Текст книги "Я — эмпат (СИ)"

Автор книги: Алена Шахнина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)

Тишина после его ухода оглушала. Я села на пол и зарылась головой в руки, пытаясь вывести из себя его эмоции и заткнуть ожившие голоса, которые становились все громче и громче. Все это усиливалось стыдом за мои слова, за ядовитую речь, которую я не могла сдерживать.

Я просидела на полу до темноты, а потом ушла к себе, накрылась с головой одеялом и сразу уснула.

16

16

Утренняя головная боль стала для меня уже привычным ритуалом. Я не стала принимать лекарство, понимая, что соображаю и без таблетки. Налила кофе и вытащила дневник Ивана. Разложила на столе, пытаясь собрать его в кучу, но не могла понять, как выстроить листы последовательно.

Подумав пару минут, я взяла телефон, поискала номер, и когда взяли трубку, коротко сказала:

– Можешь приехать? Помощь нужна.

Павел приехал через полчаса и, пока я вела его в дом, объяснила суть. Он посмотрел на листы, выхватывая отдельные слова и фразы.

– Смотри, – сказал он, показывая для листка. – На одном написано, что выпал снег, на другом, что было жарко. Соответственно, он писал в разное время года.

Немного усвоив принцип, мы стали разбирать листки, выхватывая знакомые слова. Получилось три отдельных стопки и еще пять нераспределенных листов.

– Это не на русском написано, – сказал Павел, вчитываясь в слова, – Это какой-то другой язык, смешанный с русскими словами.

– И как же нам его прочитать?

Он пожал плечами.

– Я могу сфоткать лист и показать отцу. Возможно, у эмпатов был какой-то свой язык, на котором они общались.

Я немного подумала.

– Или просто Иван сошел с ума и начал писать ерунду.

– Не исключено, – кивнул Павел, фотографируя листок.

Он убрал телефон и повернулся ко мне.

– Ты как? Получается?

Я покачала головой.

– С трудом, а точнее, нет. Еще эти голоса в голове сводят с ума просто.

– Понимаю, – кивнул он, – Научишься со временем. Когда пройдешь все стадии принятия. Ты отталкиваешь силу, но надо принять ее.

Я отошла к столу, чтобы не выругаться на его оптимизм.

– За мной полиция следит, – сказала я через плечо. – В городе убийства происходят с участием человека в капюшоне.

– Что? – он подошел ко мне.

– Могут ли тихие настраивать людей на убийства? – я повернулась к нему.

– Это не логично, – он задумался, скрестив руки на груди, – Они же действуют, наоборот, защищают людей.

– И все же?

– Теоретически, могут. В каждой системе можно найти погрешность. Ну надоело им возиться с людьми, решили показать свою власть. – он посмотрел на меня своими черными глазами. – Или хотят извести эмпатов. Подставить их.

Его слова повисли в воздухе, заставив меня запустить шестеренки в своей голове. Подставить? Сейчас это все выглядит именно так. Я оказываюсь замешана в нескольких преступлениях против своей воли и уже ходила по краю ножа. Полиция точит зуб на меня, подозревает, считает соучастником.

– И что делать? – тихо спросила я.

– Не попадать в поле зрения полиции. И учиться работать с даром! Он должен стать твоим оружием, а не убийцей.

Я хмыкнула. Легко говорить, когда ты уже умеешь им пользоваться. Он, поняв мою ухмылку, настойчиво повернул меня к себе лицом, держа за предплечья.

– Смотри. Я сейчас тебе передам эмоцию, и мы вместе ее подавим.

Немного возмутившись его хватке, я согласна кивнула.

– Закрывай глаза, – сказал Павел тихим, спокойным голосом. – Я передаю тебе злость.

Я почувствовала, как по рукам бежит нервный импульс, как он достигает сознания и начинает превращаться в злость. Руки задрожали, тело напряглось. Сразу перед глазами возникли воспоминания о Кирилле, о родителях, о следователе. Все, что меня так злило. Я скривила лицо от нарастающей эмоции.

– А теперь представь, как хватаешь ее ладонью. Представь, что злость осязаема, что ее можно потрогать.

Я мысленно, невидимой дрожащей рукой дотянулась до своей злости и собрала ее в ладонь. Она цеплялась за сознание как мягкая жвачка, но я тянула сильнее. И когда она полностью оказалась в моей воображаемой ладони, сомкнула пальцы.

– Ищи в своем сознании дверцу. Просто представь ее и открой второй рукой. А потом засунь туда злость и закрой дверь.

Не открывая глаза, я нарисовала в воображении маленькую дверь, открыла ее, засунула туда руку и кинула комок, в который превратились злость. А потом резко захлопнула дверь. Внутри образовалась пустота и тишина.

– Получилось, – с восторгом сказала я, – Я ее спрятала.

– Молодец, – похвалил Павел, – Вот так делай всегда. Поначалу может много времени уходить на это, но потом научишься делать автоматически.

Его похвала мне понравилась, и я улыбнулась. Это давало надежду, что я все-таки справлюсь, что смогу быть, как обычный человек.

– Я пошел. Зайду завтра в это же время, еще поучимся.

– Спасибо! – крикнула я ему вслед.

– Пока не за что, – хмыкнул он и ушел.

Воодушевленная маленькой победой, я снова взялась за свой листок с записями и написала:

«Иван – эмпатия в камень», «Тихие – убийца в капюшоне⁇». Потом подумала и дописала «Морозов – козел». На всякий случай, вдруг забуду.

Павел, как и обещал, пришел на следующий день. Я уже не боролась с головной болью и голосами, поэтому встретила его с радостью. Оказывается, иметь союзника – это приятно, особенно, когда весь мир против тебя.

– Отец этого языка не знает, – выдохнул он. – Говорит, что старик либо сам придумал, либо действительно сошел с ума.

Я разочарованно вздохнула.

– Но! – он достал телефон и открыл фотографию листка. – Я вчера вглядывался в слова, чуть глаза не сломал. Смотри, что нашел.

Он приблизил одну строчку, но я не понимала.

– Видишь, проглядывается «Тихие приходили», а потом «Заставляют убить соседку».

Я пригляделась и действительно увидела вполне разборчивые слова.

– Получается, что они заставляли его убивать? – тихо спросила я.

– Возможно, – кивнул Павел, – Но если эмпат убивает своим даром, то либо его забирают тихие, либо он начинает сходить с ума.

Получается, что они заставили Ивана убить соседку, и это привело к его сумасшествию, поэтому он начал писать неразборчиво. Звучало логично.

– А зачем им нужно, чтобы эмпаты убивали?

– Я не знаю, – сказал Павел, вытягивая ноги, – Может, эксперимент какой-то. Ты пойми, мы о них ничего не знаем! Только то, что они сами говорят. Но проверить это невозможно!

– То есть, они сами установили правила, сами же их могут и менять?

– Именно! – воскликнул он. – И вот мы сейчас с тобой обсуждаем это, а они слушают.

Я испуганно посмотрела на него.

– Думаешь, мы следующие?

– Если захотят нас заткнуть, то да, – спокойно ответил он. – Поэтому я бы тебе советовал не копать под них. Уж больно они темные личности. В прямом и переносном смысле.

От его слов почему-то стало страшно. Если он прав, то система уничтожения меня уже запущена. Еще одно мое появление рядом с полицией выведет меня из игры полностью.

– Ладно, – он хлопнул по столу ладонью, – Давай учиться.

Он встал и подошел ко мне. Теперь мне не хотелось отпрянуть, его общество я воспринимала спокойство, чувствуя, что впервые начинаю доверять кому-то.

Он взял меня за плечи и заставил встать ровно.

– Закрывай глаза, – тихо произнес он, и его голоса потеплело внутри, – я тебе дам другую эмоцию. Сделай тоже самое, только открой другую дверь. Для каждой эмоции – своя дверь.

Я закрыла глаза, чувствуя, как снова по рукам бежим импульс. Это был страх, даже паранойя. Настолько сильная, что хотелось вырваться и спрятаться. Мне казалось, что я боюсь его, боюсь своего дома и всего, что находится вокруг.

– Я вижу, ты чувствуешь, – снова тихо и даже ласково сказал он, – Ищи страх внутри себя. Он тоже осязаем, ты можешь легко взять его в руки. Представь его камнем.

Я начала представлять страх камнем, который заполняет все пространство внутри меня. Потом я протянула к нему руку, сначала потрогала пальцами, а потом начала утаскивать наверх. Камень поддался и ринулся вверх за моей рукой. Я посильнее сжала невидимую ладонь, и камень сжался. Потом поискала в своем сознании другую дверь и открыла ее, отметив, что дверь со злостью находится рядом и плотно закрыта. Засунув страх, я захлопнула дверь и отряхнула невидимые руки.

Я открыла глаза, чувствуя, как страх отступил, и пришло осознание того, что я справилась. Павел смотрел на меня, еще держа за плечи.

– Молодец, – прошептал он, продолжая смотреть мне в глаза. Слишком близко от моего лица, но мне не хотелось его оттолкнуть.

– А эмпаты могут чувствовать эмоции друг друга? – тихо спросила я, не в силах оторваться от его глаз.

Он улыбнулся и отпустил меня, отступив назад.

– Могут, если не ставят барьер. Эмпат может оградиться от считывания. Если захочет.

Он немного помолчал, а потом развернулся в сторону двери.

– Я ушел. Пробуй свои навыки на людях. Не прячься. У тебя все получится.

– Спасибо, Паш!

Он лишь махнул рукой на прощание.

Первое, что я сделала, когда он ушел – убрала дневник Ивана в кухонный шкафчик. Урок Павла и его поддержка вызвали новую волну надежды. Я справлюсь, я научусь жить с этим даром и, возможно, мне не придется от него отказываться. Пусть будет, зато я всегда буду знать, что чувствуют люди. И даже сама смогу чувствовать.

Упав на кровать, я начала мечтать. О том, что перестану любить одиночество, а том, что верну старых друзей и смогу спокойно ходить на работу и даже общаться с людьми. Возможно, даже восстановлю отношения с родителями и рискну выйти замуж во второй раз. Я улыбнулась своим мыслям. Звучало неплохо и даже обнадеживающе. Свое расследование я пока приостановлю, чтобы лишний раз не нервировать следователя и не давать тихим шанс убрать меня.

17

17

На следующий день я решила рискнуть и пойти прогуляться по городу. Выбрала малолюдный парк, где можно было встретить единичных прохожих. Доехав до парка на машине, я осторожно вышла и направилась к лавочкам. День выдался теплым, уже почти наступил сентябрь, но лето отказывалось уходить. Я была в джинсах, легкой светлой футболке и кедах, но большинство людей гуляли в платьях и шортах. Я грела кожу под ласковыми солнечными лучами, вдыхала приятный аромат древесины и сахарной ваты. Мимо пробегали дети, играя с воздушными шариками, мячами и вертушками. Кто-то проходил мимо с мороженым и напитками, кто-то смеялся, и в целом каждый жил своей жизнью, не обращая на меня никакого внимания.

Я проходила мимо людей и пыталась их почувствовать, но почти ничего не ощущала. Лишь однажды мимо пробежала маленькая девочка лет пяти, которая так заразительно смеялась, убегая от отца, что я невольно тоже улыбнулась. Но это была скорее радость от их счастья, естественная эмпатия, а не вынужденная.

Я прошла вглубь парка и заняла свободную лавочку напротив молодой пары с ребенком. Мальчишка оказался очень непоседливым, постоянно падал, ронял игрушки, убегал от родителей. Мать вздыхала, подхватывала сына и возвращала на место, отряхивая его пыльные бежевые штанишки. Отец сидел молча, уткнувшись в телефон – типичная современная пара. Когда в очередной раз мальчишка убежал, мать толкнула отца и с нескрываемым раздражением сказала:

– Иди, твоя очередь!

Отец нехотя поднялся, убрал телефон в карман и пошел за ребенком.

Я смотрела на девушку, пытаясь почувствовать ее раздражение. Но она уже успокоилась и уткнулась в свой телефон, что-то быстро печатая. Отец вернулся и посадил ребенка на колени. Но ему, конечно же, не хотелось сидеть на месте, когда вокруг столько неизведанного и неиспробованного на вкус. Он начал вырываться, но парень только сильнее прижал его к себе. И тут мальчишка начал громко плакать. И я почувствовала. Почувствовала его обиду за то, что ему не дают бегать. Такая горячая, упрямая детская обида начала поглощать меня.

Я закрыла глаза, и начала представлять ее воздушным шариком. Он летал внутри меня, но я показала ловкость и поймала его невидимой рукой. Потом нашла третью дверь и засунула шарик, закрыв дверь.

Обида отпустила. Мальчик тоже уже успокоился и спокойно крутил игрушку на коленях у отца.

Я вздохнула и пошла гулять по парку, довольная собой. Первый шаг к нормальной жизни был сделан. Теперь нужно было сделать второй. Я достала телефон, набрала номер шефа и поднесла телефон к уху.

– Я завтра выйду на работу, – сказала я.

Я попробовала спрятать еще несколько разных эмоций – страх маленького мальчика перед клоуном, радость девочки от шарика, гнев женщины перед продавцом, который неправильно дал сдачу.

Вернувшись в машину абсолютно спокойная, я достала телефон, подумала немного и написала сообщение:

«У меня получилось выйти в люди»

Через несколько секунд пришло ответное сообщение:

«И как?»

«Отлично! Твой метод работает»

«Я рад!»

Улыбнувшись его сообщению, я убрала телефон и поехала домой. Еще один шаг нормальности в моем ненормальном мире был сделан.

Возвращение в офис перестало быть хорошей идеей с самого утра. Я проснулась под будильник с ужасной головной болью. Мозги уже не просто горели, они плавились от боли. И добивали их голоса – тихие и громкие, низкие и высокие. Все такие разные и такие пугающие. Сдержавшись от желания послать работу на три буквы, я встала, сразу выпила таблетку и через боль пошла в душ. Холодная вода меня приятно бодрила, и боль слегка отступила. Выпив кофе, я надела свой серый брючный костюм и белую блузку, нанесла макияж и сделала легкую укладку. Посмотрела в зеркало – вполне себе неплохо, несмотря на опущенные от боли брови.

В машине я ехала без музыки, пытаясь заглушить голоса в голове. Облегчение было временным, и промелькнула мысль, что надо у Паши спросить, как заткнуть голоса.

Оставив арендованный автомобиль на парковке у офиса, я зашла в здание без промедлений. Внутри была уверенность, что я справлюсь.

Я зашла в офис почти в восемь, как раз попадая на планерку. Сначала застыла на пороге, ожидая, что сейчас в меня начнут тыкать пальцами, а потом переступила порог.

– Олька! – воскликнул Дима. – Ты вернулась? Мы слышали, ты в аварию попала?

– Да, – протянула я и постучала по корсету. – До сих пор в броне.

Дима засмеялся, и я почувствовала его радость, хватая ее, но не пряча. Коллеги подходили ко мне, спрашивали про аварию, уделяя мне внимание. Слишком много внимания. Но я заряжалась их энергией, их положительным настроем, и мне было хорошо. По-настоящему хорошо. Подошел даже Женя, сказав, что сайт разработал, мне нужно только проверить. Я улыбнулась ему и кивнула.

Я чувствовала себя обновленной. Словно я двадцать лет пролежала в коме, отчаянно пытаясь вернуться к жизни, и вернулась. Голоса в голове затихли под натиском внешних голосов.

Планерка прошла по старой традиции – быстро, с обсуждением прошедших и текущих дел, а после ее завершения все забыли про меня. Я ушла на свое компактное рабочее место, включила компьютер и начала разбирать задачи. Все шло даже лучше, чем хорошо. Вокруг царила рабочая атмосфера, только деловыми разговорами и отсутствием каких-либо ярких эмоций. Обычная офисная жизнь.

Но все изменилось после обеда. Начальник вернулся очень злым, что с ним бывало крайне редко. Он прошел мимо, и я почувствовала его злость, тут же спрятав ее за дверью с соответствующей надписью. Потом он снова вышел и начал кричать на Диму.

– Ты какого…. Романову не сказал, что условия поменялись⁈ Он теперь отказывается с нами работать!

Я замерла на рабочем месте, пытаясь дышать. Это уже была не злость, а ярость. Самая настоящая ярость с покрасневшим лицом и брызгающей слюной.

– Да я… – начал Дима, тоже срываясь. – Я говорил ему! Он тупой идиот!

Тут же подключились другие сотрудники. Обстановка в офисе накалялась до предела, казалось, что еще чуть-чуть и воздух взорвется. Я сидела за столом, схватившись за голову и качалась из стороны в сторону, умоляя их замолчать.

Но они не замолкали. Они кричали, оскорбляли друг друга, кидали ругательства, словно соревнуясь, кто изысканней оскорбит коллегу. Их ярость копилась во мне, наполняя каждую клеточку моего тела. И я не выдержала. Я не просто взорвалась и вступила в перепалку коллег. Я подскочила и подошла к шефу, чувствуя, как горит лицо, как сжимаются кулаки.

– Заткнись, идиот! – крикнула я на шефа и врезала ему кулаком в нос.

Время остановилось. Все резко замолчали, даже не умолкающие голоса в голове замерли, чтобы узнать, что будет дальше. Через мои глаза они видели, как шеф пошатнулся, как схватился за нос, из которого уже потекла кровь, как меняется его выражение лица. Я дышала тяжело, словно бык на арене и с такими же бешеными глазами.

– Воронова, – наконец пробормотал шеф, – Ты уволена!

Я еще несколько секунд смотрела на него, а потом схватила свою сумку и пошла на выход, провожаемая взглядом уже бывших коллег. Я шла быстро, почти бежала, не в силах сдерживать ярость, бушевавшую внутри. Люди проходили мимо и мне хотелось броситься на них, начать их кусать и душить. Поняв, что еще три этажа я не преодолею без последствий, я забежала в туалет и закрылась в кабинке.

Руки тряслись, болели костяшки от удара, я не могла держать сумку, которая постоянно выскальзывала из рук. Еле нашарив в ней телефон, я позвонила Паше.

– Паш, я не справилась! Я у себя на работе, ты можешь меня забрать? Я боюсь, что убью кого-нибудь по дороге. – голос срывался, подступали слезы.

– Диктуй адрес, – без лишних вопросов ответил он.

Я осталась сидеть на крышке унитаза, пытаясь взять себя в руки. Но ярость была слишком сильной, я не могла ее ухватить, не могла подавить. Она вырывалась из меня, словно пламя изо рта дракона. Я пыталась считать, пыталась рассматривать странные узоры на двери кабинки, но ничего не помогало.

– Оля, – услышала я за кабинкой голос Павла.

Я подскочила и выбежала, едва не выронив сумку.

– Паш… – прошептала я, чувствуя, как накатывают слезы ярости и отчаяния.

– Все, тише, сейчас полегчает. – он взял мои руки в свои теплые ладони. – Закрой глаза.

Я закрыла глаза, пытаясь совладать с эмоциями, но меня трясло всю, от головы до кончиков пальцев на ногах.

– Дыши, и слушай свое дыхание, – тихо сказал он.

Я послушалась его, он сильнее сжал мои руки, и я почувствовала, как ярость отступает. Как дрожь становится все меньше и меньше.

Он мягко отпустил мои руки, и я открыла глаза.

– Идем, я отвезу тебя домой, – сказал он, обнимая меня за плечи.

Мы вышли из офисного центра, дошли до его припаркованного Лексуса, и только тогда он меня отпустил. Я плюхнулась на сидение и прислонилась головой к окну. До дома мы ехали молча, он следил за дорогой, иногда кидая взгляд в мою сторону. А я была опустошена и раздавлена.

– Хочешь, я побуду с тобой? – спросил Павел, когда мы остановились у моего дома.

– Нет, спасибо, я лучше побуду одна, – тихо ответила я. Я повернула голову к нему. – Спасибо, что приехал.

Он кивнул. Я открыла дверь и вышла из автомобиля. Он еще постоял немного, подождал, пока я открою дверь, пока зайду внутрь, а потом уехал.

Я еле зашла в дом, бросив сумку на пол и сама села на пороге. Я потеряла самообладание и работу. Я не справилась, не смогла. Горькие слезы потекли по щекам в знак траура моей потерянной жизни. Я опасна для общества, я – угроза. Впервые эмоции стали причиной физического насилия, и теперь это точно конец. Теперь меня заберут, уничтожат тихие за мою агрессию. Эта мысль, такая ужасная и горячая, как мои слезы, не вызвала во мне протеста. Что же, пусть забирают. Пусть уничтожают, иначе я это сделаю сама.

Еле поднявшись с пола, я прошла в комнату и взяла футляр в руку. Вся моя вчерашняя уверенность улетучилась вместе с моим спокойствием. Если меня не убьют тихие, значит, я найду способ, как избавиться от этого проклятия.

Голоса в голове усиливались, становились непроходящим гулом.

– Заткнитесь, я прошу вас! – крикнула я, сползая по стенке на пол и хватаясь за голову.

Но голоса не замолкали. Они говорили и говорили, быстро и настойчиво. Я сходила с ума. Моя комната перестала казаться настоящей, я видела не кровать, а адово пламя, в которое меня кинут тихие. Видела, как их фигуры двигаются по комнате, пытаясь схватить меня. Я не сопротивлялась. Я просто смотрела на это безумие и ждала, когда это случится. Но они подходили, пытаясь схватить, а потом растворялись в воздухе.

Я просидела на полу несколько часов, не в силах подняться. Голоса начали затихать, но все еще топтали мой мозг и сознание. А потом, сквозь этот гул, я услышала звонок в дверь.

18

18

С трудом поднявшись, я поплелась к двери, пытаясь понять, кто там такой настойчивый. На самом деле, мне было плевать, но звонок только усиливал шепот и головную боль, и мне хотелось побыстрее избавиться от него.

Распахнув дверь, я увидела свой кошмар. Он сунул мне в нос открытое удостоверение.

– Капитан Морозов Сергей Юрьевич, старший следователь.

Я застыла на месте. В его голосе было столько холода, что на улице лето сразу превратилось в зиму. Казалось, даже пар пошел изо рта.

– Воронова Ольга Павловна?

– Да, – ответила я, уже понимая, что официальное заявление ничем хорошим не закончится.

Следователь сунул мне в лицо бумагу.

– Ордер на обыск.

Я открыла рот от шока и удивления.

– Что? – дрожащим голосом прошептала я. – Почему?

– Проходим, – сказал Морозов и прошел в дверь, едва не толкнув меня.

За следователем зашли трое молодых полицейских, следом соседка Людмила, дядя Миша и еще одна соседка Кристина – молодая девушка в очках. Они кинули в меня удивленный, даже испуганный взгляд, словно я совершила что-то очень ужасное.

Я стояла как вкопанная, не в силах понять, что происходит. Я проводила их взглядом, но не могла сдвинуться с места.

– Ольга Павловна, не задерживаемся, – басом сказал Морозов.

Я медленно вышла из ступора и поплелась в дом.

– Один в кухню, второй в комнату, третий в гараж, – скомандовал следователь. – Каждый по понятому берет.

Один полицейский и Кристина вышли на улицу. Я смотрела на это как через экран телевизора. Вроде происходит, а вроде нереально. Галлюцинации! Как говорил Паша. Я начала убеждать себя, что мне происходящее подкидывает воображение, что на самом деле я до сих пор сижу на полу в комнате. Зажмурив глаза несколько раз, картинка не поменялась, люди из моего дома не пропали.

Морозов кинул на мои выпученные глаза взгляд, нахмурился и прошел в комнату с одним полицейским и дядь Мишей. На ватных ногах я двинулась следом.

– Можно объяснить, что происходит? – медленно произнесла я.

– Кем вам приходится Дмитров Павел Николаевич? – спросил Морозов, наблюдая, как его подчиненный начинает выбрасывать мои вещи из шкафа.

– Кто?

Он резко, с раздражением достал телефон, что-то полистал и сунул мне экран в лицо. С экрана на меня смотрел Павел, снятый на камеру какого-то магазина.

– Узнаете?

– Да, это… это мой знакомый.

– В каких вы состоите отношениях?

Я смотрела, как летит моя одежда на пол, как на нее наступает полицейский своими грязными ботинками. Смотрела и ощущала себя так же, как и вещи из гардероба – растоптанной и униженной.

– Просто знакомый, – тихо сказала я, с силой отрывая взгляд от методичного уничтожения моей жизни.

– Он приезжает к вам в дом и на работу. И просто знакомый? – Морозов говорил с таким раздражением, что я начала ее впитывать, ощущая внутри.

– Да, мы познакомились в больнице. Он… поддержал меня. Мы просто общались. А в чем дело, вы можете нормально сказать?

– Дмитров Павел Николаевич подозревается в двух убийствах, – сказал Морозов, оценивая мою реакцию.

Я застыла на месте, вглядываясь в его глаза и пытаясь понять: он блефует или нет.

– Что? Этого не может быть, – наконец сказала я.

– Где он сейчас?

– Я не знаю. Он подвез меня до дома после работы и уехал, – тихо ответила я, еле сдерживая слезы.

Происходящее продолжало казаться бредом или кошмарным сном. В надежде, что я сплю, я резко закрыла глаза и открыла. Но нет, картинка снова не изменилась. Я по-прежнему видела, как полицейский перетряхивал мою кровать, поднимая постельное белье и матрас.

А потом он подошел к полке с книгами и сувенирами. Начал методично скидывать все на пол. Статуэтки летели вниз, падая и разбиваясь. Я смотрела на это с ощущением, что моя жизнь разбивается вместе с ними. Мое прошлое, мое детство разлеталось на осколки со страшным звоном.

А потом на пол полетел футляр. Я хотела крикнуть, хотела броситься и подхватить его, но только смотрела, как он падает на пол, а потом полицейский делает шаг назад и наступает на него.

Раздавшийся хруст оглушил меня.

– Нет, – прошептала я дрожащим голосом, сквозящим отчаянием, – Только не это.

Я протянула руку к футляру, но спасать там было нечего. Он рассыпался на мелкие осколки, которые разлетелись по полу. Закрыв рот рукой, чтобы не закричать и не заплакать от увиденного, я отступила на шаг назад.

Морозов застыл, увидев мою реакцию. Я почувствовала его стыд. Секундный стыд от проделанной работы. И что-то еще, но я не хотела понимать, не хотела чувствовать. Мне было плевать. Ведь он не понимал, что только что разбил мою возможность вернуться.

Пытаясь держать себя в руках, я еще отступила назад, запуталась от слабости и дрожи в ногах и полетела вниз, отчаянно хватаясь руками за воздух. Удар получился отрезвляющим и очень болезненным, особенно импульс, отправленный в мои еще незавшие ребра. Я загнулась от боли, хватаясь за корсет, пытаясь подавить резко подступившую тошноту. Из глаз брызнули слезы, я зажмурилась и застонала, сжимаясь в комок.

Морозов тут же подскочил ко мне, протянул руку, но я отшатнулась от нее, как от раскаленного железа, вытирая слезы. Через боль я поднялась со стоном, держась за стену и пытаясь восстановить дыхание. Он стоял рядом и смотрел на меня, добивая меня своей жалостью. Не в силах выдержать его общество, я двинулась на кухню, придерживая ребра.

Когда я увидела развороченную кухню, разбитые чашки и посуду на полу, я едва не потеряла сознание. Закрыв лицо, я прислонилась к стене.

– Товарищ капитан, бумаги какие-то, – услышала я голос полицейского.

Морозов подошел к нему, взял дневник Ивана, посмотрел листы, пытаясь прочитать написанное, но не смог.

– Забираем, – сказал он. – Ноутбук и телефон тоже. Понятому под роспись.

Они схватили мой ноутбук, скрутив вокруг него зарядное устройство и записав на бумаге.

– Телефона нет, – сказал полицейский.

Я вытащила смартфон из кармана и покорно положила на стол. Они забрали его, тоже записав на бумаге.

Я смотрела на это, закусив губу, чтобы не расплакаться. Голоса в голове молчали, но боль внутри была настолько сильной, что я хотела просто рухнуть на пол. Тело трясло мелкой дрожью, сознание плыло, я была готова потерять сознание, удариться головой об угол, чтобы не видеть этого безжалостного уничтожения моей крепости.

– Товарищ капитан, вот еще бумага.

Полицейский подхватил со стола мой листочек и протянул Морозову. Он взял его, прочитал содержимое, а потом перевернул. Туда, где была моя предсмертная записка. Укол его тревоги вонзился в меня, сделав боль еще сильнее. Он прочитал содержимое и поднял глаза на меня, посмотрел исподлобья. Я молчала.

– Ничего важного, но я заберу, – с этими словами следователь сунул мою записку к себе в карман.

– В гараже ничего, – услышала я голос другого полицейского.

– Заканчиваем, – скомандовал Морозов.

Я отвернулась, сглатывая слезы.

– Из города не уезжаем. Я пришлю повестку на дачу показаний, – сказал он, направляясь к двери. И чем ближе он стоял ко мне, тем сильнее я чувствовала тревогу, которая утопала внутри боли.

Я не повернулась, не ответила. Дождалась, когда они уйдут, и рухнула на пол.

Я сжалась в комок, пытаясь остановить рыдания, но не могла. Внутри смешалось все – боль, унижение, чужие эмоции, отчаяние. Вся моя жизнь была разрушена окончательно и бесповоротно. Это проклятие, которое они называют даром, сломало меня окончательно. Оно лишило меня собственной я, моего прошлого, работы, единственного друга, и почти свободы. У меня не осталось ровным счетом ничего, кроме разрушенных надежд и ожиданий скорой смерти от рук тихих.

Я поднялась и, держась за стенку, поползла в комнату. Взгляд сразу упал на разбитый футляр, на разбитую надежду вернуть себе хоть часть того, что я потеряла. Это был конец всего, окончательный и бесповоротный. Падение метеорита на мой дом казалось спасением от боли.

Я сгребла осколки футляра на ладонь, пытаясь собрать его, делая последнюю, отчаянную попытку спастись в этом жестоком мире. Но это было лишь агонией. Лишь продлевало мое жалкое существование там, где меня растоптали окончательно.

Я сидела возле стенки, подняв колени и не сдерживая слезы. Внутри все болело так сильно, что хотелось кричать. Но я лишь рыдала, опустошая себя до конца. Я ненавидела всех и себя, ненавидела эту жизнь, этот дом.

– Тихон, – позвала я, – выходи.

Фигура, возникшая передо мной, больше меня не пугала. Наоборот, она обещала спасение.

– Забирай меня. Я не справилась. И не справлюсь.

Тихон скинул капюшон и подошел ближе, словно хотел поддержать. Я протянула руку, показывая готовность уйти.

– Забирай, уничтожай.

– Ты быстро сдаешься, – сказал Тихон своим равнодушным голосом.

– Да, я сдаюсь. Я больше не могу. Сегодня я ударила человека. Сегодня я потеряла все. Я не хочу больше тут оставаться.

– У меня нет причин забрать тебя.

– Вам нравится наблюдать, да⁈ – крикнула я. – Нравится смотреть, как меня уничтожают⁈

– Нет.

– Забирай, иначе я пойду и убью этого следователя!!

– Не убьешь. Ты не убийца.

Я закрыла лицо руками, понимая, что даже умереть мне не дадут. Понимая, что у меня снова не осталось никого и ничего, кроме разбитой, как футляр, жизни.

Я не могла встать, не могла смотреть на мой разрушенный дом. Я сидела на полу и рыдала, сквозь голоса в голове, сквозь головную боль. Успокаивалась, но потом воспоминания снова накрывали меня.