Текст книги "Красный олигарх (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 19 страниц)

Глава 22
После заседания

Я откинулся в кожаном кресле, глядя на команду. В кабинете стояла звенящая тишина, нарушаемая только мерным тиканьем английских часов «Хендерсон» и потрескиванием поленьев в старинном кафельном камине.

Семь вечера. За окнами уже стемнело, и в морозной мгле едва виднелись силуэты заводских труб, из которых поднимались столбы дыма.

Соколов нервно протирал пенсне батистовым платком, его пальцы слегка подрагивали. В девяностых я видел такое же состояние у технарей старой школы, когда их проекты проваливались из-за политических игр.

Елена закурила «Герцеговину Флор». Я раньше за ней такого не замечал. Девушка тоже сильно переживает.

В тусклом свете настольной лампы под зеленым абажуром ее лицо казалось особенно бледным, но в глазах читалась не растерянность, а злость. Брошь-молекула на воротнике темно-синего платья поблескивала при каждом движении.

Величковский, устроившись в глубоком кожаном кресле у камина, задумчиво теребил седую бородку. Его дореволюционный сюртук казался особенно смятым и старым в этот вечер. На столике рядом с ним стоял нетронутый стакан коньяка «Шустов».

Котов молча перебирал документы в своей черной конторской книге. Даже сейчас главбух оставался педантичным. Каждая бумага аккуратно разложена, каждая цифра на своем месте. Только желтоватая бледность лица выдавала его состояние.

У окна застыл Сорокин, сжимая в руках логарифмическую линейку как спасательный круг. Молодой инженер выглядел совершенно потерянным. Еще бы, первый серьезный проект, и такой удар.

Я достал из ящика стола коробку «Казбека»:

– Угощайтесь, товарищи.

Соколов благодарно кивнул, достал из серебряного портсигара папиросу. Его руки все еще дрожали, когда он прикуривал от настольной зажигалки «Ронсон».

– Леонид Иванович, – наконец нарушил тишину Величковский, – я не понимаю. Наши испытания… все расчеты… Это какая-то ошибка.

– Не ошибка, – я покачал головой, отказываясь от предложенного Еленой коньяка. – Это игра. И мы просто не знали всех правил.

Котов поднял глаза от своих бумаг:

– Тот перевод через Промбанк. Сто тысяч рублей. Теперь понятно, куда они пошли.

– Не только в этом дело, – Елена стряхнула пепел в малахитовую пепельницу. – Я слышала, Крестовский встречался с кем-то из правых в партии. На его даче в Малаховке.

Сорокин вдруг резко развернулся от окна:

– Но как же так? У нас же все показатели лучше! Прочность выше на тридцать процентов, расход топлива меньше.

– Александр Владимирович, – я усмехнулся, – в политике часто важны не показатели, а связи.

Заводской гудок возвестил об окончании вечерней смены. Его низкий рокочущий звук словно выдернул всех из оцепенения.

– Что будем делать, Леонид Иванович? – Соколов наконец справился с дрожью в руках.

Я встал из-за стола, подошел к окну. В свете уличных фонарей кружились редкие снежинки. Где-то там, в особняке на Малой Никитской, Крестовский наверняка празднует победу. Но это еще не конец.

– Будем играть, – я повернулся к своей команде. – Только теперь по-крупному. Василий Андреевич, – обратился я к Котову, – проверьте все финансовые потоки Крестовского за последний год. Елена Сергеевна, мне нужна полная информация о его встречах с правыми.

Часы «Хендерсон» мерно отсчитывали время. Начиналась новая партия. Еще ничего не потеряно. Решение комиссии не окончательное, еще можно переиграть по-новому.

Я снова повернулся к столу, машинально отметив, как в пепельнице уже скопилась горка окурков. В голове постепенно прояснялось. Опыт корпоративных войн из будущего подсказывал, в такие моменты нужно не поддаваться унынию, а искать слабые места противника.

– А знаете что, – я резко развернулся к команде, – давайте-ка еще раз по фактам. Петр Николаевич, у вас с собой результаты последних испытаний?

Соколов встрепенулся, зашуршал бумагами в потертом портфеле из свиной кожи:

– Да-да, конечно… Вот, смотрите…

Он разложил на столе графики. Сорокин тут же подскочил, жадно вглядываясь в цифры:

– Леонид Иванович! Тут же… – его глаза за стеклами очков загорелись, – последняя серия показывает прочность на сорок процентов выше требований спецификации!

Величковский поднялся из кресла, опираясь на трость с серебряным набалдашником:

– Позвольте взглянуть… – он склонился над графиками. – Действительно, структура металла исключительная. Такой гомогенности я не видел даже в лабораториях Круппа.

– Вот именно, – я почувствовал, как внутри разгорается знакомый азарт. – А теперь подумайте – почему Крестовский так спешил с решением комиссии? Почему продавил его именно сейчас?

Елена погасила папиросу и выпрямилась в кресле:

– Потому что знал о наших результатах?

– Именно! – я щелкнул пальцами. – Котов, голубчик, а напомните-ка мне, когда прошел тот странный перевод через Промбанк?

Главбух мгновенно нашел нужную страницу в своей черной книге:

– Позавчера, Леонид Иванович. В четырнадцать тридцать через отделение на Кузнецком мосту.

– А наши последние испытания были…

– Вчера утром, – подхватил Сорокин. – В девять часов сняли первые показания.

Я обвел взглядом кабинет. На лицах присутствующих постепенно проступало понимание.

– У него есть информатор, – тихо произнесла Елена. – Кто-то сообщил о результатах…

– И Крестовский запаниковал, – кивнул я. – Бросил все силы, задействовал связи, чтобы протолкнуть решение до того, как наши данные станут официальными.

Соколов нахмурился:

– Но кто мог…

– Это мы выясним, – перебил я его. – Но сейчас важнее другое. Василий Андреевич, – повернулся я к Котову, – у вас же остались связи в банковских кругах? В том числе… неофициальные?

Главбух понимающе кивнул:

– Кое-кто из старой гвардии еще на местах. В конторе Гринберга в Обществе взаимного кредита, у Стрешнева в Промбанке…

– Отлично. Нам нужно проследить путь тех ста тысяч. Елена Сергеевна, – я повернулся к ней, – через ваши каналы в наркомате можно выяснить, с кем встречался Крестовский в последнюю неделю?

– Попробую. У меня есть одна знакомая в секретариате… – она задумалась. – И еще можно через архив пропусков.

– Превосходно, – я чувствовал, как складывается план действий. – Тогда давайте выясним, кто это.

В дверь постучали. На пороге появился запыхавшийся Головачев:

– Леонид Иванович! Звонил Бауман из райкома. Просит приехать через два часа, надо поговорить.

Я взглянул на часы. Начало девятого.

– Степан еще не уехал? – спросил я секретаря.

– Нет, ждет у подъезда. «Бьюик» прогрет.

– Прекрасно, – я начал собирать бумаги. – Товарищи, план такой. Работаем по всем направлениям. Котов – банки, Елена – наркомат, Сорокин – полная документация по испытаниям. Профессор, а вас я прошу изучить техническую документацию Крестовского. Может быть, там найдется что-то интересное? Завтра в десять утра жду всех здесь с результатами.

Величковский хитро прищурился:

– А вы, Леонид Иванович, как я понимаю, идете прощупывать политическую почву?

– Именно, профессор, – я надел пальто из английского сукна. – Каждому свое поле битвы.

Когда я спускался по широкой мраморной лестнице заводоуправления, в голове уже выстраивалась многоходовая комбинация. «Бьюик» и вправду ждал у подъезда, урча прогретым мотором. Снег все усиливался.

Но перед тем как заехать к Бауману, я отправился в другое место. Не только у Крестовского есть секреты.

Ресторан «Прага» встретил меня теплом и приглушенными звуками джаз-банда. Метрдотель, узнав меня, почтительно поклонился:

– Ваш столик готов, Леонид Иванович. В малом кабинете. Никаких посторонних лиц.

Это хорошо. Не хватало мне сейчас посторонних.

В отдельном кабинете, отгороженном от общего зала тяжелыми бархатными портьерами, уже сидел человек лет сорока в потертом костюме канцелярского покроя. Иван Петрович Смирнов, делопроизводитель секретариата ВСНХ.

Типичный мелкий чиновник. Тусклый взгляд из-под пенсне, блестящие локти пиджака, стоптанные башмаки. Но должность позволяла ему видеть все документы, проходящие через высокие кабинеты.

– Заказывайте что хотите, – кивнул я на карту вин. – За мой счет.

Смирнов нервно поправил узел потертого галстука:

– Благодарствуйте… Пожалуй, рюмочку «Шустова». И котлеты по-киевски.

Я сделал знак официанту. Тот бесшумно удалился, плотно прикрыв дверь.

– Ну-с? – я достал портсигар.

Смирнов воровато оглянулся, хотя в кабинете были только мы:

– Все сделали очень хитро, – зашептал он. – Формально комиссия была назначена правильно. Но… – он сделал паузу, – накануне Николаев встречался с Крестовским. В неофициальной обстановке.

– Где?

– В «Метрополе». Отдельный кабинет. И не одни, был еще кто-то из военного ведомства.

Официант принес заказ. Смирнов жадно опрокинул рюмку коньяка, торопливо закусил.

– Самое интересное в другом, – продолжил он, промокнув губы салфеткой. – На следующий день через канцелярию прошло письмо. Якобы запрос из Промакадемии о довоенных технических журналах. С личной визой Николаева.

– А потом эти журналы всплыли на заседании, – понимающе кивнул я.

– Именно! – Смирнов возбужденно подался вперед. – И еще… – он снова оглянулся. – Есть разговоры, что Крестовский обещал поддержку неким исследованиям. В той самой Промакадемии, где брат Николаева работает.

За портьерой послышались шаги, кто-то прошел по коридору. Смирнов вздрогнул и умолк.

– Продолжайте, – подбодрил я. – Что еще удалось узнать?

– Да вот… – он замялся. – Понимаете, такие документы… их ведь непросто достать… – его взгляд красноречиво скользнул по моему карману.

Я достал конверт:

– Здесь как договаривались. И премия за особо ценные сведения.

Его пальцы проворно спрятали конверт за пазуху:

– Так вот… Есть еще протокол предварительного совещания. Неофициального. Там уже все решили, до заседания комиссии.

Он торопливо проглотил вторую рюмку:

– Я могу… могу достать копию. Но это будет стоить… – он снова замялся.

– Сколько?

Смирнов назвал сумму. Я молча кивнул.

– И еще, – добавил он совсем тихо. – Говорят, Крестовский готовит какой-то доклад наверх. О нецелесообразности допуска к оборонным заказам предприятий… как бы это… с сомнительным прошлым руководства.

Джаз-банд в зале заиграл что-то быстрое, тревожное.

– Когда сможете достать протокол? – спросил я.

– Дня три надо… Документ в спецчасти, просто так не возьмешь.

– Хорошо, – я поднялся. – Через три дня здесь же. В то же время.

Когда я выходил из ресторана, снег повалил сильнее. У подъезда в «Бьюике» дремал Степан.

Я задержался на ступенях, глядя на вечернюю Москву. Прикидывал, как быть дальше.

Ладно, теперь Бауман. Интересно, есть ли у него что-то новенькое для меня. Или тоже будет жаловаться о том, что мы провалили конкурс?

– В райком, Степан, – скомандовал я, устраиваясь на заднем сиденье. – И поторопись.

Пока ехали, я думал, как теперь быть. Сам не заметил, как приехали.

Автомобиль остановился у здания райкома на Мясницкой. Несмотря на поздний час, в окнах второго этажа горел свет.

Я поднялся по широкой мраморной лестнице, машинально отметив, как поскрипывают старые дубовые ступени. Коридоры ярко освещены, людей полно. Как будто сейчас полноценный рабочий день.

Машинистка в приемной все так же стучала по клавишам пишущей машинки. Увидела меня, ничего не сказала, только продолжила печатать, сверяясь с рукописной бумагой.

Бауман сидел за столом, что-то быстро писал. На столе полно документов.

– А, Леонид Иванович, – он поднял голову, поднялся и протянул ладонь. – Присаживайтесь. Чаю?

Я отметил, что его длинные нервные пальцы слегка испачканы чернилами. Значит, долго уже работал с важными бумагами, которые доверял только себе.

– Спасибо, но давайте сразу к делу.

– Да-да, конечно, – Бауман присел за стол, аккуратно расправляя смятый китель. – Ну что, прокатили нас сегодня? Со свистом. Но вы не отчаивайтесь. Ситуация интереснее, чем кажется на первый взгляд.

Он достал из стола папку:

– Смотрите. Крестовский не просто так торопился с решением. Он связан с группой Рыкова-Бухарина. Правые сейчас пытаются укрепить позиции в промышленности.

– Через полную независимость частного сектора? – уточнил я осторожно.

– Именно! – Бауман слегка подался вперед. – Они хотят максимальной автономии от государства. Никакого контроля, никакой координации с общим планом индустриализации. «Дайте нам свободу действий, и мы всё сделаем сами…»

Я задумался. В этом принципиальная разница наших подходов с Крестовским. Сохранение частной инициативы – да, но в тесном взаимодействии с государством, а не в противовес ему.

А иначе в социалистическом государстве никак. По крайней мере, на первых порах.

– Понимаете, Леонид Иванович, – Бауман понизил голос, – наверху сейчас идет серьезная дискуссия. Не о том, быть или не быть частному сектору в промышленности. Вопрос в том, как его встроить в общую систему.

– И Крестовский своими действиями вредит нашему делу?

– Именно! Он таким поведением только укрепляет позиции противников НЭПа. Показывает, что частники готовы идти на любые махинации, лишь бы избежать государственного контроля.

Он разложил на столе документы:

– Вот, смотрите. Тайные встречи с иностранными фирмами. Попытки создать независимые каналы поставок оборудования. Всё в обход официальных структур.

Я понимающе кивнул. Я знал, к чему приведет в будущем такая близорукая политика промышленников, пытающихся играть против государства.

– А ваш подход, – Бауман внимательно посмотрел на меня поверх пенсне, – насколько я знаю, предполагает более гибкую модель? Частная инициатива при государственном стратегическом планировании?

– Что-то вроде того, – подтвердил я. – Независимость в управлении производством, но координация общих целей с государством.

– Вот это уже интересно, – Бауман оживился. – Такой подход мог бы найти поддержку у определенных товарищей наверху. Расскажите подробнее, как вы видите такое взаимодействие?

Я на секунду задумался:

– Смотрите. Государству нужна сильная промышленность для индустриализации. Нам нужна возможность эффективно управлять производством. Это не противоречит друг другу. Частная инициатива в решении конкретных задач, но общее направление согласовывается с государственным планом.

– Например? – Бауман подался вперед.

– Вот конкретный пример наш оборонный заказ. Мы готовы обеспечить полный контроль качества, прозрачную отчетность, координацию с военными специалистами. При этом сами решаем, как организовать производство, как модернизировать технологию.

Бауман задумчиво протер пенсне:

– А Крестовский?

– А Крестовский хочет получить заказ и работать по-старому, как до революции. Никакого контроля, никакой координации. Только прибыль, любой ценой.

– Даже если это вредит общему делу индустриализации? – прищурился Бауман. – Никакой социальной заботы? Но это же абсолютно буржуазный подход. То, против чего мы и делали революцию.

– Именно. И это главная ошибка. Нельзя в нынешних условиях делать вид, что вокруг ничего не изменилось. Частная промышленность должна стать частью общего плана развития страны, а не противопоставлять себя ему.

Бауман медленно кивнул:

– Знаете, Леонид Иванович, в этом что-то есть. Такой подход… – он сделал паузу, подбирая слова, – он мог бы найти понимание в определенных кругах. Особенно сейчас, когда идет дискуссия о путях индустриализации.

Он вскочил и прошелся по кабинету. Потом подошел ко мне и слегка наклонился, понизив голос:

– Я бы советовал вам подготовить подробную записку. Четко обозначить разницу между вашим подходом и позицией Крестовского. И особенно упирать на практические результаты – качество продукции, технологические инновации, готовность к сотрудничеству с государственными органами.

– Когда нужна эта записка?

– Через неделю в Москву приезжает товарищ Орджоникидзе, – Бауман многозначительно посмотрел на меня. – Будет знакомиться с состоянием промышленности. Очень своевременный момент для таких предложений.

Он поднялся из-за стола, давая понять, что разговор окончен:

– Только без лишней спешки, Леонид Иванович. Сейчас главное – правильно сформулировать позицию. Чтобы все увидели: есть разные пути сохранения частной инициативы в промышленности. И не все они ведут к конфронтации с государством.

Я спускался по лестнице райкома, обдумывая итоги разговора. Кажется, нащупывалась интересная линия. Показать альтернативу – не бессмысленное сопротивление частного капитала государству, а продуманное взаимодействие. В конце концов, в будущем я видел, что получается, когда бизнес и государство не могут найти общий язык. Может быть, здесь, в прошлом, еще можно направить процесс в другое русло?

«Бьюик» преданно ждал у подъезда. В свете фонарей кружились редкие снежинки.

– На завод, Степан, – скомандовал я, усаживаясь на заднее сиденье. Надо начинать работу над запиской. Похоже, появился шанс не просто отыграть назад решение комиссии, а предложить новую модель промышленного НЭПа.

Глава 23
Сбор урожая

Я наклонил голову и усиленно потряс ею, чтобы отогнать сонливость. С трудом сфокусировал взгляд на чертежах.

Настольная лампа под зеленым коричневым едва освещала заваленный бумагами стол в кабинете Величковского. За окном уже брезжил рассвет. Мы проработали всю ночь.

Профессорская квартира в старом доме на Пречистенке дышала атмосферой дореволюционной научной интеллигенции. Книжные шкафы до потолка, заставленные томами на русском, немецком, английском. Подшивки «Stahl und Eisen» соседствовали с «Metallurgical Transactions». На стенах – портреты корифеев металлургии: Чернов, Байков, Умов.

А вот Величковский, несмотря на бессонную ночь, казался необычайно оживленным. Его седая бородка чуть подрагивала от возбуждения, пока он в третий раз перепроверял расчеты.

– Нет, вы только посмотрите, Леонид Иванович! – он постучал карандашом по формулам. – Как мы раньше этого не заметили, уму непостижимо.

Я подался вперед, борясь с усталостью. На столе перед нами лежали технические документы Крестовского, те самые, что он представил комиссии.

– Вот здесь, – профессор обвел формулу красным карандашом. – При таком режиме охлаждения неизбежно образование микротрещин в структуре металла. Да-да, не спорьте, я это еще в Фрайберге наблюдал.

А я и не спорил. Сил уже нет. Мы изучали документы всю ночь. Прорыв произошел только сейчас, под утро.

Профессор схватил потрепанный справочник с полки:

– Смотрите! При температуре выше тысячи шестисот градусов такая структура просто не может быть стабильной. Это же базовые законы металловедения!

– Значит… – я хотел, чтобы он подтвердил мои догадки.

– Именно! – Величковский торжествующе поднял палец. – Их сталь будет разрушаться при критических нагрузках. Не сразу, постепенно, но тем не менее, неуклонно, – он развел руками. – Для оборонного заказа это катастрофа.

Он достал из ящика стола старую тетрадь в клеенчатом переплете:

– Вот, мои записи тридцатилетней давности. Мы исследовали похожий эффект в лаборатории Круппа. Тогда не смогли решить проблему – не было нужного оборудования для точных измерений.

На столе зашипел электрический чайник, одно из немногих современных удобств в старомодной квартире профессора.

– А у Крестовского такие же проблемы будут? – спросил я, принимая чашку крепкого чая.

Отпил и блаженно улыбнулся. Это то, чего не хватало. Я сразу почувствовал себя лучше.

– Обязательно! – Величковский азартно потер руки. – Более того… – он порылся в бумагах. – Вот их график испытаний. Видите этот странный скачок на кривой прочности? Они его объясняют погрешностью измерений, но это далеко не так.

– Это уже начало разрушения структуры?

– Точно! – профессор просиял. – А теперь сравните с нашими результатами.

Он разложил графики рядом. Разница была очевидна даже усталому глазу.

– Ваша технология… – он помедлил. – Простите, наша технология дает совершенно другую картину. Стабильная структура, никаких микротрещин. И главное – полное соответствие теории!

За окном уже совсем рассвело. Где-то внизу прогрохотал первый трамвай.

– Знаете что, – Величковский вдруг посмотрел на меня необычайно серьезно. – Им придется отозвать заказ. Как только военные специалисты обнаружат этот дефект. А они обнаружат, поверьте моему опыту.

Я потер глаза, пытаясь собраться с мыслями. Сказывалась бессонная ночь, но азарт открытия перевешивал усталость.

– Значит, нам нужно действовать.

– Подготовить подробное техническое заключение, – подхватил профессор. – Со всеми выкладками, графиками, теоретическим обоснованием. Я подниму свои старые записи из Фрайберга.

Он уже рылся в книжном шкафу, бормоча что-то по-немецки. Я улыбнулся, глядя на его энтузиазм. Мы нашли именно то, что искали, серьезную техническую ошибку в расчетах Крестовского.

Оставалось только правильно использовать это открытие. Я усилием воли заставил себя встряхнуться. Сейчас не время расслабляться. Поэтому от профессора я отправился дальше.

Морозное зимнее утро застало меня в кабинете заводоуправления после бессонной ночи у Величковского. На столе дымилась чашка крепкого чая, заботливо принесенная Агафьей Петровной. Английские часы «Хендерсон» показывали начало десятого.

Телефонный звонок нарушил тишину:

– Милый? – голос Елены в трубке никелированного «Эриксона» звучал приглушенно. – Я в архиве наркомата. Здесь почти никого, но говорить придется быстро.

– Что-то нашла?

– Да, и очень серьезное. Помнишь запрос о немецких журналах? Я достала оригинал из архива. – В трубке послышался шелест бумаг. – Так вот, почерк в документе совершенно не похож на обычный почерк Николаева.

– Откуда у тебя образцы для сравнения?

– Взяла в канцелярии несколько его резолюций якобы для сверки исходящих документов. Смотри сами – я привезу тебе копии. Подпись тоже другая, не такая, как обычно.

За ее спиной послышались чьи-то шаги, она на секунду замолкла.

– И еще одно, – продолжила она уже совсем тихо. – В журнале посещений за прошлую неделю есть интересная запись. К Николаеву приходили из «Металлообработки». Пробыл у него час. А сразу после его ухода появилось распоряжение о срочном созыве комиссии.

В коридоре наркомата явно кто-то ходил – Елена говорила все тише:

– Мне нужно просмотреть еще старые протоколы заседаний. Кажется, была похожая история с Коломенским заводом… Позвоню, как только что-то найду.

Я положил трубку и сделал пометки в блокноте сафьянового переплета. В дверь деликатно постучали – это был Головачев:

– Леонид Иванович, Василий Андреевич просит разрешения зайти. Говорит, срочные новости по финансовой части.

– Пусть заходит.

В кабинет вошел Котов, как всегда подтянутый, в строгом костюме-тройке дореволюционного покроя. В руках он держал свою неизменную черную конторскую книгу в клеенчатом переплете.

– Любопытнейшие вещи обнаружились, Леонид Иванович, – главбух устроился в кресле, аккуратно раскладывая на столе какие-то бумаги. – Помните тот перевод через Промбанк? Я проследил его дальнейший путь.

Он достал из книги несколько банковских выписок:

– Смотрите. Деньги сначала поступили на счет некоего «Торгово-промышленного товарищества» в Обществе взаимного кредита. Обычная подставная контора, таких сейчас десятки.

Котов перевернул страницу:

– Оттуда сумма разделилась на три части. Первая ушла в кооперативный банк, якобы на закупку оборудования. Вторая – через «Московское учетное общество» куда-то в Ригу. А третья… – он значительно поправил пенсне, – оказалась на личном счете некоего Николаева Сергея Петровича.

– Брата нашего куратора из ВСНХ?

– Именно! – Котов удовлетворенно кивнул. – Формально для финансирования научных исследований в Промакадемии. Но я проверил, никаких следов этих исследований нет. Только бумаги о получении средств.

Он достал еще один документ:

– А вот что особенно интересно. Три дня назад с этого счета была снята крупная сумма. И в тот же день в Госбанке некто приобрел облигации золотого займа. На предъявителя.

– То есть деньги обналичили самым надежным способом, – я понимающе кивнул.

– Совершенно верно. И теперь их никак не отследить, – Котов аккуратно сложил бумаги. – Но факт перевода и его связь с братом Николаева мы можем доказать документально.

За окном послышался гудок паровоза с Николаевской железной дороги. Часы пробили половину одиннадцатого.

– Василий Андреевич, – я подался вперед, – а что с финансовыми документами самого Крестовского? Те, что он представил комиссии?

Главбух понимающе усмехнулся:

– Уже работаю над этим. Там тоже есть несоответствия. К вечеру подготовлю подробный анализ. А сейчас позвольте откланяться. Еще не завтракамши.

Когда Котов ушел, я тоже почувствовал, что голоден, сказывалась бессонная ночь у Величковского. Решил спуститься в заводскую столовую.

В длинном зале с высокими потолками пахло борщом и свежевыпеченным хлебом. Несмотря на будний день, народу немного – основная смена уже отобедала. За столами сидели только конторские служащие да пара инженеров из технического отдела.

Я взял тарелку борща, котлеты с гречкой и присел у окна. Здесь все еще сохранились старые дубовые столы и стулья, наследие прежних хозяев завода. В углу негромко играл радиоприемник, недавно установленный по программе культурного досуга рабочих.

Не успел я приступить к борщу, как рядом появился Сорокин. Молодой инженер был явно взволнован – очки запотели, в руках стопка чертежей.

– Леонид Иванович! – он присел рядом, торопливо протирая очки. – Мы только что закончили повторные испытания. Вы не поверите, что там получается.

– Подождите, Александр Владимирович, – я придвинул к нему стакан чая. – Успокойтесь и расскажите по порядку. Вы же с утра работали?

Сорокин благодарно взял стакан, его руки слегка подрагивали от возбуждения:

– Да, с шести утра. После разговора с профессором я сразу отправился в лабораторию. Мы взяли три образца стали Крестовского – те, что остались после испытаний комиссии.

Он развернул на столе график, не обращая внимания на тарелку с борщом:

– Смотрите! При тысяче шестистах градусах начинается разрушение структуры. Точно как говорил Величковский. Мы проверили трижды – результат всегда одинаковый.

Молодой инженер достал из папки микрофотографии:

– А вот снимки через цейсовский микроскоп. Видите эти темные линии? Это микротрещины. Они образуются при определенном режиме охлаждения. И самое главное… – он понизил голос, оглядываясь по сторонам, – они будут расти. Медленно, но неизбежно.

– То есть?

– То есть сначала сталь кажется нормальной. Проходит все испытания на прочность. Но потом, под нагрузкой… – он провел пальцем по графику. – Через три-четыре месяца начнется разрушение. А если металл будет работать при высоких температурах, то эффект усиливается многократно.

В его глазах за стеклами очков появился азартный блеск:

– Мы уже поставили образцы на длительные испытания. Через неделю будут первые результаты. Но уже сейчас видно – эта сталь категорически не годится для оборонного заказа.

Я отодвинул остывший борщ. Информация была слишком важной.

– А наша технология?

– А вот здесь самое интересное! – Сорокин достал еще один график. – Мы провели те же испытания с нашими образцами. Никаких микротрещин. Структура идеально однородная. И главное – полная стабильность при длительных нагрузках.

Он начал было доставать еще какие-то чертежи, но я остановил его:

– Значит, если военные проведут такие же испытания, то получат такие же результаты.

– Они обязательно их проведут, – уверенно кивнул Сорокин. – Это стандартная процедура для военной приемки. И как только увидят эти дефекты, все будет кончено.

Я дал ему еще поручение и молодой помощник умчался дальше по делам.

После разговора с Сорокиным я посвятил остаток утра текущим делам. Подписал ведомости на зарплату, которые принес Котов. Просмотрел отчеты о работе мартеновского цеха, там намечались проблемы с футеровкой второй печи. Принял клерка из Промбанка, приехавшего согласовывать условия нового кредита.

Около двух часов пополудни позвонил Глушков:

– Леонид Иванович, нужно встретиться. Не в конторе.

В его голосе я уловил что-то необычное.

– Где?

– В заводской чайной у механического цеха. Через час.

Небольшая заводская чайная встретила меня запахом щей и свежего хлеба. Глушков сидел за дальним столиком у окна. Перед ним стоял граненый стакан с чаем в жестяном подстаканнике.

– Присаживайтесь, Леонид Иванович, – Глушков говорил негромко, почти не шевеля губами. – Нашли мы вашего информатора.

Он подождал, пока немолодая буфетчица в белом переднике принесла мне чай и отошла на безопасное расстояние.

– Помните Михайлова из центральной заводской лаборатории? Такой неприметный, в потертом пиджаке, вечно с какими-то пробирками шлялся.

Я кивнул. Действительно, есть такой – тихий химик-аналитик, из тех, кого обычно не замечаешь.

– Весь день следили за ним, – продолжал Глушков, помешивая ложечкой чай. – Работники говорят, он каждый вечер после важных испытаний задерживается в лаборатории. Якобы описи реактивов составляет. А на самом деле другими делишками занимается.

– Давно он у нас работает?

– В том-то и дело, – Глушков чуть наклонился вперед. – Устроился всего три месяца назад. По рекомендации… угадайте кого?

– Николаева?

– Точно. А теперь самое интересное, – он понизил голос еще больше. – Вчера мои ребята проследили, куда он после работы ходит. Снимает комнату в доме на Маросейке. И знаете, кто живет этажом выше?

Я вопросительно поднял бровь.

– Племянница нашего друга Крестовского. Похоже, там у них что-то вроде явочной квартиры. Каждый вечер какие-то люди приходят, подолгу сидят.

За соседним столом громко заговорили рабочие из прокатного цеха, пришедшие на обед. Глушков замолчал, дождался, пока они отойдут.

– Но главное не это, – он отхлебнул остывший чай. – Вчера вечером Михайлов напился в той же пивной. И знаете, что он рассказывал собутыльникам? Что скоро будет богатым человеком. Что некие благодетели обещали ему место в Промакадемии и квартиру в центре.

Я задумчиво смотрел в окно. За мутными стеклами виднелись корпуса механического цеха, клубы пара от заводской котельной.

– Что предлагаете? – спросил я наконец.

Глушков усмехнулся:

– А вот тут есть одна идея. Я думаю, не стоит его трогать. Пока. Пусть работает. Но… – он снова понизил голос. – Можно ведь через него самого нужную информацию пустить. Ту, которую нам выгодно.

Я понимающе кивнул:

– То есть дезинформацию?

– Именно. Например, о том, что мы впали в отчаяние после проигрыша. Что готовы на крайние меры… – Глушков сделал многозначительную паузу.

– И что всю документацию по технологии собираемся уничтожить, – закончил я его мысль.

– Вот-вот. Пусть Крестовский понервничает. А мы посмотрим на его реакцию.

За окном начинало темнеть – короткий зимний день подходил к концу. Я взглянул на часы. Скоро нужно было ехать в наркомат, Елена обещала показать какие-то важные документы.