Текст книги "Скорбный дом Междуречья (СИ)"

Автор книги: Алевтина Варава

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)

– И как же прикажете ему пробираться туда?

– Я не знаю. Склоняюсь к мысли, что всё это мне кажется. Но если нет – то это параллельный мир. И если я в него попала, ваша Эднара могла выйти в мой таким же способом. Вам бы лучше разобраться, что было во время нападения на старика. Я и этот ваш князь были в замке, сражались с дедком и девочкой. Вдруг там ключ к тому, как я сюда попала?

Внезапно призрак завис и как-то сгустился.

– Вернёмся в палату, – изменившимся голосом проговорил он. – И послушайте моего совета, барышня: о делах своего отца распространяться не стоит, кем бы вы его ни считали. Рот на замок. Не то вызовем палача из красного дома, и он вырежет ваш язык, а там сможем вернуться к экспериментальной терапии.

Глава 5
Побег из иллюзии

– Всё перевернётся, если поменять угол зрения.

Полина мрачно смотрела на чудище, стоящее на коридорной стене, перпендикулярно к полу. Оно притом не сгибалось, а держалось ровно, словно бы это было в порядке вещей – ходить по стене.

Чудище, скорее всего, было низкорослым белым надом. Но его виноградные наросты, все, какие не скрывала роба, оказались срезанными, и существо представляло собой адскую поверхность из корявых шрамов с очертаниями ромбовой сетки. Внутри наростов кожа была буровато-красной.

– Кругом много скверны, в неё лучше не ступать. Конечно, скверна проникла и в нас за время, пока мы ходили как все. Её следует вытравить. Но для начала нужно разорвать контакт. Хочешь, я сделаю тебе шипастые сандалии и перчатки? Человеку сложнее не касаться скверны, но всегда можно что-то придумать. Попробуй поменять угол зрения, и ты быстро увидишь перемены. Они назреют у тебя внутри и вырвутся. Может, помогут тебе воспарить…

Полина торчала в этом безумном месте уже почти неделю, и, кажется, её «лечащий врач», золотистый призрак, называющий себя эманацией и не способный запомнить верно её настоящее имя, начал постепенно разочаровываться в выбранной стратегии.

Всё чаще его разъяснения происходящего вокруг звучали раздражённо.

Полина была вынуждена признать, что всё кругом тут пронизано чарами, и даже начала постепенно привыкать к этому. Но она знала наверняка: это не её мир. Скорее всего, он существует только в её повреждённом током сознании. А ведь здешние обитатели даже не знали, что такое ток.

– Магия, текущая по проводам, подвластная и женщине, и простолюдину? Как интересно, – говорила старушка Дайнара, полюбившая слушать Полинины истории. – Жене моей бы очень пришлось по нутру, может, и не выдумала бы тогда всю эту авантюру и жизнь мне не сломала. Я бы делился с ней запросто, мне не жаль. Пускал по проводам, что ей надо для счастья. А вот о дочке что тебе скулить, внученька? Дети – они, знаешь, какие неблагодарные. А бабе что толку от дочери? Это мне придётся какую-то приструнить да обуздать, когда я найду способ отсюда выбраться. Ты не думай, что я смирился. Что жена меня сломит и продолжит за нос водить весь свет. Интересно, как она сейчас выкручивается? Может, к кому из детей перебралась? Ты с родителями переписываешься? Спроси с оказией про старого князя Валегро, за которого жена моя окаянная себя выдаёт. Больно любопытно, как она без меня извернулась…

Не думать о дочери у Полины не получалось. Она была уверена почти наверняка, что не спит, что пребывает в коме где-то в больнице. Вытащили ли Пушинку из квартиры? Сможет ли она её вернуть, когда очнётся? Или крошку переправят в детский дом? Поменяют ей имя, подыщут новых родителей…

– А может, ты того, внучка? Преставилась? – предположила Дайнара. – От тока своего колдовского. И вытянул тебя извечный Туман к нам?

Мысль о том, что Междуречье может быть тем самым потусторонним миром, о котором чего только не выдумывают веками живущие, испугала бы Полину, если бы она просто оказалась тут. Но её принимали за другого человека. Конечно, тоже своего рода ад, но какой-то уж больно витиеватый.

Нет-нет, она вовсе не умерла. Тут что-то другое.

Вольфганг Пэй отказывался слушать истории о Земле, Полина же собирала пазл здешних реалий старательно и кропотливо. Всё силясь обнаружить свои противоречия и неувязки, как, исходя из историй её призрачного доктора, бывало в бреду других пациентов.

Но безумие Междуречья казалось логичным.

Полина бродила по коридорам в дозволенные часы, почти переходя на бег, резко заворачивала за углы, в надежде вывернуть не там, где должна. Ей представлялось, что это докажет иллюзорность фантазии.

Стеноход Брустис считал полными скверны не только горизонтальные поверхности, но и всякое мясо перевёртышей, забитых не в облике насекомого. Все животные Междуречья были многоликими. Они менялись по своему усмотрению, и муравьишка совершенно буднично мог обернуться китом, способным плавать в охряном тумане небыли.

Вольфганг Пэй объяснил, что простолюдины часто специализируются на придаче перевёртышам определённого вида, необходимого на убой. Целые фермы занимались производством мяса различных сортов. А вот использовать здешнюю живность в хозяйстве было практически невозможно: дрессировке перевёртыши не поддавались и ходить в одном виде не любили. Потому оставались промысловыми.

Брустис отказывался есть перевёртышей почти в любом виде. Из-за этого его изувеченное шрамами тело отощало.

– Когда себя изуродовал, его к нам и направили, – растолковал как-то Вольфганг Пэй. – Едва от кровопотери не отдал душу Туману. Почти год провёл в подвальных палатах, но больше попыток навредить себе не предпринимал, и его отпустили наверх.

– Сколько живут нады? – поинтересовалась Полина.

– И нады, и люди, и перевёртыши, если не болеют или не бывают убиты, живут около сотни лет. Под конец дряхлеют. Когда проступают пятна, обыкновенно, всё разумное предпочитает уходить в Туман, не дожидаясь разложения, да и перевёртыши ныряют туда – инстинкт. Только маги умирают в муках, чтобы сохранить свои эманации. Вольфганг Пэй прожил сто два года. Выдающийся был колдун… Существуют ещё вечные, барышня. Их члены окаменели, а магия их покинула. Но притом они стали невосприимчивыми ни к какому колдовству. В Междуречье ровно три сотни вечных. Они, как вы, верно, поняли, даже если позабыли, – бессмертные. Вечные выбирают разные пути. У них почти отсутствуют эмоции. Некоторые служат семьям колдунов. Двое, вот, у нас в лечебнице – санитарами. Бывают полезны с буйными надами – из-за своего иммунитета к чарам. Вечный Тайсэр возглавляет совет Пяти, за ним – последнее слово.

– Что за совет? Местные власти?

– То – неженского ума дело, барышня. Да, совет Пяти руководит Междуречьем, его решения – закон. Совет возглавляют над, нада, колдун, его дочь и вечный. Так уж повелось. Четверо сменяются, один остаётся всегда. Хотя в минувшей эре совет Пяти возглавлял легендарный Изор, пропавший без вести. Триста первый вечный Междуречья. Это было так давно, что вам не стоит забивать тем свою головку, и без того переполненную сверх всякой меры.

Мозги Полины действительно кипели. Бред, сон – или безумная чужая действительность?

Если это всё где-то по-настоящему существует, и она умудрилась угодить в другой мир, как та Алиса в Страну чудес, или её затащили на иную планету, – то самым главным подозреваемым был старик с обожжённой рукой.

Человек, считающий себя отцом Полины, нападал на него. Тот был магом и колдовал с помощью дочери. Подмени он князю «сосуд чар» на простую девчонку – и забрезжило бы спасение, как, собственно, и произошло. В результате старик их с князем чуть не угрохал. Если допустить, что всё это – не бред больного мозга Полины, обожжённый дедок оказывался главным подозреваемым во вредительстве.

У него есть маленькая дочка. Может быть, удастся вызвать сочувствие?

Если её тут все принимают за четырнадцатилетнюю, значит, не так уж и нужно обязательное сходство с настоящей Эднарой д'Эмсо.

Полина не нашла в жёлтом доме ни единого зеркала, чтобы понять, выглядит ли она так же, как прежде. Рост вроде был тот же – хотя это тоже неточно, сравнить-то особенно не с чем. Даже предметы кругом все непривычные.

Волосы были прежней длины и цвета, Полина гордилась своими косами и, наплевав на всю моду мира, оставила их, и Пушинкины волосы они отращивали тоже. Родинки на теле располагались на прежних местах, руки тоже казались своими – только с ногтей пропал маникюр.

Старый белёсый шрам на коленке, результат неудачного падения на роликовых коньках во дворе лет в тринадцать, тоже присутствовал. Полина была почти уверена, что выглядит так же, как раньше. Значит, на всех здешних морок. Значит, старику подошла бы любая женщина.

Мало ли в мире отчаявшихся баб, которые бы сочли такое приключение желанным? Даже и в дурдоме. В конце концов, бывают бомжи, которые замерзают на улицах. Или просто скучающие любители приключений.

Мало ли людей, которым нечего терять и от которых не зависит судьба маленького ребёнка…

Она почти поверила, что смогла бы убедить старика просто своим красноречием. Но как на него выйти? За упоминание этого эпизода «лечащий врач» грозился оттяпать Полине язык, и в это она как-то сразу поверила.

Навряд ли и «отец» станет отчитываться. Хотя, если навести его на мысль, что тот похитил настоящую Эдну… Жаль, что она не имеет ни малейшего представления об умственных способностях князя.

Но если магия тут – норма, предположение о том, что кто-то может вырвать кого-то из других миров, – не такой уж и абсурд. Стоит сказать Вольфгангу Пэю?

И что они называют магией? Может, какая-то технология позволила перестраивать всё на уровне атомов? И это просто наука?

Хотя виноградные нады, бессмертные каменные люди и золотистые призраки на науку походили мало.

И ещё. Что-то в рассказе Вольфганга Пэя о вечных тревожило Полину, но она не сразу поняла, что.

Раз за разом прокручивала она полученные сведенья во всегда залитой светом, который исходил невесть откуда, комнате с пальмовыми стенами.

«Их члены окаменели, а магия их покинула. Но притом они стали невосприимчивыми ни к какому колдовству. В Междуречье ровно три сотни вечных. Они, как вы, верно, поняли, даже если позабыли, – бессмертные».

Не то.

А потом пришло озарение. Иммунитет! Призрак заявил, что двое вечных работают тут санитарами, потому что к магии у них иммунитет!

Термины! Тут звучали термины из её реальности. И звучали они на…

Полина выскочила из своей пальмовой палаты и побежала, дико озираясь по сторонам.

Она едва не сбила с ног блёкло-розового нада Игаруса, считающего себя послушком и помогающего постоянно с уборкой: он чистил волокна стен в коридоре на пути.

Пронеслась мимо недовольной Лионеллы. Свернула за угол.

Около смотровой стены заметила золотистые очертания парящего в воздухе силуэта.

– Вольфганг! Я везде вас ищу! – выпалила запыхавшаяся Полина, едва переводя дух. Сердце бешено стучало.

– Моя милая девочка, достопочтенный Вольфганг Пэй ушёл в извечный Туман уж сто восемь лет как… – меланхолично напомнил призрак.

– Пофиг. Ой, простите. Почему вы говорите по-русски? – задала наконец Полина свой главный вопрос.

– Как я говорю?

– Язык! Почему вы и все остальные используете мой язык⁈ Если это другой мир…

– Милочка, Междуречье – не другой, а единственный мир. Видать, вы не столь сноровистая фантазёрка, чтобы в свою фантазию ещё и новую речь сочинить. Языков не так много: послушки общаются на своём, но там больше не слов, а звуков, есть Язык древних, на коем начертаны нерасшифрованные свитки. И, собственно, этот, на котором мы говорим. Сие прозорливое наблюдение только доказывает ложность твоих фантазий.

– Нет, Вольфганг! – победоносно выпалила Полина. – Это доказывает, что вы существуете только в моей голове! Никто никого никуда не переносил. – Её взгляд расфокусировался, и она впилась зубами в ноготь большого пальца на левой руке. – Я была права, это бред! Не нужно никого искать. Нужно просто как-то очнуться…

– Боюсь, что я буду говорить с Найсингелом о корректировке терапии, – кисло предупредил призрак. – Я не вижу результатов от выбранной стратегии лечения. Я с самого начала не был сторонником блажи просто растолковать тебе истину. Это никогда не приносило плодов. Адгар предложил чепуху, потому что он сведущ в ином русле.

– Ой, да делайте что хотите! – бросила Полина на ходу. – Мне просто надо проснуться…

Золотистая эманация покачала головой, провожая её взглядом полупрозрачных глаз.

Пускай выдумывает что пожелает: это не имеет значения! Всё бред. Какие-то переживания и травмы соткали этот диковинный мир. Может, виноградные нады как-то связаны с мультиком, который смотрела Пушинка: там героя искусали пчёлы и он стал почти таким – вспухшим и красноватым. А тоска по матери вылилась в эманации, мечту о том, чтобы от умершего человека оставалось что-то, сохранившее его личность. Злобный отец – будем честны, Полина своего презирала и не простила. Мало ли как мозг интерпретирует переживания и впечатления, в особенности если как следует шандарахнуть голову электрическим разрядом…

Очнуться. Она обязана очнуться. Ради своей маленькой девочки.

По коридорам засеменили послушки с колокольчиками, объявляя отбой. Это значило, что вольным выходить из палат пациентам надлежит вернуться в отведённые им комнаты. Видно, за смотровой стеной темнело.

А как, интересно, тут считают года? И сколько, скажем, часов в сутках? Было нереально отследить, следует ли смена дня и ночи привычным параметрам, – нигде не было часов. И сотня лет, отведённая тут живому, может ведь означать абсолютно любой срок. Интересно…

Неинтересно!

Полина затрясла головой. Ничего, совершенно ничего тут ей не интересно! Она больше ни о чём не станет спрашивать. Она прекратит взаимодействовать с бредом. Ей нельзя оставлять в подсознании и тени того, что может вызвать желание задержаться на какой-то период.

Пушинка. Нужно сконцентрироваться на ней.

Она обязана вернуться к дочери. Ребёнка не могли забрать в детский дом, пока мать находится в больнице. Даже если ребёнка оставили одного. В конце концов, Полина же не перепилась до обморока. Её ударило током. Потому что коммунальщики запустили дом.

А если Пушинку не нашли? Если никто не вспомнил о том, что у пострадавшей был ребёнок?

Могла ли дочка продержаться неделю в запертой квартире?

Но кто сказал, что прошла именно неделя?

Домой, домой, домой.

Проснуться. Очнуться. Вырваться.

Никто не поможет дочке, кроме неё самой. Это долг.

Она родила ребёнка для того, чтобы сделать счастливым. Чтобы ни он, ни она никогда не были одинокими. Чтобы поддерживать и помогать. Ни ради подпитки магией и для последующей выгодной продажи, ни для того, чтобы считать расходы. В этом вывернутом наизнанку отвратительном мире всё не так. Полина вернётся домой, в нормальность.

Ей повезло, что тут, в этом сне, она осознаёт себя самой собой. А всё из-за любви к дочери. Чувства ответственности.

И она знает, как оборвать бред. Поставить в нём жирную точку.

И вернуться.

Полина оглядела свою комнату, изученную до мельчайших деталей. Всё мягкое. На кровати не было даже белья: в комнате всегда тепло, а войлочный матрас и выпуклость подушки каждый день чистил Крюг.

Но…

Полина прислушалась. Подошла к двери и затаила дыхание. Колокольчики послушков смолкли. В коридоре было тихо. Лечебница засыпала.

И она тоже не будет шуметь тут. Более никогда.

Умерев во сне, человек просыпается. Это всем известно.

Полина подошла к постели и, воровато оглядевшись, стащила с себя робу. Села, укрывшись одеянием как покрывалом.

– Господи, помоги мне очнуться, – зашептали губы.

И Полина завязала рукав с частью основания на шее. Легла на спину. А потом рывком, туго, до боли, затянула. И раньше, чем недостаток воздуха начал ощущаться, с трудом перекрутила свободный край рукава ещё раз и затянула второй, перекрёстный узел.

Прощай, безумный мир Междуречья.

В основании носа начал скапливаться жар, губы похолодели. Очертания пальмовой комнаты перед глазами смазались, наконец-то этот бред рушится!

Лоб и затылок наполняла тяжесть.

Сейчас Полина очнётся, и Пушинка снова будет рядом…

Глава 6
Интенсивная терапия

Голова была тяжёлой, словно с похмелья. Или в разгар простуды. В пользу второго говорила и боль в горле. Только шея горела ещё и снаружи, как будто Полина её обожгла.

С трудом приоткрыв глаза, она застонала, потому что первым делом увидела пальмовые волокна на белом потолке над кроватью.

Попыталась вскинуть руки и поняла, что они закреплены ремнями.

В довершение всего Полина была совершенно голой.

– Попросил сохранить часть последствий вашего порыва, – услышала она ненавистный голос золотого призрака, невозмутимо и бесстыдно взиравшего на неё. – А то как-то неверно выходит: отрицать магию, но пользоваться её плодами. Благодарствую, барышня! Честь по чести, не слушал меня Найсингел, велел продолжать, как условились. Но вы очень вовремя подсуетились.

– Где я? – прохрипела Полина, и в горле отдалась скребущая боль.

– В подвальных палатах. Некоторое время проведёте тут. А далее поглядим, какие плоды даст корректировка методики воздействия.

– Оставьте меня в покое…

– Ну вот: а они твердят что-то о логических разъяснениях, – картинно закатил глаза призрак. – Доверились бы столетнему опыту эманации Вольфганга Пэя и потеряли бы куда меньше времени. Вас, барышня, нельзя оставить в покое, – напомнил он. – От вас зависит судьба целой семьи.

– Тебя нет.

– Это как вам будет угодно покамест.

Полина уставилась в ненавистный потолок из волокон. Какая разница, что на ней нет одежды, если всё это – только бред? Какая разница, что сделает призрак, порождение безумной фантазии?

Вольфганг Пэй позвал некоего Бинаруса, оказавшегося послушком: трёхглазый карлик отделился от стены вместе с деревянным подносом. Там лежали…

Полина содрогнулась. Шприцы! Но не нормальные, аптечные, а словно бы пожаловавшие из ретрокино: железные, с металлическими поршнями и толстой многоразовой иглой.

Обнажённое тело Полины прошиб липкий неприятный пот. Лоб взмок.

– Что это? – просипела пленница, вжимаясь в жёсткую койку.

– Эмоции, – охотно разъяснило привидение. – Концентраты эмоций. Мы введём вам один, и соответствующее чувство вас захлестнёт. Потом, обыкновенно, всплывают воспоминания, связанные с моментами, когда вы эту эмоцию испытывали в прошлом. Концентраты сильные. Некоторым пациентам подобная терапия помогает вспомнить реальность такой, каковой она была. А порою даже и отыскать причину помешательства. Для начала мы введём вам приятную эмоцию, немного. Чтобы вы привыкли. Поняли, как это работает.

– Тебя… тебя не…

Полину била дрожь. Из её положения было плохо видно, как суетится послушок, поднимая из пола столик для подноса, как он его ставит и берётся своими лягушачьими лапками за жуткое орудие.

Оно вызывало едва ли не паническую атаку.

Полина ненавидела врачей и уколы как-то даже нездорово. Девочкой она сбегала с медосмотров, будто там ждали средневековые пытки, а взрослой – обходила стороной врачей, предпочитая перетерпеть что-то, пока оно не пройдёт само. Пушинку Полина в поликлинику прилежно водила, но всякий раз чувствовала себя предателем.

Это просто сон. Этого не происходит на самом деле. Подсознание нарочно соткало этот кошмар, потому что она боится…

Сероватый карлик засеменил к койке со своим экзекуторским шприцем. Полина подалась вправо, к стене, натянув ремни. На её глазах выступили слёзы.

Послушок прижал палец к коже на руке, в сгибе локтя. Похожий на рифлёную палочку палец этот оказался влажным и холодным. Полина попыталась начать дёргаться, чтобы пытка не состоялась, но вышло, что она может шевелить всем, кроме словно бы окаменевшей руки, к полной неподвижности которой было приковано остальное тело.

Вскинув голову так, что все жилы на шее натянулись, Полина с бессильным отчаянием уставилась на то, как толстая, полая внутри игла упирается в кожу, давит… Разрывает ткань с ужасной болью, пускающей по телу волну тошноты и слабости.

То, что впрыскивали ей в вену, было горячим и жгучим. Оно распространялось внутри, словно огненная зудящая волна.

Из груди вырвался дикий, почти животный крик, и вдруг оборвался на выдохе, потому что всё существо Полины захлестнула безмерная, рвущаяся наружу… радость. Глаза засверкали, губы сами собой из гримасы вытянулись в улыбку до ушей. Захотелось вскочить с кровати и порхать по комнатушке пританцовывая. Захотелось обнять кого-то – хоть бы и нематериальную эманацию или этого вот жуткого карлика.

Лёгкость и счастье так распирали тело, что Полине показалось, будто она проваливается в ставшую вдруг такой удобной койку. Веки опустились.

Перед мысленным взором воскресло улыбающееся личико дочери. Пушинка бежала навстречу по сугробам подпрыгивая. Она смеялась, то и дело запрокидывая голову и пытаясь поймать ртом падающие снежинки. Тёплый дутый комбинезон делал девочку похожей на крохотного космонавта в розовом скафандре.

Пушинка. Её постоянный растущий комочек счастья! Как же здорово, что она у неё есть…

Была.

Осознание оказалось подобно ушату ледяной воды, вырвавшему Полину из воспоминания и вернувшему во мрак реальности. Точнее, её бредового состояния.

Никаких сугробов, никакой дочери рядом не было. Только твёрдая койка с кандалами, покрывшееся гусиной кожей обнажённое тело и давящая на грудь безысходность.

– Что вы вспомнили? – почти без интереса полюбопытствовал призрак.

– Дочку, – сдавленно прошептала Полина и почувствовала, что слёзы жгут уголки глаз.

– Ожидаемо, – прокомментировал Вольфганг Пэй. – Приятные воспоминания у помешанных редко бывают связаны с реальностью, а если и бывают – то всплывает что-то обыденное и малозначимое. Итак, с методикой вы познакомились. Сейчас Бинарус впрыснет вам двойную дозу гнева. Посмотрим, что из этого выйдет.

Призрак подался назад и начал просачиваться сквозь стену.

– Куда вы⁈ – в паническом ужасе выкрикнула Полина.

– Расска́жите о результатах Бинарусу. Он потом решит, что стоит упоминать в анамнезе…

Зелёный карлик завозился с подносом. Радость улеглась, и от пережитого осталась только ноющая боль в руке и тоска, которая сменила счастье из-за воспоминания о дочери.

«Если они будут мучать меня, я проснусь», – попробовала убедить себя Полина.

Искусственное счастье всё отчётливее трансформировалась в горечь и страх.

Перспектива испытать это ещё раз снова сделала тело липким и влажным.

Бинарус приблизился, и рука окаменела. Полина хотела зажмуриться, чтобы не видеть, как огромная игла дырявит кожу, но не смогла ни смежить веки, ни отвернуться: впилась полным ужаса взглядом в сгиб руки.

Боль. Жжение ползёт по венам. Стон сотрясает горло.

И Полину наполняет безудержный, бешеный гнев.

Она яростно рванула ремни, сдирая кожу на запястьях. Скрипнула зубами, кажется, надломив край одного из них: во рту появилась твёрдое крошево. Перед глазами всё поплыло.

Она увидела так ясно, будто это происходило прямо сейчас: лето, Пушинка катит на своём первом трёхколёсном велосипеде по пешеходной дорожке вдоль дома и смеётся. И вдруг мальчишка лет семи подбегает и с силой толкает её на ходу. Девочка слетает на асфальт, сдирая кожу на коленях, боку, левом локте, ударяется головой о бордюр. Полина, стоявшая поодаль с фотоаппаратом, выкрикивает ругательство на ходу и несётся к ревущей навзрыд дочери. В ней бушует яростный гнев, желание оторвать голову малолетнему уроду. Кажется, она могла бы его убить, если бы сорванец не убежал.

Пушинка хромала целую неделю, у неё остались шрамы на ноге, а в больнице диагностировали сотрясение мозга. Полина была рядом, но ничего не смогла сделать, чтобы помешать подлой расправе, которая могла закончиться ещё хуже!

Пушинка больше не садилась на свой велосипед тем летом. А первое время боялась других детей.

Гнев… отступал. Воспоминание смазывалось.

Прикованная к койке Полина тяжело дышала. Отхлынувшая поначалу ярость вспыхнула с новой силой: зачем они делают с ней всё это⁈

– Что припомнилось барышне? – как-то вымученно, словно бы со страхом, спросил треклятый карлик.

– Иди в жопу! – просвистела она.

– Если барышня не расскажет, придётся капнуть ей на язык Горькой правды, – предупредил карлик с ещё бо́льшим испугом, будто это в него тыкали иглами и его грозили накачать колдовскими психотропами.

Полина впилась в мучителя полным ненависти взглядом. Он смотрел выжидательно. Пальцы безостановочно теребили складку на животе. Кожа послушка была покрыта пятнами, как у жабы.

Не получив своего ответа, карлик, ссутулив плечи, просеменил к подносу, взял какую-то склянку, открутил крышку со стеклянной пипеткой и, набрав невесть чего, поковылял к койке Полины.

А потом подался вверх, словно его ножки, невидные из такого положения пленнице, удлинились. Вот уже монстрик оказался над ней: отвратный, мерзкий, пахнущий терпким, тошнотворным потом.

Полина крепко стиснула зубы.

Но палец послушка притронулся к подбородку. Второй рукой Бинарус взялся за Полинины волосы и потянул голову чуть вбок. Рот сам собой приоткрылся, потому что нижняя челюсть окаменела, словно бы прибитая к воздуху там, где была в момент тычка.

Послушок сунул пипетку в щель, и рот Полины наполнила ядовитая горечь.

– Что вспомнила барышня? – повторил Бинарус свой вопрос, усыхая вниз и отходя от койки.

– Как дочку чуть не покалечил сраный ублюдочный пацан, которого надо с девятого этажа сбросить, – почему-то выдал словно бы немеющий язык Полины то, что крутилось у неё в голове вместе с лавиной ругательств в адрес зелёного уродца.

Горечь не уходила. Мучительно хотелось убрать её.

– Барышня сможет почистить зубы после процедур, – словно бы с облегчением уведомил Бинарус. – Сегодня у нас ещё одна инъекция.

А потом всё повторилось вновь, и страх от приближения иглы к истерзанной вене только усилился.

На этот раз Полину переполнил животный ужас, от которого словно бы зашевелились и связались в узел внизу живота кишки. Ей вспомнилось, как в очереди за продуктами взволнованные женщины за её спиной заговорили о том, что только что около детского сада машина насмерть сбила маленькую девочку, удравшую от воспитательницы.

Это была не Пушинка. Но пока Полина не удостоверилась в этом, она едва не рухнула на пол магазина. И с тех пор не водила дочку в детский садик. Сменила работу, выполняя заказы на дому. Полностью перестроила их жизнь.

Страх отступил, принеся безмерное облегчение. Это просто морок дурацких уколов. Пушинка в порядке.

…если не умирает от голода в закрытой квартире совсем одна…

Хотелось сжаться в комок и загородить лицо руками. Хотелось, чтобы стало темно. И пусто, как у неё внутри.

– Как я подумала, что дочь сбила машина! – просипела Полина, не дожидаясь вопроса. – Теперь свали уже!

Послушок с явным облегчением кивнул, вдвинул свой поднос в стену вместе с тумбой и принялся Полину отвязывать. А потом даже принёс мягкий, похожий на резиновый, стакан воды и такую же пиалочку с зубным порошком и марлевым напальчником.

Горечь во рту была настолько невыносимой, что Полина приняла подношение. Но воду выплюнула не в выросший из пола таз, а за кровать в угол.

Послушок ничего не сказал, только уставился на лужу, которая сама собой испарилась.

– Отдыхайте. Через час будет обед, – повеселевшим голосом прокуковал он и нырнул в стену.

С того дня экзекуции стали регулярными, а Вольфганг Пэй больше не заглядывал. Полину не выпускали из комнаты, в которой не было даже двери. Ей не давали одежды. Пища, которую приносил Бинарус, походила на разноцветные супы-пюре, и её приходилось пить прямо из мягких тарелок.

Скучно Полине не было. В свободное от мучительных процедур и сна (скорее всего, в последнем приёме пищи каждого дня было что-то снотворное, потому что спала Полина регулярно и долго) время, она заново переживала всё то, что всколыхивали внутри концентраты эмоций. Воспоминания тянули за собой вереницы событий. Почти все они касались дочери. Хотя, например, стыд окунул Полину в детство, когда она споткнулась, упала в лужу и была вынуждена идти два квартала домой в мокром и липнущем к ногам платье, а обида – в тот день, когда у Полины украли кошелёк с деньгами.

Больше она на Горечь правды не нарывалась – цедила мучителю резюме воспоминания сквозь стиснутые зубы, мечтая, чтобы он провалился сквозь пол.

Ничего не менялось. Почему эти придурки не замечают очевидного? Вся их хвалёная колдовская медицина только подтверждает раз за разом, что Полина не отсюда! Казалось бы, пора задуматься! Провести расследование.

Она даже подготовила что-то вроде обращения к Вольфгангу Пэю на момент, когда он соизволит пожаловать: не напоминать про старика, но хотя бы озвучить, что кто-то из врагов князя мог действительно вырвать её из другого мира, чтобы того обезвредить. Эта версия, увы, оставалась равносильной той, по которой Полина просто бредит. В конце концов, она поняла, что может воспринимать чужой язык своим из-за такого же морока, какой заставляет всех тут видеть её Эднарой д'Эмсо.

Вольфганг Пэй не появлялся. Девять дней Полину регулярно пытали концентратами эмоции. В какой-то из разов она, желая задеть ненавистного Бинаруса, попросила прекратить делать вид, что тому страшно и неприятно колоть ей эту дрянь.

– Если ты думаешь, что я проникнусь к тебе симпатией… – с брезгливостью начала она, – то ты сильно ошибаешься. Ты – палач и тварь. Можешь вволю потешаться своими делами, а не дрожать тут, думая этим мне понравиться!

– Если барышня вспомнит что-то настоящее, и то будет связано с делами её отца, Бинаруса вышлют из Скорбного дома в долину, где он окаменеет, – тихо сказал послушок.

Полина застыла. Едкая ненависть к карлику отступила.

– Тогда почему ты делаешь это? – дрогнувшим голосом спросила она. – Почему не занимаешься уборкой коридоров или подачей ужинов?

– У Бинаруса восемь детей, барышня. За ассистирование во время курса вашего лечения им может быть позволено остаться в замке. Иначе они будут высланы и окаменеют, как сорок три малыша, рождённых женой Бинаруса прежде.

Полина сглотнула вставший в горле ком.

– Не бойся, – наконец сказала она совсем другим тоном. – Я точно не вспомню ничего лишнего. Я не так долго общалась с отцом Эдны. Если что-то вызовет ассоциацию с той ночью, я постараюсь сформулировать это так, чтобы не было необходимости… – она помедлила, но всё-таки сказала: – от тебя избавляться. Прости. Я не хочу навредить твоим детям.

– Спасибо, барышня, – грустно сказал гном. – Только настоящее воспоминание обязательно потрясёт вас. И вы не сможете подбирать слова. Никто не может. Надеюсь, это будет не что-то запретное.

– Не парься, малыш. У меня, правда, не может быть настоящих воспоминаний о князе, а то единственное, которое, видимо, нельзя говорить, уже потрясло меня достаточно, и теперь я могу рассказать о нём спокойно, только мне пригрозили за то вырезать язык, – пошутила она.