Текст книги "Скорбный дом Междуречья (СИ)"

Автор книги: Алевтина Варава

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

Карлик снова вздохнул.

Он вовсе не прекратил бояться, задавая свой дежурный вопрос после того, как Полина выныривала из очередного воспоминания.

После этого разговора необходимость привязывать её ушла. Полина сама давала руку послушку, стискивая зубы. Она научилась смотреть в другую сторону.

Сгибы её локтей не превратились в иллюстрацию героиновой наркомании, потому что Бинарус залечивал ранки без следа после процедур. Помог он и с шеей.

В тот день, который Полина впоследствии так и не смогла забыть, Бинарус сообщил, что получил распоряжение увеличить дозировку концентрата в три раза. Это было в конце второй недели пребывания в одиночестве карцерного лазарета.

– Ну супер, – проворчала Полина. – Может, для разнообразия, вколем что-то вроде радости опять, а? Что у тебя сегодня?

– Ненависть, паника и отчаяние, – вздохнул Бинарус.

– Круто, – скривилась она. – Даже не знаю, что и выбрать.

– Давайте по алфавиту?

Всякий раз перед началом процедуры Полина теперь развлекалась, стараясь угадать, что всплывёт в голове из-за очередной инъекции. И ни разу не попала.

Ненависть? Она была сильно не уверена, что вообще испытывала это чувство. Разве что к тому мальчишке, который толкнул Пушинку? Да и то ненависть – было слишком сильным определением.

Распространение тройной дозы по венам быстро вырвало из размышлений: это было просто невыносимо больно. Бинарус продолжал фиксировать руку по своей науке, чтобы никто не поранился, и Полина дёрнулась так, что, кажется, вывихнула плечо.

Казалось, что конечность костенеет, точнее, костенеют все сосуды, пронзая мясо иглами изнутри.

А потом…

Плачущая женщина в белой, с неровными пятнами высохшего пота, рубахе, растрёпанная и опухшая от рыданий, сидела на окровавленной постели и, давясь, жевала что-то со стоящей перед ней тарелки.

Отец Эднары д'Эмсо возвышался рядом и улыбался с едким превосходством и прямо-таки сатанинским удовлетворением. Его правая рука была поднята, повинуясь ей, на железной тарелке, стоящей перед женщиной на кроватном столике с короткими ножками, продолжало что-то готовиться, распространяя по спальне запах сочного стейка. Левая рука князя сжимала ледяную ладонь Полины.

Женщина в кровати подавилась, и её начало тошнить. Князь сделал движение пальцами, и губы бедняжки плотно сомкнулись. Было видно, что она не может их разлепить. Щёки надулись.

Князь ждал, пока несчастная не проглотит всё обратно. Потом снова направил своё внимание на тарелку-жаровню.

– Ешь, дорогая. Может быть, это научит тебя прилежанию!

Опухшие глаза женщины наполнили слёзы. А Полину – безумная, безграничная, сметающая всё на своём пути ненависть…

Глава 7
Смута

Полина вскочила – к счастью, Бинарус успел «разморозить» кровоточащую руку в пространстве. Вскинув на послушка безумные глаза, Полина прижалась к стене, подтянув колени к груди и пятками закрыв наготу снизу, хотя в целом уже привыкла к ней полностью.

– Что… вы видели, барышня? – сглотнув, спросил зеленоватый карлик.

Она замотала головой.

Ощущение присутствия в невозможной сцене было полным. Ненависть – самым настоящим, сильнейшим и всеобъемлющим чувством.

– Это неправда. Этого не может быть…

– Вы… должны сказать, что видели.

– Ничего! Ничего я не видела!

– Барышня… если так, мне придётся капнуть Горькой правды, – с мольбой проблеял Бинарус. – И тогда… Тогда вы можете выразиться так, что я… что меня… – в трёх глазах приземистого существа заплясал ужас.

Дети… у него дети, которых он любит не потому, что они – источник магии…

– Князя, я видела чёртового князя. Он мучил женщину. Заставил её проглотить рвоту. Я не могла этого вспомнить, я… – внезапно спасательный порыв сменился злобой: – Что ты мне вколол, гад⁈ – истерически крикнула Полина. – Это не эмоция⁈ Это наркотик, галлюциноген, да⁈ Вы пытаетесь меня обмануть! Вы…

– Барышне нужно успоко…

Полина бешеным скачком спрыгнула с кровати, схватила с выросшей из пола тумбы поднос и запустила им в послушка, успевшего растечься по полу волокнистой лужицей. Горькая правда разбилась, из шприца с отчаянием вылетел поршень, и в воздухе заклубился дымок, словно над сухим льдом.

– Врун! Предатель! Ты!

Лужица сочла за лучшее не возвращаться, наоборот, оплыла в пол ещё и тумба, а потом волокна «впитали» растёкшийся поднос и инструменты.

Полина осталась одна.

Она тяжело дышала, свирепо глядя в белую стену.

Теперь Полина всё поняла! Вот к чему эти бессмысленные инъекции! Вот что задумано! Чередовать эмоции, вызывающие настоящие воспоминания, с уколами чего-то другого, формирующего ложные! Они думают, что так смогут её обмануть⁈ Что неделями глядя, как из стен вырастают предметы и живые существа, она не поймёт, что и ощущение с воспоминанием можно сфабриковать чёртовыми чарами⁈

Не на такую напали!

– Вы этим меня не проймёте, уроды! – яростно выкрикнула Полина в волокнистый потолок. – Не выйдет!

Потом пришла апатия. Воспоминание было таким настоящим на уровне ощущений. И ещё она поняла, кем была плачущая женщина на кровати. Той самой бабой, которая завилась читать нотации вслед за сестрицей. Мамашей Эднары д'Эмсо.

Эти сволочи сумели внушить к ней… обиду и зависть, которые в тот день, что пытались вколотить в её память ржавыми гвоздями, превратились в разочарование и щемящую жалость. Чувства, сопутствовавшие ненависти, тянулись вереницей, окатывая Полину в её вынужденном уединении: ужас, безысходность, отчаяние. Неверие в возможность происходившего.

Полина яростно трясла головой. Хотелось дозваться Бинаруса и популярно объяснить ему, что достопочтенный князь измывался не над какой-то там женщиной, а над своей женой: тогда предателя точно вышлют каменеть куда подальше, вместе с детьми!

Хотелось отомстить. Причинить кому-то боль.

Хотелось вымести чужие, ненастоящие воспоминания прочь…

Пушинка. Она будет думать о дочери. Только о ней и о том, как она любила её, всякий день, с самого рождения, ещё до её рождения. Не то, что эта злобная мегера, называющая себя её матерью…

– Это не моя, не моя мать! – заверещала Полина на всю палату и начала махать руками, словно бы подложную память можно было стряхнуть с себя, как снующих по телу муравьёв.

В тот день её больше не тревожили, даже не принесли еду. Впрочем, она бы и не притронулась к ней.

Это всё ложь. Выкрутасы её бреда. Который хочет остаться с ней навсегда, заполонить всё, отняв реальную жизнь, отняв дочку, отняв у дочки её саму.

Никогда!

Полина прокручивала в голове подложное воспоминание и понимала с облегчением, что представления не имеет о его деталях: что это за комната, что ела княгиня, что было до и после. Она не узнала бы «отца с матерью», если бы не встретила их раньше в замке. Это просто картинка, внушение, приправленное сильными настоящими эмоциями, чувствами, которые тут можно вызвать медикаментозно.

Обман. Подлый обман.

Пленница даже смогла забыться тревожным сном на несколько часов. Переживание истощило силы. Вымотало, словно километровый забег с препятствиями.

К утру Полина почти успокоилась. Пережитое осело где-то внутри глухой злобой.

И тогда наконец-то появился Вольфганг Пэй.

– У вас наметился прогресс, барышня? – деловито осведомился он, просочившись сквозь стену.

– Хорошая попытка, – процедила Полина мрачно и прищурилась. – Но мимо. Может, вы наконец-то дадите мне какие-нибудь шмотки?

– Барышня слишком экстравагантно использует предметы гардероба. Что стесняться послушков и эманации человека, умершего сто восемь лет назад? Или думаете, что готовы вернуться в палаты наверху?

– Мне продолжат колоть эту дрянь? – поинтересовалась Полина.

– Безусловно, барышня. Но сейчас мы сделаем небольшой перерыв для адаптации к реальному воспоминанию.

Полина злобно рассмеялась и сложила руки на груди. Она даже спорить с ним не будет. Это – самое мудрое, вот что. Пускай радуется, пускай даже думает, что они сумели её обмануть.

– Я попрошу вас выполнить небольшое упражнение после завтрака, – продолжал призрак, и слова о пище заставили желудок конвульсивно сжаться: она по-настоящему проголодалась. – Найсенгел полагает, что прежнюю методику не нужно оставлять полностью, и мы будем комбинировать вашу терапию. Скажите, барышня, в… эм… «вашем мире» предусмотрены какие-то традиционные, регулярно повторяющиеся празднования? – неожиданно спросил Вольфганг Пэй, и это было странно – потому что раннее он всячески воздерживался от обсуждения реальности. – Что-то вроде Вотуманария или Дня солидарности надов?

– День рождения подойдёт? – состроила гримасу Полина. – Принято устраивать вечеринку и получать подарки в канун появления на свет каждый год.

– Праздник посвящен тому, что вы стали ближе к смерти? Торжество по случаю старения? Экстравагантно. Но подойдёт. Что-то ещё?

– Восьмое марта – Международный женский день.

Призрак хмыкнул.

– А день рабов есть?

– Рабов нет. Уже больше века. Это только у вас тут эксплуатация процветает.

– Всё-всё, не заводитесь. Ещё что-нибудь?

– Новый год. С тридцать первого декабря на первое января отмечают повсеместно.

– Это даты? – уточнил призрак.

– Верно, – усмехнулась Полина.

– Пожалуй, достаточно. Бинарус принесёт вам восковую табличку. Запишите для меня, как вы отмечали все эти праздники в каждый из ваших двадцати пяти лет. Вы ведь сказали, что вам двадцать пять?

– Я не вспомню всего, тем более из детства! – вспылила Полина.

– Идите от того дня, из которого «перенеслись». Пишите то, что закрепилось в памяти. Ведь это памятные события, торжественные, если вы верно ответили на мой вопрос.

– Лучше я опишу праздники для дочки. Их я помню прекрасно.

– Нет, барышня. Пишите о себе. – Золотистый призрак сделал хитрое выражение лица. – Справитесь – я верну вам одежду и обсужу вопрос о том, чтобы возвратить вас на второй этаж.

– Ну, будь по-вашему, – кивнула Полина, которой не особенно нравилось ходить нагишом, пускай и в почти всегда пустой и тёплой палате. Да и сидеть в одиночестве было некомфортно. Это рождало какие-то неприятные ассоциации. – Только какой в этом смысл? – прибавила она.

– Это, поверьте, не ваша забота. Рад, что наметились улучшения.

Она закатила глаза.

Если бы Вольфганг пожаловал вчера, Полина, наверное, орала бы на него несколько часов кряду. Но сейчас переживание улеглось.

На завтрак она накинулась, словно голодный волк, и даже попросила у Бинаруса добавки, хотя порцию супа-пюре он принёс бо́льшую, чем обычно. Словно бы извиняясь, послушок приволок со второй «доставкой» кусок зажаренного мяса, просто изумительного на вкус, и ломтики свежего овоща странного лилового цвета с незнакомыми семенами на срезах.

– Спасибо, барышня, – пискнул карлик в самом конце. – Я никогда не забуду вашей доброты.

Она не ответила. Эта «дружба» – тоже часть плана, у неё пытаются вызвать сочувствие и привязанность к порождению бреда.

После того как Полина прикончила завтрак (пришлось есть руками, но какая разница?), послушок принёс эластичное ведро с водой, вынес ночной горшок, а потом поднял из пола столик со стулом (войлочные, но притом устойчивые, приросшие к полу) и положил для неё широкую тонкую дощечку, действительно вроде как покрытую воском. Потом он просеменил к Полине, тронул её за правую руку, и ноготь на указательном пальце чуть вытянулся и заострился.

– Пока не велено подавать пишущие палочки, – извиняясь, пояснил Бинарус. – Но так вам будет удобно.

Когда гномик оплыл, Полина закатила глаза, но потом подошла к своему новому предмету интерьера.

Провела удлинившимся ногтем по поверхности. Он оставил тонкую борозду. Писать так было странно и неудобно, но вполне реально, хотя буквы выходили кривые и кособокие.

Торговаться с бредом за возможность одеться? Очень весело.

Прошлый день рождения, он у Полины был в середине лета, они с Пушинкой отмечали на море. Уехали на побережье, взяв в аренду брезентовую палатку, и дочка сказала, что это – лучший вид отдыха из всех возможных.

Позапрошлый, когда дочке было четыре, получился попроще: они просто набрали вредных вкусностей в ресторане фастфуда и устроили в парке пикник. Когда Пушинке было три… Полина нахмурилась. Кажется, дочка тогда застудила горло, потому что один из вечеров выдался довольно холодным, а они гуляли до самой ночи в парке аттракционов, и в результате Полина не устраивала праздника. На год раньше малышка тоже была слишком мала, как и в первый год своей жизни. Полина просто покупала мини-торт и просила дочку помочь задуть свечку в форме цифры, хотя она не совсем понимала, о чём речь. Когда ребёнок маленький, следует забывать о себе.

В период, пока Полина ходила ещё беременной… Наверное, в тот раз в гости пришла подруга детства, Юлька, в честь которой она и назвала свою драгоценную девочку потом. Точно! С Юлькой они дружили с пятого класса, она очень поддерживала, когда не стало мамы. А потом Юлька переехала, и связь оборвалась.

Большого числа подружек у Полины не было никогда.

В её восемнадцатилетие должна была болеть мама, и явно было не до праздников. Воспоминаний о дне рождения не осталось вообще. А вот семнадцатилетие они с ней отмечали на море, взяв брезентовую палатку напрокат. А в шестнадцать… кажется, набрали в ресторане быстрого питания всяких вредных вкусностей и, наплевав на заботу о фигуре, устроили пикник в парке.

Полина ощутила растущее чувство тревоги.

Она делала пометки ногтем на восковой доске, но даже и без этого заметила бы неладное.

Пленница колдовского дурдома зажмурилась. Постаралась воскресить лицо матери перед мысленным взглядом. Оно расплывалось в какое-то пятно: тёплое, дорогое, бесконечно любимое, но лишённое конкретных черт и деталей. Полина знала наверняка, что мама очень её любила и всегда была рядом. Выслушивала любые её проблемы, помогала делать уроки, рассказывала интересные истории, играла с ней…

Что подмешали в этот чёртов суп⁈ Почему она не может вспомнить лица матери⁈

Волосы. Они были у неё мягкими и длинными. Каштановыми? С нитками проседи, которые та не желала закрашивать. У неё был округлый, чуть курносый нос. Веснушки. Но всё это не складывалось в картинку.

Полина стиснула зубы.

Пронумеровала цифры донизу. Когда дошла до семи, в самом конце таблички, та вдруг удлинилась, образовав место для новых пунктов.

Полина хмыкнула, подвела черту. На строках один-пять вывела фигурную скобку и написала: «не помню». Это нормально, не помнить ранее детство. Потом решила заняться Новыми годами.

Всякий раз они с Пушинкой покупали живую ёлку и наряжали её. Всякий раз загадывали желания под бой курантов: Пушинка свои рисовала, а Полина записывала. Потом сжигали вместе, подпалив разноцветные квадратики бумаги зажигалкой, и топили пепел в бокале с яблочным соком, в который Полина добавляла минеральной воды: и получалось «шампанское». Пили по очереди, каждая стараясь ухватить губами пепел.

Желания были всё равно общими.

Последний Новый год Полина помнила очень и очень ясно, его переполняли детали. Тот, что был перед тем…

Оказался очень похожим.

Но они вообще всегда похожи, в особенности если у тебя маленькая дочка!

Восьмые марта Полина решила отложить. Она встала, перебралась на койку, повернулась лицом к волокнистой стене и закрыла глаза.

Разбудил Вольфганг Пэй: объявил, что хотел бы пообщаться перед ужином. Призрак застыл над табличкой, читая наброски, полные пробелов.

– Где вы были в последний Новый год? – поинтересовался он.

– Дома. На кухне, – сурово объявила Полина, недовольная резким пробуждением: ей снилась Пушинка.

– Поздравления нужно приносить и прислуге?

– У нас не было прислуги! В реальности каждый сам делает все дела! – воинственно отрезала пациентка.

– Можете описать эту… кухню для дел?

– Пожалуйста, – пожала она плечами и начала перечислять всё: от обоев, немного испачканных жиром над плитой, до чуть треснувшего цветочного горшка на окне.

– А на год раньше?

– Да всё то же самое! – отрезала Полина.

Ей не хотелось обсуждать недоконченный перечень праздников. Он её смущал. Не хотелось и дописывать список, хотя она собиралась.

– А сейчас вы что-то переделали там, в интерьере? – спросил призрак.

– Нет, нас всё устраивает! – раздражённо просипела Полина. Потом подумала и прибавила: – Цветок зацвёл.

– Что ж, развлекайтесь, барышня, – словно бы почувствовав её скверное настроение и смилостивившись, сказал призрак и поплыл к стене. – Будет здорово, если вы ещё поработаете перед ужином. Наверное, Дайнара что-то напутала, это бывает с ней постоянно…

– При чём тут Дайнара⁈ – вскинула брови Полина. Она почти забыла старушку, считающую себя мужчиной, с которой много разговаривала до заключения в лазарете. Всё вымыли переживания от уколов эмоциями.

– Ваша наперсница упоминала, что вы с дочкой вроде как переехали в новую… как же она сказала… что-то вроде многоуровневых домиков простолюдинов, отдельных… точно, квартиру! Ну, ту самую, где ваша девочка осталась закрытой совсем одна. Кстати, празднования старения у вас тоже как-то удивительно точно повторяются…

Глава 8
Мара

Проснувшись, Полина села за стол и ещё до завтрака с лёгкостью записала точные и разноплановые сведенья о каждом празднике, кроме самых-самых ранних. Нужно было только сосредоточиться. Да, она повторила с дочкой счастливые и богатые на тёплые воспоминания способы отметить день рождения. Это же нормально! Конечно, с Пушинкой они праздновали в похожих, но других местах. Она всё припомнила. Немудрено, что в голове события немного перемешались. А кухня на съёмной квартире так похожа на ту, где они жили раньше, из-за обоев, которых Полина купила для ремонта с таким запасом, что их, пролежавших на антресолях много лет, хватило, чтобы обновить кухню на новом месте. И многие предметы техники они увезли с собой. Приезжал огромный арендованный грузовик, и пришлось нанимать двоих грузчиков, чтобы со всем управиться.

Полина чувствовала себя обновлённой и отдохнувший. Готовой к бою. Даже если эти мрази опять привяжутся со своими инъекциями.

Собственно, так и произошло.

Ещё сутки её кололи в изоляторе, но воспоминания все были настоящими. Потом, как и обещал призрак, Полину вернули в прежнюю палату и выдали робу.

– Провернёте подобное снова и будете ходить нагишом до самого полного выздоровления, – пригрозил Вольфганг Пэй внушительно.

Инъекции продолжились. Они занимали всё время между завтраком и обедом. Потом Бинарус открывал дверь в коридор, и Полина могла выйти, если хотела.

Не то, чтобы её прямо переполняло желание шастать по коридорам жёлтого дома, но скука брала своё. Лежать целыми днями и переживать нахлынувшие воспоминания было слишком больно.

В голове появилась какая-то каша, тягучая и липкая необходимость просто переждать плохое время, чтобы оно закончилось. Полине не нравилось это. Так можно застрять тут на века. Потому надо было двигаться.

Именно благодаря своим вылазкам Полина и не пропустила появление Мары.

Новые пациенты были в некоторой мере событием в повсеместном однообразии лечебницы и на них обращали внимание почти все постоянные обитатели жёлтого дома.

Мара была лиловой надой, некоторые из её виноградных наростов испещряли вдобавок красные точки вроде мушек. Вилар то и дело нашёптывал Полине, что узнаёт эту расцветку, что не раз видел Мару в красном доме.

Может быть, она сошла от пыток с ума, как и он?

В чём заключалось безумие Мары, было неочевидно. Она казалась разумной и адекватной. Любила сидеть с книгой в кресле у смотровой стены, от разговоров не уклонялась, хотя и не искала их. Со всеми была любезна и предупредительна.

Мара говорила низким, чуть хрипловатым голосом.

Однажды она сказала вслед проходившей мимо Полине:

– Ты какая-то нездешняя, что ли…

И с этого началась их дружба. Мара утверждала, что в жёлтый дом её загнала скверная привычка говорить окружающим правду.

– Иногда я чувствую то, что не должна знать, и озвучиваю это. Всякий раз выясняется, что я была права. Но ещё никто и никогда не сказал за такое спасибо, – смеялась виноградная нада приглушённым смехом. – Порою даже, – понизила голос она, – я говорю то, что станет правдой потом. Это всех злит. А оно всё равно воплощается. Говорят, такой дар – большая редкость. А другие говорят, что это – выдумка. Или безумие. Называется моя способность ясновиденье. Недавно я взболтнула лишнее члену совета Пяти. И вот, – окинула она покрытыми наростами руками унылые стены жёлтого дома. – Расскажи мне о себе. Ты странная. Чужая. Но самая примечательная здесь.

Мара показалась Полине настоящим подарком небес. Шансом на спасение. Хотя глупо ждать такого от соседки по палате в дурдоме.

Но Мара единственная, кто вокруг как раз не воспринимался ни сумасшедшим, ни признаком сумасшествия, – хотя она и выглядела как сюрреалистичное чудовище.

Мара выслушала Полину со вниманием и долго думала, хмуря высокий гладкий лоб.

– Я не знаю всего и обо всех, – сказала наконец она. – Это приходит вспышками и остаётся. Я поразмышляю о тебе. Пока ничего не могу сказать, кроме того, что тебе тут не место. Но ведь это может быть о Скорбном доме. Мне в нём тоже не место. Но я скоро его покину.

Полине очень захотелось, чтобы это предсказание подольше не сбывалось. Мечтать, чтобы оно не осуществилось совсем, было нелогичным: тогда выйдет, что грош цена Мариным пророчествам. А ведь она казалась едва ли не единственной надеждой разобраться в происходящем.

Спустя несколько дней, в которые Бинарус особенно лютовал с дозировкой эмоций, дезориентируя Полину почти до самого вечера, Мара пришла в её палату сама.

– Бедняжка, – сочувственно объявила она, глядя на истерзанную руку пациентки: сегодня последней кололи злобу, и Полина не подпустила к себе послушка для лечения.

– Ты что-то… увидела? – с надеждой вскинулась она, заметив гостью, и гнев испарился совсем, уступая место безумной надежде.

Мара покачала своей фантасмагорической головой.

– Нет. Но кое-что вспомнила. – Нада села на пол по-турецки, положив ладони на затянутые робой колени поверх бугров. – А что, если ты – гнев извечного Тумана? – Заметив, что Полина не реагирует на столь меткое предположение, Мара взялась объяснять: – Есть предание о том, что под небылью сокрыты другие миры, совсем иные и очень разные. Некоторые маги, отцы многих сыновей, отчаиваются, и ими завладевает злоба. Они склонны проклинать Туман за свою судьбу. По легенде разгневанный Туман может покарать их, подменив дочь, из рождённых или ту, которой наконец-то забеременеет супруга. Так Туман отнимает самое ценное, чтобы показать, что прогневившему было, чему радоваться прежде: забирает либо мечту, либо единственную ценность.

– Но… что же делать, если это так⁈ – Сердце в груди Полины пустилось в бешеный галоп, а глаза загорелись. Вдруг это действительно не бред, вдруг это чудо? Колдовство? Настоящее, потустороннее колдовство, с которым можно бороться?

Если… можно…

– Во-первых, не нервничай, – тут же отозвалась Мара, – твоё место заняла барышня д'Эмсо, а если человеческие женщины Междуречья что-то и умеют делать, то это – дорожить дочерями. Она позаботится о Юле́, – сказала Мара, сделав ударение на последнем слоге, будто речь шла о старинной детской игрушке. – Во-вторых, прежде, чем что-то предпринимать, нужно проверить эту теорию.

– А как? – сощурилась Полина. – Разве это можно проверить?

– Можно. Но, правда, не в жёлтом доме. По легендам нездешнее существо может зачерпнуть небыль золотой посудой. В руке нездешней золото примет Туман так, что его станет можно переносить, а не растворится в нём. Нездешняя сможет обращаться к Туману. Иногда он отвечает. Конечно, это всё может быть только сказкой. Или выдумкой первого совета Пяти для того, чтобы защитить сыновей от отцовского произвола. История Междуречья полнится ужасными преступлениями, связанными с детьми магов не того пола. Это – бич нашего мира испокон веков.

– Может, я смогу уговорить Вольфганга отпустить меня на улицу? – перебила Полина.

– И подойти к небыли? – хмыкнула нада, покачнувшись на полу. – После того как ты чуть не удавилась рукавом? Об этом все тут судачат. Я бы на такое не рассчитывала.

– Но ведь я могу доказать, что не сошла с ума! Можно предложить обвязать меня верёвкой. Или ещё как-то обезопасить! Разве стану я топиться, если появилась надежда⁈

– Доказывать ничего так и так нельзя. Если собранный Туман кто-то узрит, он растает, и нездешняя уже никогда не сможет обратиться к небыли за помощью. Золотую чашу следует прятать и беречь как зеницу ока. Так гласит старая легенда. Или сказка, – на всякий случай добавила Мара, обеспокоенно глянув на Полину. – Не впивайся в это клешнями. Ты можешь разочароваться слишком сильно.

– Как могло получиться, что тут в ходу фразеологизмы с Земли и все говорят на моём языке? – нахмурилась Полина, пропуская предупреждение мимо ушей. – Я считала, что это так потому, что всё происходит только в моей голове.

– Знаешь, бытует мнение, что сумасшедший никогда не заподозрит того, что сошёл с ума. Если подобные мысли приходят, навряд ли дело в безумии.

– На Земле тоже так считается.

– Может быть, всё разумное склонно коммуницировать одинаково? – предположила Мара.

– На Земле сотни языков, у каждого народа свой. Их нужно учить, чтобы общаться с иностранцами.

– В самом деле? Тогда не знаю. – Затем она подумала и прибавила: – Вдруг Туман адаптирует разум своего гнева? Ведь язык древних можно выучить с помощью чар, хотя и очень сложных.

– Я должна проверить эту легенду! – вскочила Полина. – Что, если я… притворюсь Эднарой д'Эмсо? Скажу, что всё вспомнила? Чтобы они меня выписали.

– Ты не пройдёшь экспертизу, если это не будет правдой, – отметила виноградная нада.

– Что же делать? – едва не заплакала Полина. Забрезжившая надежда распалила все раны. Она уцепилась за неё, словно за спасательный круг. Что-то предпринимать! Наконец-то показалось, что можно не просто ждать, а предпринимать хоть что-нибудь, прилагать усилия. Ради дочери. Ради спасения. Преодолеть препятствия и попасть домой…

– А к чему князю твоё выздоровление? – спросила Мара после паузы, задумчиво рассматривая узор точек на буграх своего тела.

– У него только две дочери, и старшую он хочет отдать замуж, – пояснила Полина.

– Отдать⁈ – поражённо расширила огромные глаза нада. – Просто так⁈

– Продать, – покорно исправилась собеседница. – Меня это немного коробит. На Земле, там, где я выросла, продавать дочерей – это уже давно дикость. Но не суть. В общем, вашему князю нужна младшая.

– Но ведь не имеет никакого значения, что она притом думает, если позволяет черпать магию, – прищурилась нада.

– Но у меня нет магии! – простонала Полина. – Я не Эднара д'Эмсо. Ты же сама говоришь, что я не отсюда!

– Да, но если бы ты не заняла её тело, тебя бы казнили, едва обнаружили в чужом замке, – прищурилась Мара. – Сочли бы простолюдинкой, которая решилась на воровство в господском доме. Да с тебя бы кожу сняли на площади.

– Я типа выгляжу как Эдна, – кивнула Полина и поёжилась от идеи снимать кожу с кого-либо.

– Магия течёт в венах человеческих дочерей. Если ты заняла тело Эднары, в тебе есть колдовство. Навести морок искажённого восприятия на всех куда сложнее, чем околдовать только одного кукушонка.

– Но я же не умею всего этого. Как минимум.

– В таком случае это именно то, с чем стоит обратиться к лечащему врачу. Попросить обучить тебя. Это выгодно князю, и на это тут могут пойти.

– Если я стану полезна, как была Эднара, меня никогда не отпустят назад, – возразила Полина. – У той вроде был плохой характер. Она не слушалась. Возможно, её даже отправляли в красный дом время от времени.

– Но тебе не нужно быть полезной всегда. Нужно лишь выбраться из жёлтого дома и получить достаточно свободы для того, чтобы отыскать золотую посуду и добраться до небыли. Если легенда – это только легенда, ты в любой момент можешь снова оказаться в лечебнице. А если Туман станет тебе отвечать – он может подсказать путь. – Внезапно Мара резко повела голову в сторону и уставилась на изголовье Полининой койки изменившимся взглядом. – Мне кажется, ты скоро выйдешь на волю. Ты чужая. Тебе тут не место.

В коридоре зазвонили колокольчики послушков, и Мара живо поднялась на ноги.

– Завтра поговорим. Мне нужно в палату.

Свою новую подругу Полина больше не видела. На следующий день Бинарус вколол ей так много безысходности, что придавленная воспоминанием о последних неделях жизни мамы Полина пролежала пластом до отбоя, а спустя день Мары нигде не было.

– Направили на экспертизу, – разъяснил Вольфганг Пэй. – По распоряжению совета Пяти. Вы сблизились с этой пациенткой? Не стоит всерьёз относиться к её словам. Мара хороший психолог, она умеет говорить людям то, что их проймёт. Собственно, экспертиза как раз и посвящена тому, делает ли она это целенаправленно или ввиду душевного расстройства. Появились серьёзные опасения на предмет её мотивации.

– Вы хотите посадить Мару в тюрьму⁈

– Я? Я вовсе не имею отношения к ней. С пациенткой в жёлтом доме работал не я. Просто предупреждаю: стоит остерегаться. Даже если по результатам экспертизы она возвратится к нам.

Полина замялась только на минуту. В конце концов, если Мара действительно выдумала подходившую для её беды легенду, проверить это очень просто. Если Полина не сможет колдовать – это бред. Если не сможет зачерпнуть Туман – тоже. А сидеть обколотой эмоциями и выть от воспоминаний – так себе стратегия.

– Что, если я захочу помочь князю д'Эмсо? – спросила Полина. – Как я могу попробовать колдовать для него? Предупреждаю сразу: я всё ещё в это не верю. Но согласна попытаться. Только хватит колоть мне эту чёртову дрянь.

– Пока вы не верите, ничего не выйдет, – развёл руками Вольфганг Пэй. – А тренироваться без князя невозможно.

– Слушайте, вот вы можете просто взять и поверить в мою Землю просто потому, что вам сказали, что я оттуда? Прям реально поверить? А если у вас есть фантазия, просто предположите, что вы там оказались, – вы бы могли быстренько по команде поверить, что вы не эманация Вольфганга Пэя, а просто человек там? Типа если вы поверите, сможете брать предметы. Воплотимо? – с вызовом спросила она.

– Не нужно нервничать, барышня. Ваши слова справедливы. Я подумаю, как нам поступить, чтобы не отвлекать князя слишком часто, ибо у него нынче из-за вас немерено забот, но и чтобы попробовать решить эту задачу. Если вы настроены всерьёз, я могу обсудить отмену инъекций эмоциями на время. Но предупреждаю: если это просто очередная уловка, мы вернёмся к истокам, и, скорее всего, введём что-то дополнительное. Делать вид, что вы очень стараетесь, но у вас не получается, долго также не выйдет. Несмышлёный ребёнок за пару недель обучается быть источником магии, тут проблема может быть только в противодействии с вашей стороны. Так что, если это часть ваших фокусов, рекомендую от них отказаться. Князь д'Эмсо – ваш отец, вы – незамужняя барышня, полная его собственность во всём, кроме вопроса вашей жизни. Разозлите князя бесплодными попытками, и никто не оградит вас от наказания, если он того потребует. Даже засвидетельствованная душевная болезнь. Я понятно изъясняюсь?