Текст книги "Граница. Таежный роман. Солдаты"
Автор книги: Алексей Зернов
Соавторы: Майя Шаповалова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)
ГЛАВА 3
Лейтенант Столбов стремительно шел по коридору медсанчасти. Топот сапог отдавался гулким эхом, но этот блуждающий звук, способный вызвать переполох в обычной, гражданской больнице, никого не побеспокоил.
Иван открыл выкрашенную белой матовой краской дверь и заглянул в кабинет. Марина сидела за столом, торопливо заполняя чью-то пухлую медицинскую карту.
– Марина… – начал Столбов и прикусил язык: из-за двери вышла санитарка Аннушка. – Марина Андреевна, – поправился Иван, – можно к вам?
Марина кивнула.
– Ты чего взмыленный такой? – спросила Аннушка. – Горит, что ли, где?
– Горит, – улыбнувшись, ответил ей Иван.
Недаром говорят: любовь не пожар, а загорится – не потушишь. Внутри у Столбова бушевал огонь, но огонь не жгущий, а согревающий. И он знал, что отблеск этого пламени пляшет в его в глазах, и увидел, как вспыхнула Марина.
– Я пришел узнать, как чувствует себя рядовой Васютин, – нарочито официально произнес Столбов, покосившись на санитарку.
– Оклемался ваш Васютин, – улыбнулась Марина.
– Можно к нему?
– Зачем?
– Поговорить хотел.
– О чем?
– Ну так, вообще. Поддержать парня нужно.
– Раньше надо было думать, – сурово произнесла Марина. – Вообще-то не положено.
– Я понимаю, что не положено, но я вас очень прошу, Марина Андреевна.
– Да пусти ты его, Мариша, – сказала Аннушка. – Глядишь, и самострел наш быстрей на поправку пойдет, когда узнает, что за него товарищи волнуются.
– Ладно, пойдемте.
Марина встала и вышла из кабинета. Санитарка подмигнула Ивану.
– Ух! – прошептала она. – Прям Штирлиц в юбке.
Марина шла по безлюдному коридору, слушая шаги за своей спиной и приказывая себе не оглядываться. Остановилась возле двери в палату, взялась за ручку и только тогда посмотрела на Ивана.
Столбов, кинув быстрый взгляд по сторонам, потянулся к ней – Марина отстранилась и приложила палец к губам. Ей ужасно хотелось коснуться Ивана, пусть на мгновение, но ощутить хоть какое-то единение. Но нельзя. Ничего нельзя. Можно только разговаривать – глазами.
«Я так рад тебя видеть. Я скучал по тебе».
«И я скучала».
«Я пришел к тебе».
«Я знаю».
«Я люблю тебя».
«И я люблю тебя».
«А можно?..»
«Нельзя».
Вздохнув, Марина покачала головой, приоткрыла дверь и заглянула в палату: Васютин лежал, безучастно уставившись в потолок.
– Лейтенант, больному нужен покой, – сказала она строго. – У вас только десять минут. Не задерживайтесь. – Она посторонилась, пропуская Ивана. – Я зайду проверю.
Столбов постоял нерешительно возле двери, слушая стук Марининых каблуков, потом зашел в палату и остановился возле кровати. Обмотанный бинтами, Васютин по-прежнему смотрел в потолок. На сгибе локтя пластырем была закреплена игла; трубка от нее тянулась к капельнице, в которой торчал перевернутый пробкой вниз стеклянный флакон с прозрачной жидкостью. Столбов подвинул стул, присел.
– Как чувствуешь себя? – спросил он.
Не ответив, Васютин отвернулся.
Иван почесал в затылке, потом произнес бодро:
– Марина Андреевна сказала, дела у тебя идут на поправку. Жить, как говорится, будешь.
– Не буду, – прошептал Васютин. – Не хочу… Сил больше нету терпеть…
– Вот еще, – пробормотал Иван обескураженно. – Ты это, того… Что за разговор такой? Тебе сколько лет, Васютин?
– Двадцать.
– Ну вот. Значит, тебе еще лет эдак пятьдесят как минимум мучиться придется. И если ты сейчас слабину дашь, как потом жить будешь?
– Не буду, – прошелестел Васютин. Он прикрыл глаза, и ресницы выпустили, не сдержав, прозрачную слезу. Слеза медленно покатилась по щеке, оставляя мокрую дорожку.
– Да ладно тебе, Васютин, – расстроенно произнес Иван. – Все путем. Ты, главное, поправляйся, А потом…
– А что потом? – эхом отозвался Васютин.
– Суп с котом! – Столбов вдруг разозлился. – Ты чего нюни распустил? Все при тебе – руки, ноги, голова. Молодой, здоровый… – Он запнулся. – В смысле – будешь здоровый. Обижали тебя, смеялись над тобой? Накажут их…
– Не надо. – Васютин повернулся, сморгнул слезы. – Я же сам… решил…
– Ну еще бы не сам, – буркнул Иван. – Хотя зря, между прочим, разрешения не спросил.
– У кого?
– У родителей, например. Написал бы им: так, мол, и так, дорогие мама и папа, как вы смотрите на то, чтобы я застрелился? И посмотрел бы, что бы они тебе ответили.
– Шутите? – вздохнул Васютин.
– Шучу, конечно. Слушай, Васютин, а девушка у тебя есть?
– Нет.
– Будет! – уверенно сказал Иван. – Встретишь ты девушку, хорошую, красивую, полюбишь ее, а она – тебя. Потом ты женишься на ней, она детей тебе родит. А потом… Потом спросит у тебя дочка: «Что ты делал, папка, когда был молодой?» А ты ей скажешь: «Я, дочка, когда был молодой, застрелился».
Васютин распахнул глаза и недоумевающе посмотрел на Столбова.
– Как же она спросит? Ведь меня не будет?
– Дошло наконец? – усмехнулся Иван и сказал серьезно, даже жестко: – Ты не себя хотел убить, Васютин. Ты всех своих детей хотел убить. Понимаешь? И теперь, когда какая-нибудь дурацкая мысль забредет в твою голову, ты об этом помни.
– А вам-то все это зачем, товарищ лейтенант? – спросил Васютин. – Я части, наверное, сильно навредил?
– Да что ты, Васютин! – едко сказал Столбов. – Помог даже! «Это что, та самая часть, где рядовые стреляются? – спрашивают сейчас друг у друга генералы. – Надо ее как-нибудь поощрить. А Васютину орден дать – за проявленные мужество и отвагу!» – Он вздохнул. – Навредил, конечно. Себе, в первую очередь.
Васютин слабо улыбнулся.
– А вы ко мне зашли по приказу? Или по собственной инициативе?
– Ты где вырос, Васютин? – вопросом на вопрос ответил Иван.
– В деревне. А что?
– Так, ничего. А то я подумал, может, в канцелярии. «По собственной инициативе», – передразнил его Столбов. – Да, я по собственной. Потому что в том, что с тобой случилось, и моя вина есть. Ну и вообще.
– Да что вы, товарищ лейтенант, вы тут совсем ни при чем.
– При чем, Васютин, при чем. – Иван вздохнул и поднялся. – Ладно, ты давай поправляйся. И подумай, пожалуйста, как дальше жить будешь. Жить, понимаешь?
Васютин прикрыл глаза и опять отвернулся к стене.
– Я буду думать, товарищ лейтенант, – тихо сказал он. – Я много буду думать.
– Вот и молодец. Ну бывай!
Столбов поставил стул на место и направился к двери. Но открыть не успел – в палату ворвался, потрясая пустой пробиркой, замполит Сердюк. На Сердюке была полосатая пижама и шлепанцы. Пижамная куртка едва сходилась на его необъятном животе. Вид у майора, которого Столбов привык видеть исключительно в форме, был настолько ошеломительным, что Иван растерялся.
Воинственно размахивая пробиркой, замполит приблизился к лейтенанту.
– Вы что себе позволяете, Столбов?! – загремел он, но, покосившись на Васютина, понизил голос и закричал уже шепотом, отчего гневный начальственный тон немедленно сменился скандальной интонацией разбуженного громкой музыкой соседа. – У нас в полку солдаты стреляются! Дожили! Дослужились! Я двадцать лет в войсках, а такого не помню!
В палату вошли Марина и Аннушка.
– Больной, – строго сказала Марина, – вы не имеете права здесь находиться.
– Позор! – не обращая на нее внимания, продолжал обличать Столбова Сердюк. – Не умеешь руководить людьми – уходи из армии! На завод или там на скрипке пиликать – мне все равно. Но чтобы вести за собой бойцов, талант нужен, товарищ лейтенант!
– Видите ли, товарищ замполит… – начал Иван, но замполит не дал ему возможности оправдаться.
– Прекрасно вижу! Вижу разгильдяя, опозорившего часть! У вас, Столбов, вообще работа с личным составом всегда была не на уровне. Политинформация хромала! Ну ничего, – он угрожающе потряс пробиркой, – дайте мне только отсюда выйти! Вы у меня все вместе «Правду» будете наизусть учить! Е-же-днев-но! – по слогам произнес Сердюк и обратился к Васютину: – А вы почему ко мне не пришли, не объяснили все толком? Что это за детский сад такой – стреляться?!
Марина прыснула, и Сердюк мгновенно повернулся к ней.
– Ничего смешного, Марина Андреевна, – сурово сказал он.
– А я и не смеюсь. – Марина вздернула подбородок. – Товарищ майор, вы закончили? Тогда покиньте, пожалуйста, палату. Анна Павловна, уведите больного. Анализы на посев взяли?
– Взяли, – кивнула санитарка. – Два раза.
– У товарища майора подозрение на дизентерию. Тут на анализах экономить нельзя. Больной Сердюк, пройдите на процедуру.
Аннушка потянула замполита за полосатый рукав:
– Пойдем, холера моя горемычная.
Замполит как-то сразу сник. Бросив на Столбова последний разгневанный взгляд, он покорно побрел за санитаркой.
Попрощавшись с Васютиным, Иван вместе с Мариной направился к ней в кабинет. Марина открыла дверь, и Столбов, шагнув следом, тут же схватил ее, притянул к себе и зарылся лицом в ее волосы. Он слышал шаги в коридоре, слышал, как гремит ведром санитарка, и понимал, что в любой момент кто-нибудь может зайти в кабинет, хотя бы попытаться. Иван привалился спиной к двери, держал ее, чтобы не могли открыть, и вдыхал запах легких пушистых волос.
Марина замерла на несколько мгновений, потом вырвалась и быстро прошла к своему столу, встав за ним, будто за неким ограждающим ее от Столбова забором.
– Ты с ума сошел! – шепотом воскликнула она. – Разве можно здесь, при всех…
– Так нет же никого, – улыбнулся Иван. – Аннушка в коридоре, Сердюк анализ пошел сдавать, Васютин тоже вряд ли придет… Мариш, я соскучился.
– Я тоже соскучилась. Но ты, пожалуйста, уходи.
– Ты не хочешь меня видеть? – с тревогой спросил Иван.
– Не болтай глупостей. Ты прекрасно знаешь, что хочу. Но мы должны сделать все, чтобы никто о наших отношениях даже не заподозрил.
– К тебе сюда ходит вся часть, – возразил Иван. – По-твоему, я должен что-нибудь заподозрить?
– Ты хочешь меня обидеть? – Марина поджала губы.
– Нет. Просто я имел в виду, что каждый понимает в меру своей испорченности. – Столбов ухмыльнулся. – Может, кто-то думает, что я хожу сюда из-за Аннушки.
Марина улыбнулась:
– Болтун! Все, Иван, уходи. У меня много дел.
– Не уйду, – с серьезным упрямством объявил Столбов. Он отлепился от двери и, пройдя несколько шагов, остановился возле покрытой рыжей клеенкой медицинской кушетки. – Я болен. Имею я право заболеть? – Он улегся на кушетку и прикрыл глаза. – А ты врач. Вот и лечи меня.
Вздохнув, Марина вышла из-за стола и присела рядом с ним на край. Иван обнял ее, не открывая глаз.
– Мариш, когда мы отсюда уедем? – спросил он.
– Скоро. Ваня, перестань меня обнимать.
– Сейчас, еще секундочку… Я с полковником поговорю, он поймет.
– И что?
– Устроит перевод в другую часть.
– Вот сперва поговори, а потом будем думать. – Марина попыталась оторвать от себя руки Ивана, но он, обманно поддавшись, вдруг накрыл ее кисть своей ладонью.
– А кто говорил, что готов ехать со мной на край света? – спросил он.
– Мы и так с тобой на краю света, – вздохнула Марина. – Ванюша, пусти.
Столбов убрал руки и открыл глаза:
– Марин, мне надоело вот так…
– Как – так?
– Украдкой. – Иван вслушался в это слово и повторил: – Украдкой, вот именно. Как будто я что-то украл.
Марина пожала плечами:
– Я тебя не держу.
Дверь кабинета открылась, и вошла Аннушка со шваброй наперевес. Увидев лежащего на кушетке Столбова, спросила изумленно:
– Ты чего это, захворал? Вроде только что здоров был.
– Угу. – Иван поморщился и приложил руку ко лбу. – Голова закружилась.
– Ну-ну. – Аннушка опустила швабру и завозила тряпкой по полу.
Марина встала и вернулась к спасительному столу.
– Лейтенант Столбов, вы можете идти, – подчеркнуто сухо сказала она. – Давление у вас немного пониженное, но это не катастрофа. – Она придвинула к себе карту и вновь торопливо застрочила.
Иван не двигался.
– Ну чего разлегся? – фыркнула Аннушка. – На пляже, что ли?
Столбов поднялся и медленно пошел к двери.
– Иди там аккуратней, не наследи, – предупредила его санитарка. – Я только что коридор помыла. – Она подождала, пока за Столбовым закроется дверь и звук его шагов станет тише, и пристально посмотрела на Марину:
– Правда заболел?
– Давление низковато.
– Ах ты батюшки! – сокрушенно воскликнула санитарка. – Горе-то какое!
Марина наконец оторвалась от своей писанины и с удивлением взглянула на Аннушку.
– Занемог, бедный, – нараспев продолжала та, – занедужил. Воспаление хитрости у него, сердешного. – Она недобро усмехнулась. – Вот что, Марина, не мое, конечно, дело, а только нехорошо это.
– Вы о чем, Анна Павловна? – спросила Марина и вдруг заметила, как дрожат пальцы, сжимавшие ручку. Она бросила ручку на стол, и та, плюнув чернильными брызгами, скатилась на пол.
– А то ты не знаешь. – Аннушка наклонилась и подняла ручку. – Вон из рук все валится. Ты же мужняя жена. Что, надоел тебе Никита? Молоденьких огурчиков захотелось?
Марина почувствовала, что заливается краской. Никто, кроме подруг, еще не касался этой темы, и она даже не думала почему, беспечно надеясь, что ее отношения с Иваном надежно скрыты от посторонних любопытных глаз.
– Вон покраснела как, – осуждающе продолжала Аннушка, – хоть борщ из тебя вари. Ну ладно, раз краснеешь, – значит, совесть есть.
Марина встала и подошла к окну. Перед зданием санчасти было пусто, только два мохнатых щенка, неуклюже сцепившись, катались в пыли. Марина заставила себя повернуться и посмотреть на санитарку.
– Анна Павловна, – сказала она, стараясь, чтобы голос не звучал слишком напряженно, – мне не хотелось бы, чтобы моя личная жизнь становилась темой для наших разговоров. Хорошо?
– Да мне-то что? – Аннушка дернула плечом. – Живи как знаешь. Только я тебе одно скажу. Никто тебя силком с Никитой твоим в ЗАГС, наверно, не тащил. Девка ты красивая, небось парни штабелями складывались. Но ты его выбрала. Значит, нашла в нем что-то такое особенное, чего в других не было. Вот ты и подумай: разве ж это особенное куда-нибудь делось? Может, ты просто сама замечать перестала? – Аннушка вновь взялась за швабру.
Марина молча смотрела, как она шлепает тряпкой по полу, как открывает дверь, выходит, волоча за собой швабру… И только когда дверь закрылась, Марина позволила себе расслабленно вздохнуть.
Анна Павловна не осуждала ее. Как не осуждали Гатя и Альбина, ближайшие Маринины подруги. Они желали ей добра, они беспокоились за нее, выражая свою озабоченность как умели: Альбина – отрешенно-спокойно, Галя – насмешливо, Анна Павловна – с присущей ей грубоватостью.
Они не любили Никиту. Никитой можно было восхищаться, его можно было побаиваться, ненавидеть, уважать. Но любить? Никита – сложный человек, а сложных людей всегда любить трудно. Тяжело, утомительно.
Утомительно. Вот именно. Она устала. Устала гадать, в каком настроении будет муж, когда она вернется домой. И даже угадав, она знала: это – сейчас, а через минуту все может быть по-другому. Она устала искать в его словах и поступках второй, скрытый, смысл. А он всегда был, этот скрытый смысл, некий намек, подтекст. Она устала отыскивать этот подтекст и прятать собственные мысли.
Никита – сильный человек. И Марина чувствовала, как эта сила, казавшаяся ей прежде защищающей, успокоительной, теперь давит на нее, гнет, ломает.
Она его больше не любит. «Любовь» – слишком общее слово. Она бывает прозрачной, как хрустальный ларец: все красиво, звонко и – хрупко. А бывает прочной, как малахитовая шкатулка, куда приятно складывать драгоценные вещи: сияющую радость, восторг обладания, гордость от сознания своей необходимости другому человеку. Но чаще всего это кованый сундук, в котором копятся и радость, и восторг, и боль, и обиды – все вперемешку, слоями. То ощущение надежности и покоя, которое Марина испытывала всякий раз, когда впадала в сладкое сонное забытье после бурных ласк, было вполне объяснимо – уж она-то, врач, это понимала – с точки зрения физиологии. А вот с точки зрения души…
Какая, к черту, душа? Какая у души может быть точка зрения? И что вообще такое – душа? Сгусток другого мира, в который не верят материалисты? Кудрявое облачко с крылышками, как рисуют на картинках?
Когда тебе плохо, когда ты испытываешь вроде бы беспричинное беспокойство, переживаешь и мечешься, это тоже объяснимо. Мозг дает определенные импульсы, и человек не находит себе места, не может заснуть, и курит у окна, и ходит из угла в угол, и про него говорят: душа болит.
Осознав факт беременности, Марина испытала радость, смешанную с ужасом. Потому что не знала, чей это ребенок – того человека, который стал ей таким родным и близким, или того, кто еще не стал окончательно чужим. Говорят, в подобной ситуации женщина все же чувствует, кто отец ребенка. Марина – не чувствовала. Она не сказала ни тому, ни другому. Рано или поздно они оба узнают. Что она им скажет?
Марина приложила ладонь к животу. Там, внутри, существовала новая жизнь, не заметная со стороны и никак себя пока не проявлявшая – Марину не тошнило по утрам, ей не хотелось ни соленого, ни кислого. И ничего у нее не болело. Кроме души.
Марина услышала шум подъезжающей машины и, повернувшись к окну, увидела, как возле крыльца тормозит, вспугнув заигравшихся щенков, пыльный «УАЗ». Дверца открылась, и на землю легко спрыгнул Голощекин. Никита заметил в окне Марину, приветственно помахал ей, и она испуганно отдернула руку от живота, словно боялась себя выдать.
Голощекин вошел в кабинет и остановился на пороге.
– Привет, – сказал он. – Не ждала? – И тут же спросил озабоченно: – А ты чего бледная такая? Или свет так падает?
– Бледная? – Марина пожала плечами и попыталась улыбнуться. – Наверное, потому что не выспалась.
Никита приблизился к ней, поцеловал в лоб:
– Хочешь, договорюсь, чтобы тебя подменили?
– Не надо. Я лучше сегодня пораньше лягу. – Марина села за стол, пододвинула к себе карточку. – Ты просто так зашел?
– Да хотел узнать, как там самоубивец наш. По дороге в палату заглянул – вроде спит.
– Он справится. Не переживай.
– Я в коридоре Аннушку встретил, она сказала – Столбов заходил навестить. – Голощекин внимательно посмотрел на жену и уточнил: – Васютина в смысле.
– Я знаю, – спокойно сказала Марина.
– Нет, ты все-таки бледная. Душно у вас тут, проветрить бы надо. – Голощекин открыл окно и выглянул во двор. – Ты сейчас очень занята?
– А что?
– Может, погуляем минут десять? Смотри, красотища какая на улице! Теплынь…
Марина отрицательно покачала головой:
– Мне нужно историю болезни заполнить.
– Пойдем, пойдем. – Голощекин направился к двери, приоткрыл. – Пройдемся, поговорим. Нам ведь есть о чем поговорить?
Марина нерешительно выбралась из-за стола и, не глядя на мужа, вышла в коридор.
– Анна Павловна! – окликнула она санитарку. – Я отлучусь ненадолго. Если что – позовите, я буду рядом.
Никита шагал быстро, и Марина, едва поспевая за ним, пыталась понять, о чем он собирается с ней говорить. В том, что это будет не просто прогулка на свежем воздухе, Марина не сомневалась ни секунды.
Голощекин неожиданно остановился и резко повернулся к жене. Неодобрительно поцокал языком.
– И дышишь ты тяжело, – сказал он. – Марина, с тобой все в порядке? Может, не стоит тебе в таком состоянии столько работать? Давай поговорю с начальством, пусть найдут еще одного врача – на подмену.
Марину окатило холодной ознобной волной. Он знает. Откуда? Никто не мог ему сказать, никто. Девчонки не в счет – они и под пытками не выдадут Голощекину ее тайну. А он все равно знает. Потому что он всегда про нее все знает, чувствует каким-то шестым, восьмым, десятым своим чувством.
– Ты напрасно за меня беспокоишься, – сказала Марина. – Я здорова. Просто устала.
– Ну смотри.
Голощекин достал папиросу и закурил. Сизое вонючее облако понесло ветром прямо на Марину, и Никита старательно замахал рукой, отгоняя от ее лица дым. И это демонстративное движение вместе с дымом развеяло последние Маринины сомнения.
– О чем ты хотел со мной поговорить? – спросила она.
– О Столбове. – Никита затянулся и, повернув голову, выдохнул дым в сторону, но взгляд его при этом остался нацелен на Марину. – Неприятности у него, знаешь?
– Неприятности? Какие, по службе?
– Ну не личные же, – усмехнулся Никита. – С личной жизнью у него вроде бы все нормально… Из-за дурака этого, Васютина, неприятности. Хотели дело замять, но, видать, не получится. Дисбат ему светит. В лучшем случае.
– Почему именно ему?
– А кому же, Борзову, что ли? Ты же знаешь полковника: когда дело службы касается, он на свои симпатии наплюет тридцать раз. А тут родственные связи, племянник. Тем более не станет выгораживать, чтобы в предвзятости не обвинили.
– Я все равно не понимаю, почему вдруг самым виноватым оказался Столбов, – нахмурившись, сказала Марина. – А этим, которые над Васютиным издевались, что, вообще ничего не будет?
– Да с ними все ясно, они свое получат, – отмахнулся Голощекин. – Слушай, Марин, давай поможем Ваньке, а? Не чужой ведь он нам. Не чужой, верно?
Марина молчала.
– В дисбате несладко, – продолжал Никита, – жалко парня. Как бы сам за пистолет не схватился.
– О чем ты говоришь?! – воскликнула Марина.
– Да это я так, образно. А ты чего, испугалась? Ну, извини, не хотел. – Голощекин погладил ее по плечу. – Вот видишь, ты тоже за него переживаешь. Ну и помоги ему.
– А что я-то могу сделать?
– Кто будет писать заключение?
– Я, разумеется.
– Вот и напиши как-нибудь поаккуратней. Ну как-нибудь обтекаемо, что ли, я не знаю.
– Послушай, – хмуро сказала Марина, – у Васютина была огнестрельная рана, кровопотеря огромная, он чуть не умер. Как я могу написать об этом обтекаемо? Существует медицинская терминология, вполне конкретная. Так что, насколько я понимаю, единственный способ не допустить расследования – это вообще ни о чем не упоминать. Дескать, у рядового Васютина дырка в груди была от рождения. Такая врожденная патология… Никита, мне очень жаль лейтенанта Столбова, но лично я ничем не могу ему помочь. И боюсь, вам не удастся замять этот случай. Хотя бы потому, что майор Ворон наверняка уже сообщил куда следует и кому следует.
– А как же «сам погибай, а товарища выручай»? – с нарочитым осуждением в голосе спросил Голощекин.
– Он твой товарищ, а не мой, – возразила Марина. – И вообще, Никита, ты меня извини, но, по-моему, вы все ищете крайнего. А между тем есть конкретные виновники. Вот их и надо наказать обязательно. – Она посмотрела мужу в глаза и добавила: – Если тебя действительно волнует судьба Столбова, ты должен сделать все, чтобы он не пострадал. – Марина взглянула на часы. – Прости, но у меня больше нет времени.
Они вернулись к зданию санчасти, и уже Марина шла впереди, а Голощекин – следом. Остановились возле машины, Голощекин открыл дверь.
– А если хочешь знать, – сказала Марина, – я бы на месте командования представила Столбова к награде.
– За что же это? – удивился Никита.
– За то, что он своих солдат как следует стрелять не научил. Вот не промахнулся бы Васютин, и всем бы вам сейчас ой как плохо пришлось!
Голощекин расхохотался:
– Ну и язва ты! – И, внезапно оборвав смех, схватил Марину за плечи, притянул к себе и резко оттолкнул. – Принципиальная у меня жена. Уважаю, – сказал он. – Ладно, я что-нибудь придумаю.
Марина криво усмехнулась и, повернувшись, отошла от машины.
Никита забрался на сиденье и захлопнул дверь. Высунулся в окно и крикнул:
– Я ради тебя на все готов! – Он завел мотор, и выхлопная труба выстрелила Марине в спину.
