Текст книги "Я — эмпат (СИ)"

Автор книги: Алена Шахнина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 12 страниц)

19

19

Солнце уже светило в окно, а я продолжала сидеть на полу, чувствуя полную опустошенность. Но слезы не заканчивались, лишь останавливались на время, прерываемые всхлипами. Сквозь опухшие веки я почти ничего не видела, в груди сквозила дыра от боли.

Когда в дверь позвонили, я даже не пошевелилась. Я продолжала сидеть на полу, уставившись в одну точку. Звонили настойчиво, минут десять. Потом звонок затих, но я услышала стук двери на воротах. Понадеявшись, что это вор и маньяк, я не стала вставать. Открылась входная дверь, потом спешные шаги на кухню, потом в мою сторону.

– Оль, – облегченный выдох.

– Если дверь не открывают, значит, никого нет дома, – сказала я охрипшим от рыданий голосом. – Или ты арестовать меня пришел?

Я с трудом подняла руки вверх, прислонив запястья друг к другу. Потом от бессилия уронила их на ноги.

– Я пришел поговорить.

– Проваливай, – прошептала я, даже не в силах выдавить злость.

Его жалость начала впитываться в меня, и я снова начала жалеть себя, громко всхлипывая.

И тут он подошел, сел рядом, притянул меня к себе и прижал мою голову к своему плечу. Я попыталась сопротивляться, попыталась оттолкнуть его, но он только сильнее прижал мою голову. И я сдалась. Обмякла и уткнулась лицом в его плечо.

– Ты мне все рассказываешь, полностью все, и мы вместе находим решение, – тихо сказал он, не оставляя альтернативы.

Его спокойный голос, его близость и легкий аромат мужского одеколона вызывали во мне противоречивые чувства. Я успокаивалась, головная боль и шум отступали, но им на смену приходил страх от наглого вторжения в мою жизнь. Внутри боролось желание оттолкнуть и прогнать его с желанием вцепиться в него, обхватить двумя руками, как якорь, удерживающий меня от полного распада.

– Оль, я не думал, что все так серьезно, – снова тихо сказал он, проводя своей теплой ладонью по моим волосам. – Но твоя записка и твои эмоции… Мне жаль, что так вышло, правда.

– Думаешь, я верю в твою жалость? – прошептала я в его плечо.

– Тебе придется мне поверить, только в этом случае я смогу помочь. Я не монстр, я просто делаю свою работу, даже если мне это не нравится.

– А мне не нравится, что ты сначала играешь в плохого полицейского, а потом превращаешься в человека и приходишь, словно пару часов не топтал мою жизнь.

Он взял мою голову и отстранил от себя, посмотрев мне в глаза. Его лицо было так близко, я думала, что он поцелует меня, но он лишь провел большими пальцами по моей коже, от чего мое сердце замерло. Его глаза выражали раскаяние и жалость, а эмоции, такие светлые и неудобные, впитывались в меня, учащая пульс.

– Мы поговорим. И ты все расскажешь. Больше никакого вранья и скрытности, – сказал он, снова прижимая мою голову к своему плечу.

Я коротко кивнула, вцепившись руками в его рубашку, и почувствовав, что еще есть шанс. Крохотный, как песчинка на берегу моря, но есть.

Успокоившись на плече Морозова, я подняла лицо и отстранилась от него. Он не стал задерживать меня, убрав руки, но слегка придержал, чтобы я не упала. Потом помог подняться и, убедившись, что я твердо стою на ногах, отпустил и отступил назад.

– Я пойду умоюсь, – сказала я, подхватывая с пола футболку и шорты.

В душе мне стало немного лучше. Я включила теплую воду, пытаясь согреться и унять дрожь. Опустила голову под воду, смывая слезы и пытаясь снять отек с глаз. Вода успокаивала меня, но дрожь не проходила. Меня трясло так, что стучали зубы, и я не могла просунуть ноги в шорты. Внутри я была пуста. Абсолютно. Даже можно было услышать эхо, настолько эмоции выжали меня без остатка.

Обхватив себя руками и пытаясь остановить дрожь, я вышла на кухню, отметив, что он убрал посуду на место, подобрал осколки и сварил кофе. Я села на стул, все еще в попытках справиться с трясущимся телом. Увидев меня, Морозов ушел в комнату и вернулся с одеялом, накинув его на меня. Его приступы заботы были такими необычными и пугающими одновременно. Голову терзала мысль, что его поведение – не больше, чем попытка разговорить меня, сыграть на моих эмоциях. Но я чувствовала его или себя, но от кого-то из нас исходило приятное тепло и надежность, ощущение безопасности.

– Зачем ты пришел? – тихо спросила я, закутываясь в одеяло и вдыхая аромат кофе, который исходил от кружки передо мной.

– Твоя записка, – ответил он, – ты правда собиралась…

– Правда, – кивнула я.

– Почему?

– Сначала ваша система ломает людей, а потом вы приходите и спрашиваете почему? – я нашла в себе силы хмыкнуть.

Он откинулся на спинку стула, тяжело вздохнув. Видимо, понял, что я опять буду брыкаться. А я думала, готова ли я рассказать ему правду. Мне так хотелось доверять ему, но я боялась.

– Оль, – начал он, пытаясь поймать мой взгляд. – Ты сейчас вообще в невыгодном положении. Твоя связь с Дмитровым, в сочетании со всем, что было до этого, доведут тебя до решетки. И я ничего не смогу сделать.

– А разве ты не за этим пришел? Не за тем, чтобы выбить признание? После того, как уничтожил мою жизнь? – я пыталась почувствовать его другие эмоции, но он был спокоен. Ни раздражения, ни обиды, ничего.

– Нет, – непривычно мягко ответил он, – я пришел помочь. И ты должна мне все рассказать. С самого начала. Иначе я не смогу помочь тебе.

Я молчала. Он упечет меня в психушку.

– Почему я должна верить тебе? После всего, что ты сделал? – я смотрела в его глаза.

– Что я сделал, Оль? – сказал Сергей, откидываясь на спинку стула. – Выполнял свою работу?

Я хмыкнула.

– Хорошо, давай я тебе опишу, все, как есть, – продолжил он. – Происходит убийство, и ты, сказав, что не знакома с обвиняемой, появляешься у ее матери с запиской. Затем происходит еще одно убийство, в другом городе. Ты едешь оттуда примерно в то же время, что и обвиняемый, нейтрализуешь его на дороге. Это выглядит как попытка устранить свидетеля. Далее происходит серьезная драка, где снова ты оказываешься рядом. И, наконец, происходит еще одно убийство, и свидетель тебя видит на следующий день на месте преступления, говорит о том, что ты пыталась узнать об этом месте. Потом нам приходят записи с камер, и мы видим, что на двух местах преступления был один и тот же человек. Начинаем вести за ним слежку и что выясняем? Да, что ты общаешься с ним, обнимаешься и ведешь домой.

Я слушала и не перебивала его. Выглядело это всё и правда странно.

– Конечно, сразу же меня заставляют провести обыск в твоем доме. Все это, – он обвел руками кухню. – Не моя прихоть. Но как следователь я был обязан это сделать.

Он замолчал, пытаясь увидеть мою реакцию. Я закусила губу, понимая, что и правда вляпалась.

– Но я верю тебе, – тихо сказал он. – Я не знаю, почему, но верю, что это не ты сделала. Но когда я пытаюсь разговорить тебя и понять, что происходит, как копать так, чтобы не закопать тебя еще сильнее, ты отталкиваешь мою руку.

– Жизнь научила никому не доверять, – сказала я. – И рассчитывать только на себя.

Он тяжело, протяжно вздохнул, не сводя с меня взгляда.

– Если ты не начнешь мне доверять, тебя ждет тюрьма.

Я снова хмыкнула и покачала головой:

– А почему ты до сих пор не арестовал меня? Если все так плохо?

– Я мог бы это сделать, – кивнул он. – И твоя записка, которая выглядит как попытка отвести подозрения от себя, послужила бы отличной уликой. Но я не стал привлекать ее к делу, оставил у себя. И знаешь почему?

Я покачала головой.

– Ты дважды упомянула мою фамилию, пусть один раз и в оскорбительном контексте. И любой психолог сказал бы, что так человек ищет помощи.

Я сжалась от стыда, кровь хлынула к лицу, заставив опустить голову.

– Я… была расстроена, – тихо сказала я.

– Вот я сейчас перед тобой не следователь, а обычный человек. Я пришел к тебе как друг. Как небезразличный человек, который хочет уберечь тебя от тюрьмы, – сказал Морозов, и его слова показались мне искренними. – Но если ты продолжишь играть в молчанку, машина правосудия раздавит тебя так, что вчерашний обыск покажется праздником.

– И часто ты так… приходишь к обвиняемым, успокаиваешь их на своем плече, толкаешь задушевные речи? – я снова посмотрела на него.

– У меня еще не было таких упертых обвиняемых, – хмыкнул он. – И в целом, таких ситуаций не было, а я в своей практике много чего повидал.

Я немного помолчала, еще сомневаясь в его искренности, желании помочь.

– Ладно, – выдохнула я, – я расскажу. Но ты все равно не поверишь.

Он кивнул. И я начала рассказывать. Про то, как ушел Кирилл из-за моей холодности, про камень и тихих, про то, как попала в аварию, про Павла и мое увольнение. Он слушал и не перебивал, не задавал вопросы. И с каждым моим словом мне становилось легче. Я все еще не доверяла ему, возможно, боялась, но мне нечего было терять. Тюрьма или психушка – какая разница?

– И вы уничтожили мою последнюю возможность вернуться к прежней, нормальной жизни. – закончила я, не поднимая на него взгляд.

Он молчал. И я рискнула посмотреть на него.

– Я же говорила, что ты не поверишь. – я вздохнула.

– И что я сейчас испытываю? – с легким недоверием спросил он.

Я закатила глаза – так и знала, что он захочет проверить мои слова.

– Ты слишком закрытый и холодный, – ответила я. – У тебя внутри такая броня, что через нее редко что-то пробивается. Но можешь подумать о чем-то, что вызывает сильный всплеск в твоей душе.

Он задумался, посмотрев в потолок, а потом снова опустил на меня взгляд. Его лицо не выражало ничего, глаза были нечитаемы. Я смотрела на него, пытаясь почувствовать. Сначала ничего не происходило, а потом приятная волна нежности захватила меня, сердце застучало быстрее, и я едва не расплылась на стуле.

– О девушке подумал, да? Или о ком-то, кого любишь – ребенок, родители, – сказала я, пытаясь совладать с его эмоцией. – Все, прекращай, а то я себя плохо контролирую.

Я уткнулась носом в одеяло, закрывая глаза от расслабляющего тепла в теле.

– Так, ладно. – он встал. – Я тебе сейчас поправлю постель, и ты будешь отдыхать. А вечером я зайду, и мы поговорим. Я попробую отправить бумаги нашим спецам, пусть прочитают, что там написано.

Он ушел, из комнаты раздался звук падающего матраса, потом шорохи, шелест, и он вернулся. Помог мне подняться и довел до комнаты, уложив на кровать.

– Значит, ты сейчас спишь, а потом мы обсудим все детально. Договорились?

– Да, – тихо ответила я, чувствуя, как тяжелеют веки, как меня начинает уносить в сон.

И последнее, что я услышала – его удаляющиеся шаги, звон ключей и закрывающийся замок.

20

20

Я проснулась резко, от жуткой головной боли. Она была еще сильнее, чем раньше. Я не понимала, где я и кто я. Голова стала комком пульсирующей боли. С кровати я буквально упала, пытаясь доползти до кухни и таблетки. Я не могла двигаться и дышать, а каждый удар сердца отражался ударом боли в голове.

Сжавшись в комок и зажмурившись от солнечного света, я доползла до кухни на полусогнутых ногах. Открыла шкаф с лекарствами, но их там не оказалось. Вспомнив, что вчера здесь был обыск, я начала судорожно открывать шкафы в поисках таблеток. Но их нигде не было.

Не в силах бороться с головной болью, я села на пол и поджала колени. Сейчас пройдет, потерпи. Всегда проходило и сейчас пройдет.

Я не услышала, как открывается входная дверь, как заходит Морозовов. Я сидела на полу в углу кухонного гарнитура и зажимала голову руками, пытаясь раздавить собственный череп.

– Оля? – услышала я приближающиеся шаги.

– Нет, не трогай! – взмолилась я. – Найди… лекарства.

Он нашел ящик с таблетками сразу.

– Какие? – спросил он.

– Красные.

Он высыпал содержимое банки на стол, потом я услышала звук открывающегося блистера и льющейся в стакан воды.

– Держи.

Я взяла протянутый им стакан и таблетку, быстро закинув ее в рот. Но его жалость только усиливала боль.

– Отойди, пожалуйста, со своей жалостью! – я почти плакала от боли.

Он отошел, но легче мне не стало. И только минут через десять боль начала отступать. Медленно, разжимая свой кулак и освобождая мозг. Я убрала руки от головы и вытянула ноги. Но головой еще не шевелила, боялась, что боль снова начнет возвращаться.

Когда сознание начало возвращаться, я подняла на Морозова взгляд.

– И часто с тобой так? – спросил он, все еще стоя в проходе.

– Почти каждый день. – тихо ответила я и начала подниматься. Подошла к раковине и засунула голову под холодную воду.

Он наблюдал за мной, как за какой-то диковинкой, и молчал.

– Все, я почти в порядке, – сказала я, вытирая лицо полотенцем и включая кофемашину.

Он не двигался. Боялся навредить или боялся меня, я не понимала.

– Что касается дневника, – начал он. – Это просто набор искаженных слов. Это не какой-то старинный язык, а словно расписывали ручку. Сейчас изучают чернила и бумагу, чтобы понять возраст написанного.

Значит, Иван и правда сошел с ума. Только что его довело – сила или тихие? Может, это началось после отказа от дара как побочный эффект.

– Я поднял архивы. Иван умер двадцать восемь лет назад от инфаркта. Никаких признаков насильственной смерти не было. У него не осталось близких родственников, только очень дальние, там от трех ступеней родства. Женат не был, детей тоже.

– Кем работал? – я обернулась на него.

Он покачал головой.

– Это нужно глубже копать. У нас только основная информация. И то, скорее всего, полученная от соседей. В то время в полиции дичь полная происходила.

Я понимающе кивнула.

– Ты говорил, что рядом с домом было убийство… Нашли преступника?

Он покачал головой.

– Там пустырь. Никаких свидетелей, ничего.

Я поставила две кружки с кофе на стол, ожидая его реакцию.

– Я не кусаюсь, – наконец сказала я. – Через твою черствость и холодность редко пробиваются эмоции.

Он не нашелся, что сказать, но сел за стол.

– Что с Павлом? – спросила я.

– Пусто, исчез. Машину его нашли, а он сам как сквозь землю провалился, – вздохнул он, хватая кружку.

– Я не верю, что это он сделал, – честно сказала я. – Его подставили.

– Ну ты же понимаешь, что мы не можем ловить тень в капюшоне? Я и так с Бурко торможу расследование, там все улики налицо, осталось только в суд отправить.

Я понимающе кивнула.

– Что со мной будет? – тихо спросила я.

– Тебе придется явиться на допрос. Говори, как есть. Да, знакомы, да, общались, приходил. Про убийства не знаю. Только давай без этих своих, – он махнул рукой, – Подниманий футболки и агрессии.

Я фыркнула.

– Что мне грозит?

– Много чего, Оль. По факту ни одной прямой улики, конечно. Но если прокурор захочет, он найдет. Достаточно того, что в день его исчезновения вы разговаривали по телефону.

Я опустила взгляд.

– Либо я сажаю Бурко и того водителя, в которого ты въехала, и прокурор будет доволен. Либо я продолжаю копать, ища сам не зная чего, но ты будешь под подозрением. И Павел твой тоже. Но кто-то должен будет сесть.

Я покачала головой. Его слова звучали как приговор, безжалостный и ранящий. И, к сожалению, он был прав. Только в любом случае сядут невинные люди, которые оказались жертвами странной мистической системы.

– Копай, – выдохнула я. – Пусть все будет честно и по закону. Мне терять нечего уже. Мне перетряхнули дом и душу, хуже уже некуда.

– Это тупик. Мы не можем арестовать твоего ночного гостя, – спокойно ответил он.

– Не можешь. Но нам нужно время, чтобы выяснить. Я поговорю с ними еще раз, попробую выяснить. Не чтобы найти виновного, а чтобы остановить убийства. – я покрутила стакан в руке. – Пока ты будешь вести борьбу на своей стороне, я буду вести свою. И когда мы остановим преступника, можешь сам решать, кого посадить, а кого помиловать.

Он молчал, пристально изучая мое спокойное лицо.

– Только не вставляй мне палки в колеса, – добавила я.

– Это безумие, – сказал он.

– Безумие – это то, что я с тобой разговариваю за чашкой кофе после того, как ты унизил меня и заставил показать свою слабость. Все остальное на этом фоне детский лепет.

– Оль, – он облокотился на стол, приблизившись ко мне. – Я не могу тебе обещать, что такое не повторится, и ты должна это понимать. Но для обид сейчас не время. А если ты умеешь считывать эмоции, то посмотри на меня и скажи – я правда хочу тебя унижать? Правда получаю от этого удовольствие?

Я смотрела на него, в его безумно красивые зеленые глаза и не понимала, чьи эмоции и чувства накрывают меня с головой. Боже, как же хотелось его поцеловать!

Я быстро поднялась со стула, убирая чашку в раковину и отворачиваясь от него.

– Ты можешь устроить мне встречу с Ириной? – бросила я через плечо, сжимая кулаки так, что ногти до боли впивались в кожу.

– Я попробую, – тихо ответил он после секундного молчания.

– И еще… – я обернулась, чтобы видеть его реакцию. – Ты должен быть готов к тому, что я не всегда себя контролирую. Приходя сюда, оставляй свои эмоции за порогом.

Он еще смотрел на меня несколько секунд, а потом поднялся, похлопал по карманам и достал телефон.

– Временный телефон, пока твой в работе. Мой номер там забит в записной книжке.

Я хмыкнула, глядя на небольшой смартфон.

– Следить за мной будешь?

Он тяжело вздохнул и пошел на выход.

– Не забудь, что тебе нельзя выезжать из города, – бросил он, хватаясь за дверную ручку. – Вообще постарайся не светиться нигде.

Он немного подумал и добавил:

– Если Павел появится, сообщи мне.

Я не могла ему пообещать этого, поэтому промолчала и даже не кивнула.

– Осколки футляра собери в пакет, я потом заберу для экспертизы. Может, удастся выяснить о нем что-нибудь.

Он вышел, и я посмотрела на его прямую удаляющуюся спину из окна. Странно все это. Его профессиональная сталь граничила с какой-то человеческой заботой и пониманием. Но могла ли я доверять ему? Могла ли перестать бояться после всего, что случилось? Есть ли гарантия, что это не спектакль, который он разыгрывает? Я не смогла прочитать его искренность, и очень жалела, что не стала телепатом. Голова гудела от вопросов и от непонимания.

Я вернулась в комнату, оглядела хаос, который оставила после себя полиция, и взялась за уборку. Все вещи я кинула в стирку, даже те, которые казались чистыми, но после чужих рук надевать на себя их казалось безумием. От этой мысли я тут же кинула взгляд на свою одежду, которую подхватила с пола и надела, не думая. Что же, ладно, иногда приходится пожертвовать своими принципами.

Я долго смотрела на свои разбитые сувениры. Некоторые сохранились, но у большинства были отколоты части игрушечного тела. Немного подумав, я принесла щетку и сгребла остатки своей старой жизни в мусорный пакет. Потом аккуратно собрала футляр в маленький целлофановый мешочек.

Потом я сгребла постельное белье, расставила книги на полку, еще раз подмела пол и помыла их вручную с жутко вонючим моющим средством. Но запах химии перебивал запах посторонних, их присутствие стало ощущаться значительно меньше.

Вспомнив о головной боли, я притащила в комнату блистер с лекарством и поставила бутылку с водой. Отлично, теперь пережидать приступ можно в кровати.

Осталось самое сложное. Решить, стоит ли говорить с тихими, рассказывать им об убийствах. Я смотрела в тот угол, где обычно появлялась фигура и вспоминала наш вчерашний разговор. Я просила забрать меня, но он не забрал. Почему? Может, есть среди них те, кто действует по их законам, а есть те, кто игнорирует их? Мне вроде достался нормальный, но где гарантия, что он просто не готовит меня к убийству, чтобы забрать по закону.

Решительно встав, я выключила свет.

– Тихон, выходи, – сказала я, – надо поговорить.

Фигура тихого появилась в том же углу, только он сразу снял капюшон и подошел к окну, чтобы я могла его видеть. Он встал по-человечески, прислонившись спиной к подоконнику и скрестив руки на груди. Чисто мужская поза.

– У нас происходит что-то странное, – сказала я, – убивают людей. Но убийцы помнят только одно – человека в капюшоне.

– И?

– Ты говорил, что вы не убиваете людей. Но возможно ли, что кто-то из вас настраивает людей на убийства? Передает им гнев, например?

– Исключено, – отрезал Тихон, – мы можем воздействовать только на эмпатов. Простые люди нас не видят.

– Хорошо, а если предположить, что убийцы – это эмпаты?

– Тогда они бы знали о нас.

– А если нет? – не унималась я. – Если человек рожден с этим даром, но не знает о нем.

– Такое возможно, – согласился Тихон, – только в последнее время не было уничтоженных эмпатов. А мы бы забрали их. Пока самый неконтролируемый эмпат на этой территории – это ты.

Я хмыкнула. Здорово, превзошла всех.

– А как тогда получается, что люди погибают, видя человека в капюшоне?

– Я могу узнать у своих, но мы обычно не вмешиваемся в людские проблемы.

– Узнай, пожалуйста! – взмолилась я. – Меня полиция на крючке держит, еще чуть-чуть и все, окажусь в тюрьме. А там сдерживать эмоции будет еще сложнее.

Тихон молчал, видимо, думал.

– Мы тысячи лет следим за эмпатами. У нас есть собственный кодекс, который мы не можем нарушить. И твои слова звучат… странно. Я чувствую твою тревогу и страх, ты боишься, что только усиливает эмоции.

– А как мне не бояться, Тихон? Моя жизнь уничтожена. И как только я пытаюсь склеить ее заново, происходит это, – я обвела руками уже чистую комнату. – И если в этом замешаны ваши, нужно остановить издевательства над эмпатами и смерть людей.

– Хорошо. Я узнаю.

– Спасибо, Тихон.

Он не ответил, растворившись в воздухе. Я смотрела подоконник и думала, что теперь меня точно не оставят в покое. Оставалась только крохотная надежда, что Тихон следует своему кодексу. И мне хоть в чем-то повезло.

На кухне пискнул телефон Морозова. Я нехотя поплелась за ним, взяла в руки и прочитала сообщение.

«Завтра в 11:00 на допрос. Подготовься».

Интересно, что он имел ввиду? Засунуть свои эмоции подальше? Убрав телефон, я развесила постиранное белье и решила действовать иначе. Попробуем взять женским обаянием.