Текст книги "Красный олигарх (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 19 страниц)

Объект отправился дальше, Фомич за ним. Они петляли по переулкам старой Москвы, пока не очутились у роскошного особняка в Хлебном переулке.

Фомич знал этот дом. Здесь жил Крестовский. Трехэтажный, с лепниной и мезонином, особняк выделялся среди соседних зданий. Чугунная ограда, мраморные львы у парадного входа, все кричало о богатстве хозяина.

Старый филер бесшумно скользнул в тень каштанов. За годы службы он изучил каждый закоулок этого района. Вон там, за выступом брандмауэра, отличный наблюдательный пункт. Еще есть чердак соседнего дома – идеальное место для маскировки.

Объект поднялся по гранитным ступеням. Дверь открыл швейцар в ливрее с медными пуговицами, старый слуга еще с довоенных времен. Фомич насчитал шесть освещенных окон в бельэтаже. В одном из них мелькнула грузная фигура хозяина дома. Крестовский лично встречал позднего гостя.

В ярко освещенном окне кабинета Фомич отчетливо видел фигуру хозяина дома. Крестовский, грузный мужчина лет сорока пяти, с брюшком, туго обтянутым жилетом, расхаживал по кабинету, заложив руки за спину. Его массивная фигура отбрасывала тень на стену, подчеркивая характерную медвежью походку вразвалку.

Даже в поздний час он оставался верен своим привычкам: безупречно отутюженный костюм-тройка английского сукна, золотая цепь от часов на животе, крахмальный воротничок с жемчужной булавкой. Холеное лицо с двойным подбородком, тщательно подстриженные усы с напомаженными кончиками, редеющие волосы, приглаженные бриолином, все говорило о человеке, любящем комфорт и роскошь.

Сразу видно бывшего купца первой гильдии, отметил про себя Фомич. Как ни маскируйся под советского хозяйственника, а повадки остались прежние. Он помнил Крестовского еще с дореволюционных времен. Тот начинал с небольшой скобяной лавки на Варварке, а к 1914 году уже владел доходными домами и имел пай в «Металлообработке».

Сейчас, при НЭПе, Крестовский формально числился председателем правления треста, но старый филер знал: за этим стоят куда более серьезные связи – в ВСНХ, в банках, в наркоматах. Недаром его особняк всегда полон гостей из «высоких кабинетов».

Свет в угловом кабинете горел около часа. Фомич, не двигаясь, стоял в тени деревьев за укрытием, привычно отмечая детали: вот мелькнула тень «инженера», склонившегося над столом, видимо, показывает документы. Вот характерный жест Крестовского достает из резного шкафчика графин и бокалы. Значит, доволен информацией.

В соседнем доме за кисейной занавеской горела керосиновая лампа. Где-то надрывно мяукал кот. По булыжной мостовой процокал копытами припозднившийся извозчик, возвращавшийся с дежурства у рабочего клуба «Заря коммунизма», где заканчивался вечер самодеятельности.

Наконец объект вышел. Его походка изменилась, стала увереннее, размашистее. Хорошо заплатили, определил Фомич. Двадцать лет наружного наблюдения научили его читать людей как открытую книгу.

Объект растворился в ночной темноте. Но старый филер не двинулся с места.

Теперь его интересовало другое. В кабинете Крестовского все еще горел свет. Хозяин дома стоял у окна, нервно постукивая пальцами по стеклу. Потом резко задернул тяжелую штору.

Что-то его встревожило в донесении, отметил про себя Фомич. Надо доложить Глушкову.

Старый филер достал потрепанный блокнот в клеенчатом переплете, быстро набросал отчет карандашом, экономя каждое слово: «Объект прибыл к К. в 23:15. Личная встреча в кабинете. Продолжительность – 58 минут. К. встревожен полученной информацией. Требуется усиление наблюдения».

Глава 19
Спектакль в театре

Я шел по мартеновскому цеху, привычно ощущая жар печей даже сквозь толстые стены. Этот жар иногда напоминал мне о собственном заводе в двадцать первом веке, там тоже стояли мартены, только с цифровым управлением. А здесь все держалось на опыте сталеваров, на их интуиции и глазомере. Бригада в брезентовых робах колдовала над плавкой, в их движениях читался многолетний опыт.

– Вот, Леонид Иванович, – Доброхотов указал на заметную трещину в футеровке третьей печи. – Видите расслоение? Обычный шамот не выдерживает режима. При температуре выше тысячи шестисот градусов структура начинает разрушаться.

Я провел рукой по шершавой поверхности огнеупора. В будущем эту проблему давно решили, используя композитные материалы. Но здесь придется искать другие пути.

– Сколько плавок держит футеровка?

– От силы сорок, – профессор достал из своего потертого портфеля чертежи. – А для оборонного заказа нужно минимум двести. Но у меня есть решение.

Я с интересом склонился над схемами, которые он развернул на верстаке. Сорокин рядом быстро конспектировал в блокнот, и я мельком отметил его педантичный почерк.

Доброхотов, безупречный в своем дореволюционном сюртуке, увлеченно объяснял:

– Основа – это магнезит высокой чистоты. Добавляем хромит в пропорции один к трем. И главное это особый режим обжига с плавным охлаждением.

Я быстро прикинул экономику. В будущем мы использовали похожую технологию на первом этапе модернизации старых печей.

– Где планируете брать сырье?

– Магнезит можно получить с Саткинского комбината. У меня там связи еще с царских времен, – глаза профессора азартно блеснули. – А вот хромит придется везти через Ригу – наш слишком грязный.

Величковский, до этого молча изучавший образцы, поднял глаза:

– Какова температура обжига?

– Тысяча семьсот пятьдесят, – Доброхотов показал график. – Но ключевой момент в выдержке. Не менее шести часов при максимуме, затем сутки на плавное охлаждение.

Из конторки мастера доносился знакомый стук «Ундервуда» – там готовили сменные рапорты. За окном пронзительно свистнул гудок, созывая утреннюю смену. В будущем все отчеты уже были цифровыми, а смены контролировались автоматикой. Здесь же каждая мелочь требовала ручного управления.

Я внимательно осмотрел образцы нового кирпича, привезенные профессором. Структура выглядела многообещающе.

– Когда сможем начать опытную партию?

– Я уже договорился с кирпичным заводом, – оживился Доброхотов. – Начальник цеха – мой бывший студент. Через неделю запускаем первую садку в опытной печи.

Сорокин что-то быстро подсчитал в блокноте:

– При такой технологии стойкость футеровки увеличится минимум втрое. Это позволит стабильно держать температуру для специальных марок стали.

– И главное – никаких неожиданных прогаров во время ответственных плавок, – добавил Величковский, протирая запылившееся пенсне.

Я достал записную книжку в сафьяновом переплете, сделал пометку о встрече с представителем «Уралметалла». Одну проблему мы, похоже, решили.

Осталось разобраться с системой контроля температуры и качеством легирующих. В памяти всплыли характеристики современных термопар, но здесь придется искать другие решения. Время поджимало. Оборонный заказ требовал стопроцентной надежности.

Мы перешли в заводскую лабораторию. После жара мартеновского цеха здесь казалось прохладно.

Массивные шкафы с приборами, колбы, реактивы, все как в музее промышленной археологии, который я посещал в будущем. Хотя, я уже привык.

– Вот результаты последних испытаний, – Величковский разложил на лабораторном столе графики. – При добавлении молибдена прочность повышается, но возникает проблема с пластичностью при высоких температурах.

Я внимательно изучал диаграммы. В будущем мы решали это комплексом редкоземельных элементов, но здесь придется искать другой путь.

– А что если изменить режим термообработки? – Сорокин придвинул свои расчеты. – Я тут прикинул новый график: медленный нагрев до восьмисот градусов, выдержка два часа, затем резкий подъем до тысячи ста.

Я покачал головой:

– При таком режиме слишком большой расход топлива. Нужно что-то более экономичное.

В этот момент в лабораторию вошел Котов с папкой документов:

– Леонид Иванович, пришли сводки по поставкам. С коксом опять перебои, Кузбасс срывает график.

Я взял протянутые бумаги. Проблема топлива была критической, Без качественного кокса мы не могли обеспечить стабильный режим плавки. В будущем эту проблему решали электропечи, но сейчас без кокса никак.

– Василий Андреевич, – я повернулся к бухгалтеру, – что у нас с запасами валюты? Может, через рижский канал закупить партию силезского кокса?

Котов достал свою черную книгу:

– Если через «Балторг», то можно провести как оплату за оборудование. Но цена будет выше процентов на сорок.

Я быстро прикинул варианты. Силезский кокс даст более высокую температуру горения при меньшем расходе. В итоге экономия может компенсировать разницу в цене.

– Давайте готовьте документы. И свяжитесь с Гринбергом из Общества взаимного кредита. Нам понадобится дополнительное финансирование.

Величковский тем временем колдовал над цейсовским микроскопом:

– Посмотрите на структуру излома. При текущем режиме термообработки зерно получается слишком крупное.

Я подошел к микроскопу. Картина была знакомой, такую же проблему мы решали на «Северстали» при освоении броневых марок стали.

– Профессор, а что если добавить ванадий? Совсем немного, десятые доли процента.

– Хм… – Величковский задумчиво потер бородку. – Теоретически это должно дать измельчение зерна. Но где взять ванадий такой чистоты?

– Можно через немцев, – подал голос Сорокин. – У «Круппа» есть технология очистки феррованадия. Я видел статью в последнем номере «Stahl und Eisen».

Вот такая молодежь мне по душе. Начитанная и полная энтузиазма.

Я улыбнулся. Молодой инженер схватывал все на лету. И сейчас и в будущем такие кадры всегда на вес золота.

– Отлично. Готовьте техническое обоснование для закупки. И еще… – я повернулся к Величковскому. – Профессор, нам нужно провести серию экспериментов с разным содержанием ванадия. Как думаете, лаборатория потянет?

Величковский взглянул на приборы:

– Для полноценных испытаний нужен новый дилатометр. Старый «Аббе» уже не обеспечивает нужной точности.

Когда прекратятся эти расходы? Проклятый заказ оставит меня без штанов. Что-то меня беспокоило. Ах да, точно, мы все-таки переплатим за силезский кокс.

– Погодите, – я остановил Котова, который уже собирался уходить готовить документы. – А что если пойти другим путем? Напрямую с немцами работать невыгодно.

Я вспомнил похожую ситуацию в будущем, когда мы уменьшали расходы путем махинаций через азиатские страны.

– Василий Андреевич, свяжитесь с нашими рижскими партнерами. Пусть оформят это как транзитную поставку через Латвию в Финляндию, а потом возврат груза из-за якобы несоответствия спецификации. При таком варианте таможенные пошлины будут вдвое ниже.

Котов прищурился, быстро что-то подсчитывая в уме:

– А если финны запросят реальную поставку?

– Не запросят. У меня есть договоренность с «Оутокумпу». Они возьмут комиссию за оформление, зато мы сэкономим на пошлинах. И главное, груз пойдет как возврат, по льготному тарифу.

Величковский с уважением посмотрел на меня поверх пенсне:

– Однако, Леонид Иванович, вы и в коммерции знаток не меньший, чем в металлургии.

Я только усмехнулся. Если бы он знал, сколько подобных схем мы отработали в девяностых и двухтысячных.

– Кстати, о дилатометре, – продолжил я. – Тут тоже можно схитрить. Закупим не целиком прибор, а отдельные узлы как запчасти. И соберем сами, у Сорокина руки золотые. Сэкономим еще процентов тридцать.

– А точность измерений? – засомневался профессор.

– Даже лучше будет. Я видел в «Технише Рундшау» описание новой системы калибровки.

Телефон на столе резко зазвонил, прервав наш разговор. Я снял трубку никелированного «Эриксона».

– Леонид Иванович? – голос Елены в телефоне звучал особенно мелодично. Рядом, видимо, есть люди, так что она называла меня официально, по имени-отчеству. – Не помешала?

– Что вы, Елена Сергеевна, для вас я всегда свободен.

Я тоже говорил вежливо и деликатно.

– У меня два билета в Большой. Сегодня «Борис Годунов», новая постановка. Говорят, грандиозные декорации и потрясающие голоса. Не составите компанию?

Я глянул на часы. До вечера еще уйма времени, основные вопросы мы обсудили.

– А знаете, с удовольствием. Давно не был в театре.

– Чудесно! Тогда в семь у входа? – в ее голосе слышалась улыбка.

Положив трубку, я снова повернулся к чертежам, но мысли уже путались. Надо же, куда это я навострился.

– Так что насчет калибровки дилатометра? – напомнил о себе Величковский.

– Ах да… – я склонился над схемами, заставляя себя сосредоточиться на технических деталях.

До самого вечера я занимался делами, только успел заехать домой и переодеться.

Наркомат внешней торговли располагался в бывшем доходном доме на Ильинке. Я подъехал на «Мерседес-Бенц 630К» к парадному входу ровно в шесть.

В вестибюле пахло мастикой для пола и канцелярской пылью. Под потолком тускло горела люстра на несколько лампочек – экономили электричество. На стене висело огромное объявление, выведенное каллиграфическим почерком: «Все сотрудники обязаны посетить лекцию о международном положении в Европе».

Я поднялся по широкой мраморной лестнице на второй этаж. В коридоре слышался стук нескольких пишущих машинок «Ундервуд» и «Континенталь», звякал телефон. Из приоткрытых дверей доносились обрывки разговоров о квотах, тарифах и экспортных лицензиях.

Елена работала в отделе торговли промышленным оборудованием. Ее стол у окна был завален папками с иностранными каталогами и прейскурантами. Стопка свежих номеров «Deutsche Wirtschaftszeitung» соседствовала с подшивкой «The Engineer».

– Одну минуту, – она что-то быстро дописывала в документе, склонившись над столом. В электрическом свете настольной лампы поблескивала знакомая брошь-молекула. – Нужно закончить срочный перевод для завтрашнего совещания.

Я окинул взглядом ее кабинет. На стене диаграммы импорта оборудования, график поставок из Германии, таблица валютных курсов. В углу на этажерке – знакомые справочники по машиностроению, которыми я сам пользовался в будущем, только сейчас моложе на сто лет, издания двадцатых годов.

– Вам здесь нравится? – спросил я, разглядывая старинную чернильницу из зеленого малахита на ее столе.

– Работа интересная, – Елена подняла глаза от бумаг. – Особенно сейчас, когда идет техническое перевооружение промышленности. Хотя иногда… – она замялась.

– Что?

– Слишком много бюрократии. Каждую закупку нужно согласовывать с десятком инстанций. А время уходит.

Я понимающе кивнул. Некоторые вещи не меняются и через сто лет.

– Готово, – она поставила последнюю подпись и начала собираться. – Только возьму пальто из гардеробной.

В длинном коридоре с высокими потолками гулко раздавались наши шаги. Пожилая уборщица в сером халате возила по паркету щетку, натертую мастикой. Из радиорепродуктора на стене доносился бодрый марш.

Когда мы спустились к машине, уже стемнело. Зажглись первые фонари, в их желтом свете кружились редкие снежинки. Елена в элегантном вечернем платье и меховой горжетке выглядела совершенно не по-советски.

«Мерседес» плавно тронулся по заснеженной Ильинке. Я невольно отметил, как изменится этот маршрут через сто лет. Небоскребы, подсветка, толпы туристов.

А сейчас редкие фонари освещали булыжную мостовую, по которой цокали копыта извозчичьих лошадей. У магазина «Чай-кофе» толпился народ, видимо, выбросили дефицитный индийский чай.

Елена задумчиво смотрела в окно:

– Знаете, я люблю Москву в такие вечера. Что-то есть в этом особенное… когда снег, огни, и весь город как будто замирает.

Мы свернули на Театральную площадь. Большой театр величественно возвышался в свете прожекторов, недавно установленных по случаю новой постановки.

У парадного подъезда уже толпился народ. Черные пальто и меховые горжетки, военные шинели и кожаные тужурки, пестрая мозаика нэпманской Москвы.

Я вышел из автомобиля и подал руку Елене. В вестибюле нас окутало теплом, запахом духов и гудением голосов. Гардеробщик в черной тужурке ловко подхватил наши пальто.

И тут я увидел его. Крестовский стоял у парадной лестницы, как всегда безупречный в своем костюме-тройке от лучшего московского портного. Рядом – молодая жена в платье от парижского кутюрье, на шее жемчужное колье явно дореволюционной работы.

Наши взгляды встретились. Он чуть заметно наклонил голову в приветствии, но в глазах читалось что-то еще. В этот момент прозвенел первый звонок.

В ложе директора было тепло, пахло пылью бархатных занавесей и слабым ароматом «Коти Шипр» от платья Елены. Я рассматривал публику в бинокль «Цейс». Вон там, в первом ряду – представители Артиллерийского управления, чуть дальше – инженеры с «Электрозавода», а в ложе напротив – группа иностранных атташе.

Когда погас свет и взвился занавес, на сцене разворачивалась история борьбы за власть, интриг и предательства. В сцене с Шуйским я невольно поймал себя на мысли о параллелях с нашей ситуацией.

В антракте мы столкнулись с Крестовским в буфете. Он рассматривал театральную программку, небрежно помешивая ложечкой кофе в чашке мейсенского фарфора.

– А, Леонид Иванович! Как вам постановка? Особенно впечатляет сцена с боярами… – его голос был подчеркнуто любезен.

– Весьма поучительная история, – я отхлебнул шампанское «Абрау-Дюрсо». – Особенно мысль о том, как опасно переоценивать свои силы.

Крестовский понимающе усмехнулся:

– Кстати, об исторических параллелях. Говорят, Мусоргский писал эту сцену, вдохновляясь реальной историей о споре за право поставки пушек государеву войску. Тогда все решалось гораздо проще.

– Времена изменились, – я поставил бокал. – Теперь побеждает тот, у кого лучше качество металла. И знаете, наши мартены дают сталь гораздо прочнее той, что была у бояр.

Елена тронула меня за рукав:

– Простите, товарищи, но уже третий звонок…

Крестовский слегка поклонился:

– Не смею задерживать. Только… – он понизил голос. – В нашу эпоху топор заменили другими инструментами. Но результат тот же.

– Знаете, Андрей Петрович, – я чуть улыбнулся, – в металлургии есть такое понятие как «температура закалки». Если металл перегреть, он становится хрупким и ломается от малейшего удара. А вот правильная закалка… – я выдержал паузу, – делает сталь прочнее.

В глазах Крестовского мелькнуло что-то похожее на удивление. Он явно не ожидал такого спокойного ответа на свою угрозу.

Елена мягко потянула меня к лестнице. Над партером уже гасили люстры.

Последнее действие оперы особенно драматичное. Предательство, смерть, крушение надежд. Я смотрел на сцену, но думал о другом. Крестовский показал карты. Он готов идти до конца.

В ложе напротив его грузная фигура чернела на фоне бархатного занавеса. В свете рампы поблескивала золотая цепь от часов на жилете. Лена, заметив мой взгляд, тихо спросила:

– Этот человек… кто он такой? Между вами так и летали искры.

– Он давний знакомый моего отца – я накрыл ее руку своей. – Тебе показалось, дорогая. Мы просто обсуждали постановку.

Лена недоверчиво посмотрела на меня и скептически покачала головой.

После спектакля публика медленно растекалась по гардеробу. Швейцары в ливреях распахивали двери перед припозднившимися зрителями. На улице падал мягкий снег, окутывая Театральную площадь белой пеленой.

Мой «Мерседес» уже ждал у подъезда, поблескивая никелированными фарами. Краем глаза я заметил черный «Форд» Крестовского, отъезжающий в сторону Петровки.

Что ж, каждый выбрал свой путь. В этой партии победит тот, кто лучше просчитает последствия.

– О чем задумался, милый? – Елена поправила меховой воротник.

– О том, что в девяностые… – я осекся, – то есть, в девятьсот десятые годы здесь тоже кипели нешуточные страсти. Но город все-таки выжил. И театр стоит.

– А знаешь, – она улыбнулась, – давай заедем поужинать. В «Праге» сейчас должен играть отличный джаз-банд.

Степан завел мотор. Вечер еще не закончился.

Ладно, черт с ним, с Крестовским. Прорвемся. В конце концов, я не зря прошел школу корпоративных войн будущего. Крестовский даже не представляет, с чем ему придется столкнуться.

«Мерседес» плавно тронулся по заснеженной мостовой.

– Давай в «Прагу», Степа, – сказал я. – Может, Крестовский тоже туда поехал. Будет забавно столкнуться с ним там.

Глава 20
Полная готовность

Я откинулся в кожаном кресле, рассматривая собравшихся в кабинете.

За окнами в утреннем тумане привычно дымили заводские трубы. На массивном столе красного дерева только самые важные документы, разложенные в идеальном порядке. Английские часы «Хендерсон» на стене показывали без четверти девять.

Соколов, как всегда безупречный в отглаженном костюме, с неизменным пенсне на шнурке, что-то вполголоса обсуждал с Величковским. Я невольно отметил, как профессор теребит седую бородку, просматривая расчеты, характерный жест, выдающий его волнение. В будущем я часто видел такое же нервное движение у академиков перед защитой важных проектов.

Лебедев, начальник мартеновского цеха, то и дело поправлял массивную золотую цепь от часов. Тоже нервничает.

Рядом педантичный Штром раскладывал графики проката, протирая пенсне батистовым платком. Типичный немец старой школы, каждое движение выверено, каждый документ на своем месте. Таких спецов мы в девяностых на вес золота ценили.

Молодой Сорокин колдовал над логарифмической линейкой. В его возрасте я тоже был одержим точностью расчетов. Сейчас понимаю, главное не цифры, а люди, которые с этими цифрами работают.

В углу за отдельным столиком устроился Котов с конторскими книгами в черных клеенчатых обложках. Золотой человек, знает все финансовые схемы, но никогда не болтает лишнего. Такой главбух сокровище для любой эпохи.

Протасов у окна изучал чертеж прокатного стана. Толковый инженер, в моем времени его бы уже переманили в какой-нибудь западный концерн.

Из приемной доносился стук «Ундервуда», Головачев самостоятельно готовил протокол. За дверью мелькнула тень, наверняка агент Глушкова дежурит. После того покушения он усилил охрану.

– Товарищи, – я откашлялся, привлекая внимание собравшихся. – Начнем. Завтра комиссия по оборонному заказу. От нас ждут не просто качественную сталь. От нас ждут технологический прорыв. Петр Николаевич, прошу вас.

Соколов поднялся, привычным жестом поправляя пенсне. Сейчас начнется самое интересное. Проверка готовности каждого участка. В будущем я проводил такие совещания сотни раз, но здесь и сейчас от нас зависит гораздо больше, чем просто прибыль завода.

– По технической части основные параметры в норме. Новые огнеупоры показывают отличную стойкость. Михаил Степанович доложит подробнее по мартенам.

Лебедев грузно поднялся, расправляя бороду:

– На третьей печи провели уже сорок плавок. Ни одного прогара. Температурный режим держим стабильно, выше тысячи шестисот градусов. Примерно… – он замялся, подбирая слова.

– Точнее, пожалуйста, – я прервал его. В будущем я не терпел приблизительных формулировок, здесь тем более нельзя. – Какая точно температура?

– Тысяча шестьсот сорок плюс-минус десять градусов, – вмешался Сорокин, сверяясь со своими записями. – Я лично проверял все показания пирометра «Сименс».

Хороший мальчик, я не зря его выделил. В его возрасте я был таким же дотошным.

– А расход кокса? – это уже Котов подал голос из своего угла, не поднимая глаз от конторской книги.

– Снизили на тридцать процентов, – Лебедев довольно погладил цепочку от часов. – Силезский уголь себя оправдывает.

Я кивнул. Схема с закупкой через Ригу работала безупречно, хотя и обходилась хлопотно и с лишними тратами.

– Виктор Карлович, что у вас по прокату?

Штром встал, одергивая безупречно отглаженный сюртук:

– Герр… простите, товарищ директор, – он слегка смутился, сбившись на немецкий. – Показатели по твердости превышают требования спецификации на двенадцать процентов. Вот графики испытаний.

Он разложил на столе диаграммы, выполненные с типично немецкой педантичностью. В будущем такие уже делали на компьютере, но принцип тот же. Каждое значение должно быть подтверждено.

Я внимательно изучал графики Штрома, когда Величковский негромко кашлянул:

– Позвольте заметить… У нас есть небольшая проблема с пластичностью при высоких температурах. Последние образцы показывают снижение относительного удлинения на восемь процентов.

Сорокин тут же вскинулся:

– Это из-за повышенного содержания хрома. Я проверял утром в лаборатории на цейсовском микроскопе – межзеренные связи ослаблены.

Я задумчиво забарабанил пальцами по столу. В будущем мы решали такую проблему добавками редкоземельных элементов, но здесь придется искать другой выход.

– А если изменить режим термообработки? – подал голос Протасов от окна. – У меня есть расчеты. Если поднять температуру отпуска до восьмисот градусов и увеличить выдержку, можно решить.

– Расход топлива вырастет, – тут же отреагировал Котов, шелестя страницами своей черной книги.

– Зато структура станет однороднее, – Величковский оживился. – Я видел похожий эффект в Фрайберге перед войной. Правда, там использовали печи «Сименс».

– У нас в третьем пролете стоит законсервированная термичка довоенная, – вмешался Лебедев. – Как раз «Сименс», только воздухопровод надо перебрать.

– Петр Николаевич, – я посмотрел на Соколова. – Срочно организуйте бригаду слесарей в термический. Давайте так и решим этот вопрос.

Главный инженер кивнул и на минуту вышел из кабинета. Вернувшись, уселся на место. Прокашлялся и сообщил, что отправил слесарей.

Еще одна проблема возникла, когда он же развернул чертежи новой калибровки валков:

– При такой геометрии есть риск повышенного износа. Сталь-то у нас теперь тверже.

– Можно закалить валки токами высокой частоты, – предложил Сорокин. – Я видел такую установку в Промакадемии.

– Это которая «Браун Бовери»? – уточнил Штром. – Так она неисправна, я узнавал.

– Есть другой вариант, – я вспомнил решение с одного из заводов в будущем. – Пустим первые проходы на пониженной скорости, дадим валкам приработаться. Потом постепенно выйдем на режим.

– А производительность? – Котов поднял глаза от книг.

– Потеряем процентов пять на первой партии, зато сохраним валки. Они сейчас дороже времени.

Мы обсудили еще пару вопросов. Теперь можно подводить итоги.

– Итак, товарищи, – я поднялся из-за стола, – напомню, где мы находимся. Три месяца назад мы подали предварительную заявку в ГВПУ на производство специальных марок стали. Две недели спустя прошли отборочную комиссию, где обошли и «Металлообработку» Крестовского, и Коломенский завод.

Я разложил на столе папку с документами, отмеченную грифом «Секретно»:

– Затем была предварительная техническая комиссия. Восемнадцать дней проверок каждого участка производства. Военпред Константинов со своей группой буквально жил на заводе. Представители Артиллерийского управления трижды испытывали образцы. В итоге мы получили предварительное положительное заключение.

– И опередили Путиловский завод по всем показателям, – с гордостью добавил Соколов.

– Именно, – кивнул я. – Теперь завтра финальная комиссия. От нее зависит, получим ли мы этот заказ. В комиссии девять человек: трое от ГВПУ, двое от Артуправления РККА, представитель РВС, два технических эксперта и, что важно, – я сделал паузу, – член президиума ВСНХ.

– Тот самый Николаев? – уточнил Котов.

– Да, он курирует всю броневую программу. И насколько я знаю, у него особый интерес к нашим конкурентам.

Лебедев нервно поправил цепочку часов:

– А правда, что на заказ претендуют еще три завода?

– Уже два, – усмехнулся я. – «Красный путиловец» снял заявку после предварительных испытаний. Остались мы и «Металлообработка». И я знаю, что Крестовский задействовал все связи в наркомате.

Я поглядел на присутствующих. Все прекрасно понимали важность момента.

– Завтрашняя процедура стандартная, – продолжил я. – Сначала общее заседание, где мы представляем полный отчет. Затем комиссия разделяется на группы: техническая инспекция производства, проверка документации и, главное, контрольные испытания образцов. На все про все шесть часов.

– А решение? – подал голос Сорокин.

– Решение комиссия принимает сразу, в тот же день. Если больше половины членов голосуют «за», заказ наш. Но это если все пройдет гладко, – я взглянул на часы. – Василий Андреевич, через пятнадцать минут жду вас с документами в бухгалтерии. Остальные – по местам, проверить каждую мелочь.

Когда все вышли, я спустился по широкой лестнице заводоуправления. Шел снег, в лужах отражались заводские трубы.

В бухгалтерии пахло пылью, чернилами и кожаными переплетами конторских книг. Котов уже раскладывал документы на массивном дубовом столе. Напольные часы мерно отсчитывали время.

– С чего начнем, Василий Андреевич? – я придвинул кресло к столу.

– Вот смета на модернизацию мартеновского цеха, – главбух протянул мне толстую папку в коленкоровом переплете. – Здесь официальные цифры для комиссии. А вот, – он достал из внутреннего кармана потертую записную книжку, – реальные расходы.

Я взял обе сметы. В будущем такие документы давно уже существовали только в электронном виде, но принцип двойной бухгалтерии не менялся столетиями.

Я внимательно сравнивал цифры. Котов, как всегда, сработал безупречно. Официальные документы выглядели идеально, но при этом не вызывали подозрений. Слишком низкие затраты могли насторожить комиссию не меньше, чем завышенные.

– А вот данные по силезскому коксу, – Василий Андреевич достал еще одну папку. – Оформили как поставки через Ригу с наценкой двадцать процентов. Остальное провели через «Балторг».

Я кивнул. В девяностых мы использовали похожие схемы с офшорами, только тогда это называлось «оптимизацией налогообложения». Сейчас же приходилось маскировать реальные затраты, чтобы не привлекать лишнего внимания к источникам финансирования.

– Что с зарплатными ведомостями? – я перевернул страницу.

– Здесь интереснее, – Котов понизил голос, хотя в бухгалтерии мы были одни. – Премиальный фонд провели через профсоюзную кассу взаимопомощи. Товарищ Глушков помог оформить как материальную поддержку передовикам производства.

Старая школа, подумал я. В моем времени такие специалисты уже наперечет. А здесь еще живы традиции дореволюционной бухгалтерии, когда каждую копейку можно проследить, но только если знаешь, где искать.

– А это что? – я указал на странную запись в расходной книге.

– Расходы на «научно-техническую консультацию», – Котов чуть заметно усмехнулся. – Брат товарища Николаева из ВСНХ действительно получил оборудование для своих опытов в Промакадемии. Все официально, через научный фонд.

Я удовлетворенно кивнул. Да, связи решают все, что в будущем, что в прошлом. Главное грамотно их оформить.

Мысли невольно вернулись к предстоящему заказу. Крестовский наверняка тоже готовится во всеоружии. У него связи в наркомате, свои люди в банках. Но у нас есть то, чего нет у него – реальные технологические преимущества. Хотя… я вспомнил его намеки в театре. Он явно что-то задумал.