Текст книги "Я — эмпат (СИ)"

Автор книги: Алена Шахнина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 12 страниц)

30

30

Морозов сначала на секунду застыл в проеме, а потом подошел ближе, резко меняясь в лице с холодного на агрессивное.

– Отпусти ее! – зарычал он.

Я стояла, прижатая к Павлу, чувствуя холодную сталь ножа на своей коже и тихо вздрагивала от ужаса происходящего.

– Уходи, – прошептала я, – Я прошу тебя, уйди…

Павел коротко хмыкнул.

– Нет, пусть останется, – он немного помолчал. – Ооо, да у нас тут взаимная симпатия, это еще интереснее, чем я думал. И еще сложнее тебе будет пережить это.

Я молчала, не в силах сказать ни слова.

– Что тебе нужно? – рявкнул Морозов.

– Ага, не только симпатия, но и самоотверженность, – не ответил на его вопрос Павел. – А ты знала, что твой герой не просто помогал тебе в момент борьбы с эмоциями, он забирал твою боль?

– Что? – прошептала я, вглядываясь в глаза следователя.

– Сама этого не понимая, ты отдавала ему свою боль. А он терпел. Боже, как это мило, – наигранно всплакнул Павел. – Вот с этими знаниями ты и убьешь его.

– Нет, – взмолилась я, – Не надо, пожалуйста…

Но он уже положил руку на мою голову, и по телу потекла такая сильная, такая обжигающая ярость. Она подавляла сознание, убирала воспоминания и чувства, оставляя только пелену и ее источник, который стоял передо мной. Я почувствовала, как мне в руку вкладывают теплую рукоятку ножа, как слегка подталкивают вперед. Ярость захлестнула меня с головой, не оставив ничего человеческого, только сильное, непреодолимое желание убить. Я сильнее сжала рукоятку ножа и сделала шаг вперед. Он был так близко, всего пару шагов, и я смогу почувствовать вкус крови, смогу отомстить за все унижения, что он мне причинил. В ответ на это желание мозг показал мне картинки, где я сижу в комнате допросов, а он молчит, пока меня пытаются сломать. Потом сразу картинка, как перетряхивают мой дом, а он только смотрит на это. Как он говорит о домашнем аресте, как стучит кулаком в стену, пугая меня.

Воспоминания только усилили ярость, и я сильно сжала челюсть от напряжения. Ненавижу его, ненавижу за то, что вторгся в мою жизнь! Ненавижу за то, что уничтожил футляр! Ненавижу за унижения и за слабость! Ненавижу за то, что изменил меня и заставил отказаться от одиночества, которое я так любила! Ненавижу за чувства, которые он во мне вызывал!

Я сделала еще шаг вперед, напрягая руку для удара. А потом услышала тихое:

– Это не ты… Ты не убийца.

Он взял меня за руку, в которой я держала нож и крепко сжал ее.

– Чувствуешь?

Я не хотела его слушать и видеть, ярость убивала во мне все воспоминания и чувства, заставляя только ненавидеть. Попыталась выдернуть руку, но он сильно сжимал мое запястье.

– Ты можешь справиться с этим, – снова тихо сказал он. – Посмотри на меня и чувствуй.

Он взял мое лицо второй рукой и заставил посмотреть на него. Против воли взгляд уперся в его глаза, и я почувствовала. Его спокойствие мягкой волной легло на мое сознание, заставляя отступить ярость и гнев. Я закрыла глаза, сильнее прижимая лицо к его теплой руке и мысленно пропуская через себя остатки эмоций, представляя их водой, уходящей через стопы в землю.

Мышцы расслабились, я разжала руку, и нож со звоном упал на пол. Открыв глаза, я увидела хмурое, напряженное лицо Сергея. Он еще держал меня и почти не дышал. Я слегка кивнула, давая понять, что в порядке.

– Ладно, а если мы сделаем наоборот? – услышала я голос Павла где-то за спиной.

Сергей вздрогнул, и его лицо резко поменялось. Рука, державшая мое запястье, сжалась сильнее, до хруста в кости. Я вскрикнула от боли и посмотрела на него. Но кулак его второй руки уже летел мне в лицо. Боль оказалась резкой, сильной, отрезвляющей. Я упала на пол, прижимая ладонь к горящей скуле. Морозов тут же подхватил меня, поставил на ноги и прижал к столу, хватаясь за мою футболку и замахиваясь снова.

Я не отпрянула, не зажмурилась. Я подняла на него взгляд, вглядываясь в его глаза и положила дрожащую ладонь на грудь, туда, где хранились самые теплые эмоции. И я почувствовала, что сквозь ярость пробивается что-то светлое, как солнышко в пасмурную погоду. Он застыл с занесенным кулаком, а я продолжала держать ладонь, усиливая его настоящие эмоции. Его тяжелое дыхание говорило громче любых слов – он был в ярости, но пытался бороться. Человеческая часть его сознания вырывалась наружу, и в этот момент я поняла, что он не был черствым. Он был закрытым. Не имея дар эмпата, он поставил барьер, чтобы не чувствовать. Он был таким же травмированным человеком, как и я. И таким же одиноким. Страх одиночества пронзил меня, но я снова мысленно отправила его вниз.

– Ты не один, – тихо сказала я.

Он смотрел на меня безумными глазами, а потом они начали меняться. Сначала появилась ясность, потом осознание.

– Боже, что я наделал, – прошептал он, опуская руку и мою футболку.

Я облегченно выдохнула, вытирая рукой кровь и слезы с лица.

– Слушайте, ну это вообще не по плану! – недовольно воскликнул Павел, возникая рядом с нами. – Ладно, поступим иначе.

Он снова исчез, потом резко появился возле ножа, подхватывая его с пола, и снова исчез. Мы обернулись в поисках Павла, и он появился возле Морозова, подставляя нож к его горлу. Я замерла, поднимая руки.

– Стой! – крикнула я. – Отпусти его! Я пойду с тобой, сделаю все, что ты скажешь!

– Он не должен остаться в живых! – прошипел Павел, прижимая лезвие так сильно, что на коже образовалась капелька крови.

– Нет! Подожди!

Я схватила листок и ручку, и начала быстро писать:

«Я, Воронова Ольга Павловна, 1994 года рождения, признаюсь в том, что была соучастником Дмитрова Павла в преступлениях, совершаемых им. Действовала по личной инициативе, без принуждения. Нахожусь в твердом уме и здравой памяти. Признаюсь, потому что совесть замучала»

Поставила внизу подпись и дату. Схватила листок и сунула в лицо Павлу.

– Мое признание. Ты хотел, чтобы я стала обвиняемой? Пожалуйста!

Павел хмыкнул.

– За дурака меня держишь⁈ Думаешь, он пойдет на это? Понесет этот вшивый листок в полицию?

– Да, понесет, – спокойно ответила я. – Потому что это его шанс освободить невиновных, повесив всю вину на тебя. И шанс восстановить свою репутацию.

Павел молчал, обдумывая.

– Нет, – прошипел Сергей, – ты не пойдешь с ним!

Тут Павел резко исчез и появился рядом со мной, хватая меня за руку. И едва Морозов шагнул в нашу сторону, воздух передо мной сомкнулся, и мир исчез перед глазами.

31

31

Мы оказались в каком-то заброшенном здании на втором этаже. Вместо пола – зияющая дыра с остатками деревянных перекрытий, покрытых мхом и ветвями диких кустарников. Голова кружилась от переноса и, чтобы не упасть, я вжалась в кирпичную стену, находясь на маленьком островке еще целого пола.

– И что дальше? – спросила я, сползая по стенке на грязный, холодный пол и обхватывая колени руками.

– Дальше мы с тобой пойдем собирать простые человеческие эмоции. Как ты уже умеешь, – спокойно пояснил Павел.

– Я не понимаю, – тихо сказала я, – почему тебя видят люди? И почему ты можешь появляться днем?

– Люди могут видеть тихих, если тихие это позволяют. И в любое время суток. Ты сама придумала, что они могут появляться только ночью.

Я мысленно разозлись на Тихона. Мог бы и сказать об этом!

– Дневник Ивана – тоже твоя работа?

– Ага, – кивнул он, – Ложный след на тихих.

– Откуда ты знал, что я пойду туда?

Он подошел ближе, заставив меня еще больше вжаться в жесткую стену.

– Я же тихий, я наблюдал за тобой, за твоим расследованием.

– Почему не забрал документы из дома сам? Зачем меня отправил? – спросила я, поднимая на него взгляд.

– Хотел для полиции еще одну зацепку кинуть, но ты поступила очень умно, не оставляя отпечатки. А вот с кофтой ты, конечно, сглупила.

Он сел рядом со мной, почти прижимаясь к моей руке.

– Они забрали у меня возможность чувствовать, – с ноткой грусти сказал он. – А это было так важно для меня. Так классно чувствовать, быть живым. А сейчас я пустой, абсолютно. Лишь частично спасаюсь жалкими эмоциями людей.

Он почти разжалобил меня. И если бы не сковывающий страх от его присутствия и места, в котором мы находились, может я бы и прониклась его чувствами.

– Голоса в голове – это тоже твоя работа? – спросила я, пытаясь отодвинуться от него.

– Нет, – он покачал головой, – это эмоции, которые ты копишь.

– И как их заткнуть?

– Их не надо затыкать, их надо слушать. Послушай, что говорят и они замолчат.

– Ты специально учил меня копить эмоции, а не пропускать через себя, – тихо сказала я. – Поэтому я сходила с ума, умирала от головной боли.

– Даа, – протянул Паша. – Это было подло, согласен. Эмпат может хранить эмоцию, но должен избавиться от нее как можно быстрее. Твоя психика была не готова к такой нагрузке.

Я немного помолчала, а потом подняла на него взгляд.

– Паш… Может, не надо? – я пыталась нащупать его человеческую часть.

Он посмотрел на меня с каким-то теплом, но в его черных глазах светились маленькие искорки ненависти и мести.

– Нет, Олька, я доведу дело до конца. И ты мне в этом поможешь. Иначе мне придется принести голову твоего следователя тебе в подарок.

Он говорил тихо и спокойно, без раздражения и ярости. Но его слова были настолько громкими, что понять их можно было даже через слабый шепот. Это была не угроза. Это было обещание.

Я опустила колени и вытянула ноги, откинув голову на холодную стену, и закрыла глаза. Думай, думай, как остановить его и не убить. И спасти всех. Даже если ценой собственной, никчемной, никому не нужной жизни.

32

32

С первыми лучами солнца Павел схватил меня за руку, и мы отправились за добычей. За эмоциями, которые должны были стать оружием в моих руках и убрать тех, кто забрал у него самое сокровенное и личное – его чувства. Утро было прекрасным временем для сбора самых сильных эмоций – раздражения, злости, отчаяния. Грустные люди шли на работу, проживая свой очередной день в круге сурка, светясь ярко-красным светом, который я пока не видела. Павел указывал пальцем на человека, я протягивала руку и интуитивно захватывала эмоцию, пропускала через себя, а потом невидимой ладонью отправляла в потайной ящик, делая сверху надпись с названием. Мы делали все быстро и методично, перемещаясь между улицами, останавливаясь возле дороги, где раздраженные водители с ненавистью смотрели на стоящий в пробке город, возле магазинов, где недовольные покупатели торопили продавцов кофе и выпечки. Заглянули даже в одну квартиру, забрав у молодой парочки самое личное, что их связывало.

От перемещений кружилась голова, наполненные ящики пытались открыться, угрожая мне расплатой за хранение чужих эмоций. Но я держалась. Не ради себя, а ради спасения тех, кто стал дорог. Тех, кто научил меня жить в новом обличье, которое я сама для себя не выбирала.

Спустя полдня скитаний я сдалась. Мы оказались на оживленной улице, где было столько эмоций, но я не могла дышать. Закрытые внутри двери готовы были открыться в любой момент, угрожая мне полным сумасшествием. Голоса в голове снова кричали, и я, пытаясь их успокоить, села на корточки, обхватывая себя руками.

– Я не могу больше, – тихо сказала я. – Я не выдержу.

– Нам немного осталось, а потом сможешь открыть все двери, – сказал Паша, протягивая мне руку. – Чем дольше они в тебе, тем хуже.

– Нет, я не пойду, – ответила я, раскачиваясь из стороны в сторону. – Голоса… Они меня убивают.

Паша сел рядом и погладил меня по спине.

– Не борись с голосами. Они пытаются докричаться до тебя, хотят что-то сказать. Слушай их. Слушай каждый голос.

– Как⁈ – почти закричала я, перекрикивая голоса.

– Прислушайся, каждый голос имеет свою интонацию, они все разные. Начни слушать сначала один. Выдели самый громкий.

Я попыталась вслушаться, но в голове была каша из голосов, сплетенных между собой, как провода наушников в сумке.

– Ты же слышишь мой голос, концентрируешься на нем, понимаешь, что я говорю. Там такие же голоса, только они звучат не изнутри, а снаружи.

Я перестала раскачиваться и застыла на месте, все еще сжимая голову. А потом стала слушать самый громкий голос. Сначала он говорил не понятно, а потом я услышала отчетливое «Мне страшно», и он тут же затих. Я прислушалась к следующему голосу, который сказал: «Больно». Каждый голос был отображением эмоции, которую я забрала. Последний шепот я не расслышала, он говорил тихо и неуверенно, но я смогла разобрать: «Я люблю тебя». А потом голоса закончились, и я убрала руки от головы.

– О боже, получилось, – прошептала я. – Голоса ушли.

Паша поднялся на ноги и помог мне.

– Голос отражает, объясняет эмоцию, что чувствует человек в этот момент. Когда забираешь эмоцию, сразу выслушай ее, и голоса не будут беспокоить тебя, – пояснил он. – Головная боль тоже не будет такой… пронизывающей.

Я повернулась к нему с надеждой:

– Паша, остановись! Ты же не утратил человечность, в тебе есть хорошее…

– Ты что, – он улыбнулся. – Назад дороги нет. За мной теперь охотятся тихие, и, если мы не уберем их, они убьют меня.

Я молчала, надеясь, что он передумает, что мы сможем мирно решить проблему, договориться с тихими. Но Паша схватил меня за руку, и мы телепортировались в другое место.

Мы оказались у Сергея в квартире. Он не видел нас, сидел за столом, уткнувшись в бумаги и одновременно щелкая мышкой компьютера. Я осмотрелась в его одинокой берлоге, очень похожей на мой дом. В ней было пусто и печально, и укол жалости вонзится в самое сердце. Я смотрела на Сергея, на его встревоженный вид, и хотела подойти, но Паша удержал меня.

– Нет, ты пойдешь. Я привел тебя, чтобы ты вспомнила, для чего делаешь это. Подумай, готова ли ты сдаться или будешь дальше помогать мне?

Я смотрела на Сергея и не могла отвести взгляд. Сосредоточенный, серьезный, он схватил звонящий телефон и без приветствия начал слушать. Потом с силой швырнул мобильник и провел рукой по лицу.

– Черт, где же ты, – тихо сказал он.

Я почти плакала, ощущая его тревогу и страх, смешанные с холодным отчаянием.

– Забирай, – сказал Паша.

Сглотнув ком, вставший в горле, я ухватилась за тревогу и за волнение, теребящие мою душу. А потом нащупала внутри себя свою собственную эмоцию. Свою нежность к нему и мысленно направила на него, давая понять, что я жива и я рядом. Сергей замер, поднял голову и резко посмотрел в нашу сторону, но сквозь нас. Он почувствовал мою весточку. И тут же воздух вокруг меня сомкнулся, и мы снова перенеслись в город.

Сквозь слезы в глазах я смотрела на людей и хватала эмоции, на которые указывал Паша. Я уже толком не понимала, что забирала, хаотично размещая их в ящиках внутри головы. Подхватив стыд у маленького мальчика, над которым смеялась его подружка, тыкая в него пальцем, мы вернулись в заброшенный дом. Держать столько эмоций одновременно было очень тяжело, голова гудела как высоковольтные провода в дождливую погоду. Я снова послушала голоса, чтобы хоть немного успокоить голову. Но эмоции рвались наружу, сознание плыло, и я с трудом понимала, где я.

Я устало опустилась на кусочек пола второго этажа, понимая, что еще чуть-чуть и голова взорвется от переизбытка эмоций. Но я терпела и ждала.

Павел смотрел на меня с сочувствием и пониманием. Он знал, что моя психика не в силах выдержать такое давление, но его цель оправдывала средства. И самое страшное в этом было то, что одним разом все не закончится. Я понимала, что он будет снова и снова использовать мою голову для хранения эмоций, пока от меня не останется ровным счетом ничего. Такой же холод и пустота, которые сквозили в заброшенном здании. И у меня был всего один шанс.

– Давай, зови своего тихого, – сказал Павел, выхватывая листок с заклинанием. – Как только он появится, дави его эмоциями, и тогда он не сможет исчезнуть.

Я осторожно поднялась на ноги, уже не пытаясь найти в нем остатки человека, понимая, что это как искать иголку в стоге сена. Она есть, но нужно слишком много времени, которого у меня не было.

– Тихон, появись, – сказала я в надежде, что у меня получится.

Тихон, услышал меня и появился рядом. Его лицо в лучах заходящего солнца казалось совсем молодым, и у меня промелькнула мысль о том, что он тоже раньше был эмпатом, но не справился с даром.

– Давай, – крикнул Павел и начал зачитывать заклинание, состоящее всего из трех строк. – Сила к силе, эмоция к эмоции, тишина к тишине…

Я мысленно открыла все дверцы своих запертых ящиков, выпуская эмоции, и они сразу хлынули в мое сознание как вода сквозь прорвавшуюся плотину. Не дожидаясь потери контроля, я направила этот комок в свои ладони и почувствовала на руках обжигающее тепло. А потом резко, неожиданно, повернулась к Павлу и обрушила на него все то, что было в моих ладонях.

От неожиданности он замер и перестал зачитывать заклинание. Не давая ему оправиться от шока, я закричала:

– Да уничтожит дар эмпата тишину в голове! – на память закончив заклинание.

Павел сначала просто смотрел на меня стеклянными глазами, а потом они начали светлеть. Из черноты проскользнула небольшой зеленый островок, потом он становился все больше и больше, превращая черные пятна в обычные человеческие глаза. Пошатнувшись, он начал падать вниз, хватая воздух руками, но на его пути оказалась моя рука и надежда на то, что я смогу его удержать. Но резкий рывок и усталость после хранения эмоций решили иначе. Схватив мою руку, он по инерции потащил меня за собой, навстречу бетонному полу первого этажа.

Мы рухнули на холодный, жесткий пол с неприятным глухим стуком, словно с высоты скинули мешок с сахаром. Пыль от наших тел поднялась вверх, забивая в нос и глаза. Боль от падения пронзила все тело, перед глазами образовалась непроглядная тьма. Я лежала, прижавшись щекой к холодному полу заброшенного здания, не в силах пошевелиться и вздохнуть. Темнота и спокойствие накрывало меня с головой, обещая такое долгожданное забвение.

Когда меня подхватили на руки, я застонала от резкой, пронзающей боли, охватившей каждый кусочек моего раненого тела.

– Больно… – прошептала я одними губами, вкладывая в это простое слово остатки силы.

– Морозов! Быстро скорую и наряд на мою геолокацию! БЫСТРО! – прокричали у меня над ухом, и я вздрогнула от его отчаяния.

Потом его тяжелая рука легла на мои волосы мягким прикосновением, и боль немного отступила. Его вторая рука дрожала на моих пальцах, и я слегка открыла глаза.

– Потерпи, – тихо сказал он, прикасаясь губами к моей голове. – Немного потерпи.

Я закрыла глаза и на мгновение провалилась в темную пустоту, а потом вернулась. И в этой пустоте я видела свою прошлую жизнь. Я была такой же пустой, такой же холодной и безразличной, как это место. Я была «тихой», еще даже не став эмпатом.

Потом вокруг меня что-то происходило. Какие-то звуки, шаги, потом меня подняли, уложили на твердую поверхность и накрыли, одновременно втыкая иголку в кожу. И когда лекарство приятным теплом потекло по венам, я наконец расслабилась и отдалась пустоте.

33

33

Еще не открывая глаза, я услышала писк приборов и запах медикаментов, поняв, что все-таки выжила. Еле разлепив глаза, я повернула голову и через полумрак больничной палаты увидела спящего Сергея. Он сидел на стуле рядом со мной, уронив голову на мою кровать. Я аккуратно протянула к нему руку и коснулась волос. Он тут же открыл глаза, словно и не спал, и поднял голову.

– Опять ты на моей кровати спишь, – тихо сказала я.

Он сначала смотрел на меня, будто не веря, что я жива и что разговариваю, а потом откинулся на спинку стула и скрестил руки.

– Упала с такой высоты и язвить не разучилась, – хмыкнул он.

– Я летать училась, – простонала я от уже знакомой боли в ребрах.

– И как? – фыркнул он.

– Как видишь, не научилась, – я улыбнулась.

Он покачал головой в немом упреке.

– Как ты нас нашел? – спросила я.

– Меня твой странный друг в капюшоне привел, – пояснил он. – Сказал, что он тихий, но ты зачем-то придумала ему имя, и теперь его все называют Тихоном.

Я легко засмеялась, и смех получился вперемешку со стоном боли.

– Что у меня? – спросила я, хватаясь за ребра.

– Сломано три ребра, сотрясение, внутренние ушибы, – перечислил он. – Недели две пролежишь здесь.

– Что? – взмолилась я. – О боже, нет!

– Да, да, – кивнул он. – Это наказание за геройство.

– Да ну тебя, – махнула я рукой в его сторону. – Никакой поддержки.

– Ладно, отдыхай, я завтра зайду, – сказал Сергей с улыбкой, поправил мое одеяло и ушел.

Я посмотрела ему вслед и закрыла глаза, отдаваясь лечебному сну, который обещал ускорить мое выздоровление и возвращение домой.

Я пролежала в больнице ровно десять дней, а когда врач с сомнением сказал, что можно попробовать переместиться на домашнее лечение, я едва не подпрыгнула на кровати от радости. Я не знала подробностей дела, мне сказали только то, что Павел выжил, на все остальное Сергей отмахивался, мол, идет следствие, все потом. Думаю, что на самом деле он просто хотел, чтобы я отдохнула от расследования и всего, что принесло столько боли.

Он обещал отвезти меня домой, но я не стала дожидаться, а уехала на такси, чтобы побыстрее оказаться в родных стенах. И как только я зашла в дом, мне сразу стало лучше. Ребра, стянутые корсетом, еще болели, но эта боль была ничтожна по сравнению с той радостью, что я испытала от попадания домой.

Сергей приехал вечером и принес с собой готовой еды. Я с удовольствием заглотила вкуснейшее картофельное пюре, овощный салат и куриную грудку в нежном сливочном соусе.

– Давай уже, рассказывай, – с нетерпением сказала я, откладывая приборы.

Он медленно, очень медленно, поднялся, подхватив тарелки и поставив их в раковину, специально растягивая время. Я тоже подошла к раковине и облокотилась на стол, ожидая, когда он начнет рассказывать.

– Ладно, – улыбнулся он. – Расследование закрыто, Дмитров идет главным подозреваемым во всех четырех убийствах. Сейчас ожидает суда в камере. Вину свою он признал полностью.

– Так, а что со мной?

– Все подозрения сняты, – он посмотрел на меня. – Ты признана потерпевшей стороной.

– Чудесно, – хмыкнула я. – А что с Ириной и остальными?

– Всех отпустили. Конечно, никто не знает, что формально это они убили, своими руками, но Дмитров признался, что это он сделал. Полностью взял на себя вину.

Я удовлетворенно вздохнула.

– Кстати, – он достал из кармана бумажку, на которой я писала признание. – Это такая глупость вообще, филькина грамота. Неужели ты правда думала, что я это понесу в отдел?

Я цокнула языком, наблюдая, как он берет зажигалку, поджигает листок и смотрит, как он горит, а когда остался только крохотный кусочек, бросил в раковину, где он догорел, превращаясь в пепел. Потом достал второй листок – мою предсмертную записку.

– Не пригодится, – сказал он и тоже поджег.

Я смотрела, как догорает листок, словно моя старая жизнь. И от этого становилось так легко, так хорошо на душе.

Сергей облокотился одной рукой на стол и посмотрел на меня без привычной холодности и жесткости. Это был не следователь, это был обычный человек, со своими чувствами и эмоциями. И одна из них, такая теплая и светлая, впиталась в меня. Я мысленно пропустила ее через себя, отправляя в свободное путешествие. Она ушла, но оставила после себя приятное послевкусие. Я сначала смотрела на него, в его теплые глаза, а потом сделала шаг навстречу, положила ладони на грудь, подтянулась на носочках и поцеловала. Легко, едва коснувшись губ, но вложив в этот жест все, что чувствовала к нему. Он не отпрянул, не возмутился и вообще не пошевелился. И когда я снова отошла на шаг назад, убрав руки, он хриплым от волнения голосом сказал:

– Мне снова извиниться?

– Не нужно, – тихо сказала я, улыбаясь.

Сергей улыбнулся в ответ, а потом резко, внезапно, шагнул мне навстречу и, подхватив за талию, прижал к себе. От неожиданности я ахнула и застыла на месте. Его вторая рука сначала упала мне на спину, а потом скользнула на голову, врезаясь пальцами в волосы. Лицо приблизилось к моему, и губы впились в мои с таким нетерпением и жадностью, что я размякла в его объятиях, а руки машинально потянулись вверх, обхватывая его шею. Наши эмоции сплелись воедино, сердца забились в унисон, и хотелось, чтобы этот момент продлился вечно.

Но через несколько секунд нашу идиллию нарушил Тихон. Он появился рядом и тактично кашлянул.

– Тихон! – обрадовалась я, убирая руки. – Рада тебя видеть, спаситель!

– Я пришел поблагодарить тебя за спасение тихих, – сказал он. – И сказать, что мы ослабляем наблюдение за тобой. Учись пользоваться силой, если будут вопросы, ты знаешь, как найти меня.

– А что с Павлом? – спросила я.

– Он лишился дара полностью и стал обычным человеком. Заклинание было не на уничтожение тихих, а на подавление их силы. Теперь он простой смертный.

Я кивнула. Это оказалось даже лучше, чем я ожидала.

– И за твое спасение нас я хочу предложить тебе награду, – сказал Тихон. – Мы можем лишить тебя дара. У нас есть футляр, который заберет силу, где она будет дожидаться своего следующего носителя.

– А что будет со мной? – я обернулась на Сергея, но он пожал плечами, оставляя меня наедине с выбором.

– Ты станешь прежней, как до получения дара, – пояснил Тихон.

– То есть я снова перестану чувствовать? Снова стану холодной и безразличной?

– Да, – кивнул Тихон, – Как ты и хотела.

Я посмотрела себе под ноги, а потом снова подняла взгляд на него:

– Нет, Тихон, мне нравится быть живой!

Он согласно кивнул и растворился в воздухе.

Я обернулась и увидела, что Сергей улыбается. Подошла к нему, положила руки ему на грудь и сказала, глядя в глаза:

– Не переживай, сухарь, я и с тобой поделюсь эмоциями.

И его смех, раздавшийся в тишине моей кухни, был для меня самым главным подтверждением того, я сделала правильный выбор. И что я после долгих лет тишины наконец начинаю жить.