича?

За спиной послышались шаги – к нам спешил Соколов, главный инженер, в поношенном драповом пальто и фетровой шляпе.

Глава 3
Ревизия активов

– Леонид Иванович, рады видеть вас на ногах! – Соколов энергично пожал мне руку. Главный инженер был типичным представителем старой технической интеллигенции: окладистая бородка с проседью, пенсне на шнурке, потертый, но опрятный костюм. – Хотя, может, вам еще рано…

– Потом отдохну, – я старался не морщиться от боли. – Ведите, Петр Николаевич. Начнем с мартеновского цеха.

Огромный корпус мартеновского цеха встретил нас жаром и грохотом. Под закопченными сводами двигались мостовые краны производства завода «Красный путиловец», разнося ковши с расплавленным металлом. Вдоль стен тянулись массивные печи системы «Сименс-Мартен» – сердце металлургического производства.

– Первая и третья печи требуют капитального ремонта, – Соколов перекрикивал производственный шум. – Регенераторы забиты, кладка разрушается. Немецкие огнеупоры кончились, а отечественные долго не держат.

Я внимательно осмотрел ближайшую печь. Даже сквозь внешнюю обмуровку были видны трещины. В моем времени такое состояние означало бы немедленную остановку агрегата.

– Температурный режим держите?

– Еле-еле. Расход кокса увеличился на сорок процентов. Вот график… – он протянул мне замасленный лист миллиметровки.

– А что с новыми печами Коломенского завода? – спросил я, изучая цифры. – Слышал, они предлагают модернизацию.

Соколов оживился:

– Их конструкция интересная. Головки новой системы, регенераторы увеличенного объема. Но главное – они под наш уголь спроектированы. Не нужно кокс переводить.

Мы прошли вдоль печей. Я отметил изношенные механизмы загрузки, устаревшую систему подачи топлива. В двадцать первом веке такое оборудование пустили бы на металлолом.

В разливочном пролете гудели паровые краны «Демаг». Ковши с металлом двигались над изложницами, оставляя в воздухе огненные брызги. Рабочие в брезентовых робах и защитных очках колдовали над струями расплавленной стали.

– Здесь тоже проблемы, – Соколов указал на изношенные тросы кранов. – Запчасти достать почти невозможно. Приходится самим точить в механическом цехе, но качество…

Я прислонился к стене, переводя дух. Плечо немилосердно ныло. Семен Артурович участливо посмотрел на меня, но я отмахнулся – нужно увидеть все своими глазами.

– Ведите в прокатный цех, – скомандовал я, когда боль немного утихла.

Прокатный встретил нас лязгом стана «Круппа» и запахом горячего металла. Здесь было чуть прохладнее – сквозь разбитые окна фонаря задувал январский ветер.

– Крыша течет, – пожаловался мастер прокатного цеха, пожилой рабочий в промасленной кепке. – Как дождь – вода прямо на оборудование. А летом жара – люди в обморок падают.

Я осмотрел немецкий прокатный стан. Сквозь свежую краску проступала ржавчина, подшипники подозрительно скрипели. В моем времени такое оборудование давно бы списали.

– Что с производительностью?

– Падает, – Соколов достал очередной график. – Раньше давали пятьсот тонн в сутки, теперь еле триста выходит. Валки изношены, замена нужна.

Мы прошли через механический цех, где стояли станки «Войт» и «Шкода» еще довоенной поставки. Большинство простаивало – то ли из-за поломок, то ли из-за отсутствия заказов.

В литейном собирались установить новую вагранку, но работы встали – не хватало огнеупоров. В инструментальном жаловались на качество инструментальной стали. В кузнечном старый паровой молот «Бехер» требовал срочного ремонта.

К концу обхода у меня кружилась голова от усталости и боли. Но картина была ясна – завод нуждался в серьезной модернизации. Причем не просто в замене отдельных агрегатов, а в комплексной реконструкции.

– Петр Николаевич, – я присел на табурет в заводской конторе, пока секретарь разливал чай из пузатого медного чайника. – Составьте мне полный список критических узлов. С указанием необходимых затрат и сроков ремонта.

– Уже готовлю, – кивнул главный инженер. – Но там суммы… пугающие.

– Ничего, я найду деньги, – я отхлебнул крепкий чай, чувствуя, как немного отступает боль. – Кстати, что вы думаете о предложении коломенцев?

Соколов оживился:

– Их проект очень перспективный. Новые печи дадут экономию топлива минимум на треть. Плюс можно будет варить качественные стали – они предлагают систему дожигания газов. А если поставить их нагревательные колодцы перед прокатным станом…

Я слушал технические подробности, отмечая про себя основные моменты. В памяти всплывал опыт модернизации заводов в двухтысячных. Тогда мы тоже решали похожие проблемы, только с импортным оборудованием. Здесь же можно было пойти другим путем – сделать ставку на отечественные разработки.

– Готовьте обоснование для модернизации, – прервал я технические рассуждения Соколова. – Со всеми расчетами. И еще… – я понизил голос. – Неофициально прикиньте, что можно будет получить от демонтажа старого оборудования. У меня есть выход на европейских скупщиков металлолома.

Главный инженер понимающе кивнул. Судя по его взгляду, такие схемы были ему не в новинку.

Когда мы возвращались к проходной, я еще раз окинул взглядом заводские корпуса. За облупившимися стенами и грязными окнами скрывался огромный потенциал. Нужно только правильно его использовать.

– Семен Артурович, – обратился я к секретарю, когда мы сели в машину. – Запишите. Первое – срочно связаться с коломенцами, нужна встреча на высшем уровне. Второе – поднять все документы по землеотводу под новые цеха. Третье. Прямо сейчас соберите руководство завода. Мне нужно поговорить.

Голова кружилась от усталости и боли, но мысли были ясными. Я точно знал, что нужно делать. В конце концов, кризис – это всегда возможность. Неважно, в каком году.

Мы медленно направились к местам дислокации администрации. Из заводской трубы вырвался сноп искр – очередная плавка подходила к концу.

Кабинет технического директора встретил нас теплом от голландской печи и запахом машинного масла, смешанным с ароматом «Капитанского» табака. Массивный дубовый стол, оставшийся еще с дореволюционных времен, был завален чертежами и техническими журналами. На стене висели схемы оборудования и диаграмма выполнения плана, а рядом – портрет Ленина в простой рамке.

Я с трудом опустился в директорское кресло с высокой спинкой, чувствуя, как немеет раненое плечо. Последний час обхода дался особенно тяжело. Семен Артурович молча положил на стол папку с документами и встал у окна, готовый вести протокол на портативном «Ремингтоне».

Постепенно кабинет заполнялся людьми. Первым явился Соколов, все еще возбужденный после осмотра цехов. За ним – начальники производств: Михаил Степанович Лебедев из мартеновского, грузный мужчина с окладистой бородой и золотой цепочкой от карманных часов; Виктор Карлович Штром из прокатного – худой, педантичный мужчина, оставшийся еще с довоенных времен; Николай Павлович Гришин из механического – молодой выдвиженец из рабочих, в кожаной тужурке и со свернутой в трубочку «Правдой» в кармане.

– Господа… то есть, товарищи, – начал я, внимательно глядя на собравшихся. – Сегодняшний обход показал, что завод нуждается в серьезной модернизации. Предлагаю обсудить первоочередные меры.

– Позвольте, Леонид Иванович, – Штром достал аккуратно сложенный лист с расчетами. – Мы с германскими коллегами уже вели переговоры о поставке нового прокатного стана. Фирма «Демаг» предлагает…

– Нет, – я покачал головой, морщась от прострелившей шею боли. – Немецкое оборудование сейчас не потянем. Да и с запчастями будут проблемы. Нужно искать другие варианты.

– Какие же? – Лебедев скептически погладил бороду. – Отечественные производители пока не могут…

– А вот тут вы неправы, Михаил Степанович, – я достал из папки документы, переданные Соколовым. – Коломенский завод предлагает интересное решение. Петр Николаевич, расскажите о их проекте.

Соколов воодушевленно развернул чертежи на столе:

– Смотрите, это принципиально новая конструкция мартеновской печи. Увеличенный объем регенераторов, улучшенная система подачи топлива. Главное – она спроектирована под наш уголь.

– Чепуха! – фыркнул Штром. – Наши инженеры еще не могут…

– Могут, Виктор Карлович, – я прервал его резким тоном. В висках стучало от усталости, но нужно было расставить точки над i. – В Коломне работают отличные специалисты. И главное – они готовы не просто продать оборудование, а обеспечить полное техническое сопровождение.

– Позвольте, – подал голос молчавший до сих пор Гришин. – А как же классовый подход? Коломенский завод – это же бывшая частная компания.

– Сейчас это государственное предприятие, – я старался говорить спокойно. – И между прочим, там активно работает рационализаторское движение. Много молодых специалистов из рабочих.

Эта реплика явно пришлась по душе Гришину. Он заерзал в кресле, поправляя свою кожанку.

– Вот смета, – Соколов разложил еще несколько листов. – Если сравнить с немецкими ценами, разница очевидна.

Я слушал вполуха, разглядывая лица собравшихся. Штром явно недоволен – у него наверняка есть интерес в контактах с немцами. Лебедев заинтересовался цифрами – старый производственник понимал выгоду. Гришин воодушевился идеей сотрудничества с «пролетарским» заводом.

– Предлагаю следующее, – я достал блокнот в сафьяновом переплете. – Первое: создаем рабочую группу по модернизации. Соколов – руководитель. Второе: готовим техническое задание для коломенцев. Третье: формируем бригаду для обучения на новом оборудовании.

– А финансирование? – деловито поинтересовался Лебедев.

– Это моя забота, – я позволил себе легкую улыбку. – Скажем так, у меня есть определенные идеи на этот счет.

В памяти всплыли схемы финансирования из бухгалтерских книг Котова. Что-то можно будет провести через официальные каналы, что-то – через «особые» счета. Но самое большое финансирование сейчас может дать только государство.

– Виктор Карлович, – обратился я к насупившемуся Штрому. – Вас прошу подготовить подробный отчет о состоянии прокатного оборудования. С указанием узлов, требующих первоочередной замены.

Инженер кивнул, пряча обиду за маской профессиональной невозмутимости.

– Николай Павлович, – повернулся я к Гришину. – На вас – работа с коллективом. Нужно подготовить людей к переменам. Особенно меня интересуют молодые специалисты с техническим образованием.

Гришин просиял – ему явно польстило серьезное поручение.

– И еще, – я обвел взглядом собравшихся. – Все детали обсуждения пока остаются в этом кабинете. Особенно – финансовая сторона вопроса.

Инженеры понимающе закивали. Каждый из них достаточно давно работал на заводе, чтобы знать: некоторые вещи лучше не выносить за пределы кабинета.

– Если вопросов больше нет, все свободны. Петр Николаевич, задержитесь на минуту.

Когда все вышли, я достал из ящика стола бутылку коньяка «Шустов» и два стакана.

– За модернизацию? – Соколов понимающе улыбнулся.

– За будущее завода, – я поморщился, поднимая стакан здоровой рукой. – Кстати, что у нас с чертежным бюро? Нужны толковые конструкторы для адаптации коломенских проектов.

– Есть пара интересных ребят. Один – из Промакадемии, другой – с опытом работы у Круппа.

– Отлично. Готовьте предложения по штатному расписанию.

Коньяк обжег горло, немного притупив боль в плече. За окном темнело – короткий зимний день подходил к концу. С заводского двора доносился гудок – конец дневной смены.

– И еще, Петр Николаевич… – я понизил голос. – Присмотрите за Штромом. У него слишком тесные связи с немцами.

Соколов понимающе кивнул. В наше неспокойное время любые зарубежные контакты могли стать поводом для неприятностей.

Когда главный инженер ушел, я еще некоторое время сидел в кресле, прикрыв глаза. Первый шаг сделан. Теперь нужно было найти деньги на модернизацию, не привлекая внимания ни ВСНХ, ни ГПУ.

Усталость навалилась свинцовой тяжестью. Я дал еще распоряжения и провел два совещания. Потом отправился домой.

«Паккард» миновал Чистые пруды и остановился у трехэтажного особняка в Архангельском переулке – здесь располагалась квартира Краснова. Дом был из тех, что раньше принадлежали купеческим семьям: с лепниной на фасаде, чугунным палисадником и парадным подъездом с дубовой дверью.

Старый швейцар Михеич, в потертой ливрее с медными пуговицами, помог мне подняться на второй этаж. Квартира встретила теплом от голландских печей и запахом готовящегося ужина – экономка Агафья Петровна, оставшаяся еще от прежних хозяев, хлопотала на кухне.

– Барин… то есть, Леонид Иванович, – поправилась она, вытирая руки о передник. – Я уж думала, не приедете. Бульон куриный приготовила, как доктор велел. И пирожки с капустой.

В большой столовой с венецианскими окнами и дубовой мебелью горели электрические бра в бронзовых подстаках. На стенах – картины передвижников, оставшиеся от прежних владельцев, над буфетом – старинные часы «Павел Буре».

Я с трудом опустился в кресло у камина, морщась от боли. День выдался тяжелым, плечо нещадно ныло.

– Чаю покрепче, – попросил я. – И пусть Семен Артурович зайдет с документами.

Агафья Петровна засуетилась с самоваром, а я откинулся на спинку кресла, прикрыв глаза. В голове крутились цифры, схемы, лица.

Модернизация завода требовала серьезных вложений. Часть можно взять из «черной кассы», что-то провести через официальные каналы. Но основную сумму придется искать на стороне.

Я понимал, что если увеличу производство, то смогу зарабатывать намного больше. И тогда возвращу все затраченное с лихвой.

В дверь деликатно постучали. Вошел Головачев с папкой документов:

– Леонид Иванович, тут сводки производственные и…

– Потом, – прервал я его. – Что с расследованием покушения?

– Товарищ Рожков обещал зайти вечером. Говорит, есть важные сведения.

Словно в ответ на его слова, с лестницы донеслись шаги. Агафья Петровна ввела в комнату невысокого человека в штатском – того самого Рожкова из ГПУ. Я кивнул Головачеву и тот испарился из комнаты.

Вошедшего можно было бы принять за мелкого канцеляриста, если бы не характерный профессиональный взгляд – цепкий, оценивающий, словно фотографирующий каждую деталь. Рожков был из той новой породы чекистов, что пришли на смену кожанкам и маузерам: внешне неприметный, в потертом, но добротном костюме-тройке табачного цвета, с аккуратно повязанным галстуком скромной расцветки.