Текст книги "Граница. Таежный роман. Солдаты"
Автор книги: Алексей Зернов
Соавторы: Майя Шаповалова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)
ГЛАВА 15
– Вся надежда, ребята, на самих себя, – сказал Коньков. – Нам такое нужно придумать, чтобы все ахнули.
Они втроем – Вовка Коньков, Лешка Сарычев и Алик Агапов – сидели в школьном дворе. Последним уроком была физкультура – занимались на улице. А что – погода хорошая, тепло. Побегали, поскакали, погоняли мяч. После урока подошли к физруку.
– Игорь Палыч, мы к шефам едем, – сказал Коньков. – Ольга Петровна велела номера для концерта подготовить – ну там стихи выучить, песни. А мы с Сарычевым решили акробатический этюд показать.
– Ты, Коньков, только акробатический утюг показать можешь, – фыркнул физрук. – Ты подтянуться-то толком не в состоянии, болтаешься, как сосиска на вилке. Так что лучше стихи почитай.
Коньков обиделся и ушел. После уроков они с Сарычевым немного поупражнялись во дворе – нет, все не то. Руки вверх, руки вниз, шаг вперед – остановись… Скучно, неинтересно. Разве удивишь солдат, которые каждый день с нарушителями границы дерутся, простой физзарядкой?
– Думать надо, – сказал Коньков.
– Ну думай, – уступил другу эту привилегию Лешка. – Или давай вон у Агапова спросим, он умный. Эй, Агапов, поди сюда! – крикнул он.
Но и Алик Агапов не смог ничего придумать, хотя очень старался: ему ужасно хотелось, чтобы Коньков и Сарычев приняли его в свою компанию.
– Может, вниз головой пройтись? – робко предложил Алик, поправляя очки. – Представляете: выходим мы втроем на руках… Что, не ахнут? Какая сила и мощь!
– Да, пожалуй, ахнут, – согласился Коньков. – Особенно когда тебя увидят. На ногах, скажут, уже не держится. Живая, скажут, мощь. Нет, не годится. И потом вот еще…
Он задрал на Алике рубашку и ткнул его пальцем в живот. Потом задрал рубашку на Сарычеве и тоже ткнул.
– И чего? – спросил Алик.
– Смотреть противно, – презрительно сказал Вовка.
Агапов с недоумением взглянул на свой живот. Нормальный живот, только впалый.
– Белый! – с отвращением произнес Вовка. – Как у лягушки.
Сарычев изловчился и задрал рубашку на самом Вовке. Торжествующе посмотрел на друга:
– У тебя тоже белый.
– А я не спорю, – согласился Вовка. – Только когда мы такие выйдем, всем сразу станет ясно, что мы на самом деле за спортсмены.
– А мы виноваты? – пожал плечами Лешка.
Они не были виноваты. Они с радостью стали бы смуглыми, как настоящие спортсмены. Летом-то они загорят до черноты, но сейчас, в начале мая, солнце хотя и начинало светить раньше и светило, не жалея сил, но не больно-то грело. Во всяком случае, о том, чтобы за неделю покрыться загаром, можно было и не мечтать.
– Вы как хотите, а я – все! – Вовка решительно снял рубашку и стащил футболку.
Из окна учительской высунулась Ольга Петровна.
– Вова! – крикнула она. – Коньков! Ты зачем разделся? Ты что, простудиться хочешь?
– Мне жарко, – сказал Коньков и стал обмахиваться футболкой.
– Значит, уже простудился. Оденься немедленно!
– И правда, чего дурака валяешь? – спросил Сарычев. – У тебя вон мурашки по спине бегают.
– И шея посинела, – не без удовольствия сообщил Алик.
Вздохнув, Коньков надел футболку и рубашку, но схитрил: задрал на спине, чтобы голая осталась. Ольга Петровна еще раз выглянула в окно и успокоилась – Вовкин маневр она не заметила. Коньков повернулся спиной к солнцу.
– Все равно не загоришь, спорим? – сказал Сарычев.
– Темнота, – пренебрежительно отозвался Вовка. – На Северном полюсе люди и то загорают, когда солнце. Скажи, Алик?
Агапов не знал, так ли это, но на всякий случай кивнул.
– А пошли на речку! – предложил Сарычев. – Там и позагорать нормально можно.
Они отправились на безымянную речку, которая протекала на окраине города. Речка была не очень глубокой и довольно узкой – поплескаться еще можно, а плавать – никакого удовольствия.
Побросав портфели, они разделись до трусов и разлеглись на песке, раскинули руки-ноги. Песок был довольно теплым, но ветер с речки приносил ознобный холодок. Алик Агапов, стараясь не стучать зубами, потихоньку подтягивал к себе форменный пиджак.
– Эх ты, – заметив это, укорил его Вовка. – Слабак. Зря мы с тобой связались.
Сам он приспособился быстро: загорал, поворачиваясь спиной к солнцу, а когда замерзал – подставлял солнцу живот.
– Так и окоченеть недолго, – не выдержал наконец Сарычев и, вскочив, начал бегать кругами, хлопая себя по бокам и плечам. Потом побежал к реке.
– Куда это он делся? – спросил минут через пять Вовка. – Пойти, что ли, посмотреть?
Он с напускной ленцой поднялся, но, едва встав ноги, припустил бегом к воде. В этом месте река петляла, и Коньков за поворотом, под обрывом, не сразу увидел приятеля. А когда увидел, обернулся, позвал Алика, который подскакивал на месте, подтягивая синие спортивные трусы.
Под обрывом дымилось кострище; наверное, рыбаки оставили с ночи – рыба в реке водилась, мелкая правда. Сарычев стоял возле кострища на коленях, раздувал угли, подбрасывал щепки. Пока приятели спускались с обрыва, он развел настоящий костер. По дороге Коньков прихватил здоровенную корягу – ее тоже бросили в огонь, и стало совсем хорошо.
Жмурясь от удовольствия, Вовка поворачивался к огню то спиной, то боком.
– Вот это вещь, – сказал он. – Теперь и позагорать можно.
Согревшись, они вновь начали обсуждать, чем бы удивить пограничников.
– Лешка здоровый, – сказал Вовка. – Можно на него влезть и разные фигуры делать. Собственно, мы так и собирались. Но вдвоем неинтересно, а вот втроем…
– Мы так не договаривались, чтобы я двоих держал! – возмутился Сарычев. – И вообще, почему я?
Пламя в костре стреляло искрами, здоровенная коряга никак не хотела прогорать, только обугливалась. Глядя на нее, Алик вдруг спросил:
– А помните, к нам цирк приезжал?
– Ну? – спросил Вовка.
– Акробатов на доске помните? Один на доске стоит, второй на другой конец доски прыгает, и этот, первый, – фьюить! – к третьему на плечи.
– Точно! – обрадованно воскликнул Лешка. – И по дороге он еще сальто крутил.
– А мы что, в часть прямо со своей доской поедем? – спросил Вовка, недовольный тем, что такая блестящая идея пришла не в его голову.
– Акробаты всегда со своими приспособлениями повсюду ездят. А мы чем хуже? – возразил Алик.
На следующий день после уроков они выпросили у завхоза доску поровнее и принесли ее на берег реки. Нашли подходящий камень-валун, положили на него доску.
– Значит, так, – сказал Вовка. – Алик у нас самый легкий. Я буду на доску прыгать, Алик полетит и к тебе на плечи приземлится.
– Он очки потеряет, – возразил Сарычев.
– Ты без очков увидишь, куда лететь? – спросил Вовка.
– Увижу, – беспечно ответил Алик. Сняв очки, он отнес их подальше, положил на песок и, вернувшись, встал на доску. – Только я сальто крутить не умею, – предупредил он.
– Ладно, – милостиво разрешил Вовка, – обойдемся без сальто.
Он разбежался и прыгнул на доску.
Вообще-то получилось здорово. Вовка упал, зато Алик взлетел, как птица. Только полетел почему-то не к Лешке, а совсем в другую сторону – в сторону реки. Плюхнулся, вынырнул, поплыл. Выбрался на берег на четвереньках. Вода стекала с него ручьями, он дрожал и как-то странно гоготал, словно гусь:
– Га-га-га…
– Ты чего? – испуганно спросил Лешка.
Алик помотал головой и опять загоготал:
– Га-га-га… – Наконец он поднялся на ноги и произнес почти отчетливо: – Га-га-гады!
– Мы же не нарочно, – оправдываясь, сказал Лешка.
Но Вовка испортил все дело.
– Сам виноват, – заявил он. – А еще говорил, что без очков увидишь, куда лететь.
– Ну я и видел, и что? – закричал Алик.
– Ну и это… Рулил бы в нужную сторону.
Алик показал Вовке фигу:
– А ты вот это видел? Сам теперь летай.
– Ну и полечу, – сказал Вовка.
Он встал на доску и подождал, пока Алик выжмет трусы. Наконец тот подошел, спросил деловито:
– Готов?
– Готов! – выкрикнул Вовка.
Алик разбежался и прыгнул. Взмахнув руками, Вовка взмыл в воздух и полетел. Красиво полетел, а самое главное – в нужную сторону. Но слегка не рассчитал и въехал коленом прямо Сарычеву в лицо. Тот взвыл и упал. Вовка пролетел еще немного и тоже упал. Потом оба вскочили, и Лешка набросился на друга с кулаками.
Чтобы не перессориться, от этого номера решили отказаться. Но Алику, несмотря на удачное приземление, точнее, приводнение, так понравилось летать, что он с ходу придумал другой. Вовка и Лешка держались за руки, скрестив их так, чтобы получилось нечто вроде сиденья, Алик вскарабкивался на это сиденье, вставал на него и командовал: «Ап!» Его подбрасывали в воздух, он переворачивался и падал животом на это сиденье.
Получилось, конечно, не сразу. Поначалу Алик очень сильно в воздухе ногами дрыгал, свалился Конькову на голову и, пытаясь удержаться, чуть не оторвал ему ухо. Коньков хотел ему двинуть, но сдержался. А потом все наладилось.
– Может, сальто попробуешь крутить? – спросил Коньков.
Но Алик не рискнул, да и времени оставалось мало.
– Давай я попробую, – предложил Лешка.
Коньков и Алик согласились, о чем быстро пожалели. Сарычев оказался чугун чугуном, чуть руки им из плеч не повыдергивал.
– Ладно, – сказал Вовка, – без сальто обойдемся.
До поездки оставалось всего ничего, к тому же скоро надо было показывать номер Ольге Петровне. Но на следующий день Коньков пришел в класс, шмыгая носом и подкашливая.
– Говорила я тебе, что простудишься! – воскликнула Ольга Петровна. – Если заболеешь и никуда не поедешь, винить будешь только себя. – Она нахмурилась, но было видно, что она расстроена.
– Я не заболел, – решил успокоить ее Коньков. – Это у меня предстартовая лихорадка. От волнения. Такое у всех настоящих спортсменов бывает. Скажи, Агапов?
Алик кивнул и громко чихнул, чуть не ударившись лбом об парту.
– Ну вот, – окончательно расстроилась Ольга Петровна. – Вы что, сговорились?
На перемене Сарычев подошел к другу и спросил с затаенной надеждой:
– Ну что? Будем сегодня репетировать?
– Будем, – твердо ответил Коньков. – Только давайте здесь, во дворе.
Дождавшись, пока большинство ребят разойдется по домам – чтобы не мешали, троица начала репетировать. Коньков и Сарычев скрестили руки, Алик полез на них, без конца шмыгая носом.
– Ап! – скомандовал он.
Коньков разогнулся, как стальная пружина, и подтолкнул Алика вверх. И в этот момент Сарычев, оглушительно чихнув, присел до земли. Алик взмыл в воздух боком и стал переворачиваться. Он дрыгал ногами – видимо, рулил, как советовал ему Лешка, – и продолжал переворачиваться. В общем, он сделал такое сальто, о каком они все только мечтали.
– Ап! – выкрикнул он.
Его снова подбросили. На этот раз сальто не получилось, и Алик, промахнувшись, уселся Конькову и Сарычеву на руки, как на стул. Но спортивный азарт настолько захватил его, что он уже не мог остановиться.
– Ап! – заорал он, взлетел, перевернулся вверх ногами и, падая, попытался ухватиться за Вовкину шею.
Коньков отскочил, и Алик упал на землю, вцепившись Сарычеву в ногу. Он держался за его штанину, и Лешка все никак не мог его отцепить. Наконец Алик отцепился сам, поднялся и гордо сказал:
– Вот теперь все точно ахнут!
Во двор выбежала Ольга Петровна. Бросилась к Алику:
– Не ушибся? – Убедившись, что все в порядке, руки-ноги у Агапова целы, она вздохнула. – Господи, мальчики, если б я знала, что вы такое… – она сделала большие глаза, – такой номер готовите, я бы ни за что не разрешила.
– Не понравилось? – испугался Алик.
– Очень понравилось. Только, во-первых, не разболейтесь, пожалуйста, и, во-вторых, будьте осторожнее. А то мне Александра Ивановна, – она подмигнула, – такой акробатический этюд покажет!
– Эх, жалко, что загореть не удалось! – сказал Коньков, когда Ольга Петровна ушла.
– А не мыться не пробовал? – спросил Сарычев. – Я, когда после костра домой пришел, посмотрелся в зеркало – вроде загорел. А потом умылся – снова белый стал. Может, нам опять костер развести и не мыться до отъезда? А потом кто разберет – загорели мы или прокоптились…
– Или просто грязные, – усмехнувшись, закончил Коньков и шмыгнул носом. – Не заболеть бы, правда что.
Василий Колесников с детства мечтал стать летчиком. Но не взяли – медкомиссия не пропустила. Поразмыслив, он решил, что, раз уж не может бороздить воздушное пространство, то будет колесить по земному. Пошутил: фамилия обязывает. И начал шоферить. А тут – война. Отвоевал – и опять за баранку. На целину подался. Водил все: и самосвалы, и тяжелые грузовики; начальство на объекты возил. Потом вернулся сюда, домой, семью перевез, устроился на автобазу. Мотался по области; на пару со своим сменщиком Володей водил единственный рейсовый автобус, маршрут которого пролегал по кольцу. А летом вывозил на каникулы школьников в пионерский лагерь, расположенный в двадцати километрах от города, на берегу Уссури.
А когда у школы свой транспорт появился – грузовичок списанный, Колесников туда и работать перешел. Грузовичок в хвост и гриву гонял – за продуктами для школьной столовой ездил, а ремонт затеяли – за стройматериалами.
Свои ребята у Василия выросли, так он с чужими с удовольствием возился. И они к нему тянулись, канючили все время, чтоб дядя Вася порулить дал. Он тем, кому постарше, разрешал, хоть баба Шура и ругалась. Понимал – мальчишкам это надо, сам когда-то таким был. А те, кто помладше, за честь считали, если дядя Вася их с собой в соседний совхоз брал. Ну еще бы – с ветерком-то прокатиться кому не охота?
Ребята после уроков рядом вертелись, инструмент подавали, собак из-под машины гоняли, которые вечно норовили туда залезть и мешали. Чаще других Вовка и Лешка приходили да и Алик. Все расспрашивали, что да как. Василий объяснял. Иногда про войну им рассказывал.
Грузовичок последнее время на честном слове работал, Колесников ворчал, что машину эту давно на запчасти разобрать пора. Алик, башковитый малый, обрадовался:
– Вот хорошо! – и размечтался: – Нам камеры отдадите…
– Зачем это? – спросил Василий.
– А с ними плавать здорово. Как в лодке.
Василий усмехнулся:
– Какая ж это лодка, если дна в ней нет? Сидишь в дырке с водой.
Но Вовка – он у них заводилой был – чуть не каждый день стал прибегать и с надеждой на дядю Васю посматривать. Вот и пойми их – вроде и порулить хочется, а ждут не дождутся, когда машина сломается.
Но однажды машина и вправду сломалась. Василий под ней полдня провалялся, потом вылез и сказал, вытирая руки черной, замасленной тряпкой:
– Все! Отъездила старушка.
Эти тут как тут. Вовка гаечный ключ схватил, приготовился, стервец, колеса откручивать. Василий рассердился по-настоящему.
– Чего делаешь-то? – прикрикнул он. – Я вот сейчас голову тебе откручу!
– Так сами же сказали – отъездила старушка, – обиделся Вовка. – Чего тогда добру пропадать?
– Сцепление у нее полетело, – вздохнул Василий.
– Как – полетело? – удивился Лешка.
Василий растопырил руки и помахал, будто крыльями:
– Вот так…
Про сцепление он им объяснял уже – ну как умел: мол, деталь такая, вроде тарелки с пружинами. Без нее колеса не вертятся.
Баба Шура, узнав про поломку, сказала строго:
– Делай что хочешь, Василий! Продукты в столовой заканчиваются, чем детей кормить будем? Звони на автобазу.
Колесников кивнул. Хорошо ей говорить, а он на автобазе у знакомых слесарей уже и камеру одалживал, и два поршня. И не отдал до сих пор.
Василий вышел во двор, а там пацаны прыгают. Колесников подошел к ним:
– Ну что, готовы помочь?
– Колеса откручивать? – с надеждой спросил Вовка.
– На автобазу со мной съездить, – усмехнулся Василий.
Глаза у ребят загорелись, но Вовка решительно сказал:
– Не, дядя Вася, не можем мы. Репетиция у нас.
Колесников расстроился. Ну на самом деле не столько расстроился, сколько изобразил огорчение. Сказал, вздохнув погромче:
– Ну бросайте товарища в беде. Как «дядя Вася, дай баранку покрутить», так вы первые, а как помочь – не допросишься. На фронте таких, как вы, дезертирами называли.
Стыдно им стало. Головы опустили, ботинками землю ковыряют.
– Ладно, – наконец решил Вовка, – пошли.
– Я вас чего прошу-то, – начал объяснять Колесников. – У меня на автобазе знакомых много. Но я там уже столько деталей одолжил, что в глаза людям смотреть совестно. Особенно слесарю одному, Николаю. Он здоровый такой, усатый, его ни с кем не спутаешь… Так я чего хочу. Чтобы вы раньше меня в гараж зашли, ну вроде как на разведку. Если Николай там – предупредите.
Колесников увидел, что глаза у мальчишек опять разгорелись, и хмыкнул.
Пока шли к автобазе, Василий им про войну рассказывал. Не любил он о войне говорить – сколько товарищей погибло, тяжело вспоминать. Но ребята спрашивают – как не ответить?
– А вы правда «языка» брали? – спросил Лешка.
– Брал, – сказал Василий.
– А как?
– Ну как… Увидел фрица – он под деревом сидел, на губной гармошке играл, я подкрался, крикнул: «Руки вверх!» – и все дела.
– Это он сперва вам «Хенде хох!» крикнул, а уж вы потом его скрутили и в плен взяли, – вежливо поправил Алик.
– Да ты-то откуда знаешь? – удивился Василий.
– А я сзади вас сидел, – пояснил Алик.
Вовка с Лешкой прямо со смеху покатились:
– Где ты сидел-то?
– В кино, – невозмутимо ответил Алик. – Я этот фильм три раза видел.
– «В кино», – передразнил его Василий и усмехнулся: – И не в кино вовсе. Ну какой там фриц был – длинный, носатый такой?
– Нет, – растерянно пробормотал Алик. – Маленький и толстый.
– Ну вот, – удовлетворенно сказал Колесников. – А ты говоришь – кино…
Подошли к воротам автобазы. Василий на всякий случай кепку на глаза надвинул, повертел головой – Николая нигде не видно. Подтолкнул ребят к гаражу:
– Ну-ка сходите проверьте!
Они зашли в гараж, вернулись.
– Нет там никакого дядьки с усами, – уверенно сообщил Вовка.
– Ладно, – сказал Василий. – Тогда я пойду, а вы тут покараульте.
И в гараж зашел. Договорился со знакомым шофером, объяснил все. Тот неохотно, но согласился помочь.
– А чего к Петровичу не сходишь? – спросил он.
– Да ну его, – отмахнулся Колесников.
Петровича, начальника автобазы, Василий не любил. Темный какой-то человек, с душком. Сколько лет Колесников тут отработал, а ушел – вздохнул.
Василий подождал, пока шофер за сцеплением сходит, спасибо сказал, поклялся отдать, как только завхоз школьный новое достанет, и вышел. Поискал ребят глазами – нет нигде. Хороши часовые! Собрался уже искать, тут-то его Николай и окликнул:
– Здоров, Василий!
Колесников вздрогнул и схватился за грудь.
– Давно не виделись, – басил Николай. – Чего не заходишь?
Тут мальчишки подошли. Увидели, что Василий с усатым дядькой разговаривает, приблизились осторожно.
– Дядя Вася, у вас что, сердце болит? – спросил Алик.
– Болит, – сказал Колесников и даже охнул.
– Да ты что, Василий? – изумился Николай. – А всегда здоров был, как бык! – И стукнул Колесникова по плечу.
Василий все руки к груди прижимал, а когда слесарь его по плечу-то хлопнул, согнулся прямо.
– Не видите, у человека грудь болит? – напустился на усатого слесаря Лешка.
– Ишь заступники! – рассмеялся Николай. – Ну ладно, Вася, будь здоров, не кашляй. – Он собрался уже в гараж зайти, но остановился: – А ты чего приходил-то? Пионеров на экскурсию водил? – Слесарь прищурился. – Или опять машина сломалась?
– Да что ты! – сказал Василий и ребятам глаза страшные сделал: мол, не продайте. – Как часы работает.
– Ну добре, – сказал слесарь. – А то, если чего, говори, не стесняйся. Поможем. – И ушел.
За воротами автобазы Вовка спросил:
– Дядя Вася, может, нам вас в больницу отвести? Раз сердце болит…
Василий головой покачал, распрямился и полез за пазуху. Достал оттуда тарелку с пружинами, встряхнул – пружинки зазвенели весело, зазвякали.
– А зачем вы притворялись тогда? – обиженно спросил Вовка. – И чего вы так этого Николая боялись? Он вон сам помочь предложил.
– И поможет, – сказал Василий. – Мне еще автобус чинить. – Он строго посмотрел на мальчишек. – И кто это вам сказал, что я Николая боюсь? Да я сто лет его знаю.
– А нас зачем тогда с собой брали?
– Проверить хотел, – Колесников подмигнул, – можно ли с вами в разведку ходить?
– И как – можно? – спросил Алик.
Василий кивнул:
– Учительнице вашей скажу – не подкачали ребята, молодцы!
– Тогда ладно, – примирительно сказал Вовка, и было видно, что он доволен. – Ну что, пошли?
ГЛАВА 16
Голощекин неслышно открыл дверь фанзы – Папа вскинул голову и, щелчком отбросив окурок в сторону, в упор посмотрел на капитана. У Папы были рысьи глаза – широко расставленные, узкие; в полумраке фанзы они сверкнули хищным желтым огнем.
– Почему я должен тебя ждать? – недовольно спросил Папа.
Голощекин нахмурился. Здесь он был на своей территории, и Папино недовольство сразу вызвало ответное глухое раздражение.
– Занят был, – коротко сказал Никита.
Судя по количеству окурков, валявшихся возле Папиных ног, обутых в высокие болотные сапоги, он не столь долго ждал, сколько нервничал. Но Голощекин много думал о последнем разговоре и пришел к выводу, что дела у Папы идут не так уж плохо. И в прошлый раз он, хитрая сволочь, больше пугал Голощекина, чем на самом деле был обеспокоен.
Никита просчитал несколько вариантов с тем, чтобы в результате добиться одного: Папа должен понять, что без него, Голощекина, он теперь не справится. Капитан прикинул, какие фамилии назвать, чтобы намекнуть Папе о своих связях. Подумал о кандидатурах людей, которых можно было бы подключить к делу. В принципе он подготовился к разговору, а главное – к тому, чтобы в случае чего повернуть его в нужное русло. И теперь выжидал, пока Папа начнет первым.
Но тот молчал. Достал еще одну папиросу, прикурил и, пуская сизый, вонючий дым, по-прежнему с рысьим прищуром смотрел на капитана.
Голощекин заколебался: что-то было не так, и, судя по всему, Папа ждет каких-то объяснений. Ладно, прикинемся слегка виноватым – такой вариант Никита тоже предусмотрел.
– Ты тут спрашивал, зачем китайцы рыбу без начинки сюда носили… – начал он медленно, словно сомневаясь: говорить – не говорить. – Короче, вертится тут паренек один… Вопросов пока не задает, но вижу – взял на заметку.
– Почему сразу не сказал? – вскинулся Папа.
– А зачем зря шухер поднимать? Ну вертится. Я ему наглядно продемонстрировал, что в фанзе ничего интересного нет. При всех продемонстрировал. Парень самолюбивый, лишний раз дураком выглядеть на захочет, так что вряд ли теперь побежит рапорт подавать.
– Что значит – вряд ли? То есть вряд ли, но все-таки может? – У Папы нервно дернулась щека.
– Может, – невозмутимо ответил Голощекин.
– Ах ты сукин сын! – Папа привстал, сжав кулаки. – Да ты понимаешь, что говоришь?! Значит, засветил фанзу?!
– Чего орешь? – спокойно спросил Никита. – Я сказал «может». Но я ж, наверное, для того тебе и нужен, чтоб ты спал спокойно. Я хоть раз провалил дело? Хоть одну посылку тебе не доставил?
– Кабы провалил, не со мной бы здесь сейчас языком трепал, – желчно заметил Папа. – Ладно. Что думаешь делать?
Голощекин присел на один из ящиков, тоже вытащил папиросы и закурил. Теперь, когда он кое в чем признался, следовало дать понять, что именно от него зависит, как события буду разворачиваться дальше. Так что они с Папой могут опять разговаривать на равных.
– С парнем я потолковал и еще потолкую. Он упрямый, как ишак, но, говорю же, дураком выглядеть не захочет, самолюбие не позволит. На этом и сыграем.
– Психолог хренов, – сказал Папа, сделав ударение на последнее «о».
– А ты думал, – усмехнулся Никита. – И к тому же он в первую голову ко мне должен обратиться. Так что у меня все под контролем. Я б вообще тебе говорить об этом не стал, а то ты последнее время пуганый какой-то, но ты же небось не только от меня новости узнаёшь… – Голощекин сделал паузу, но Папа ничего не сказал. Ну еще бы, не хочет сдавать своих стукачей. – Ведь не только от меня новости узнаёшь? – повторил он, добавив голосу несколько недоверчивую интонацию.
– Из передачи «Время» узнаю, – проворчал Папа, – как и весь советский народ. – Он снова сел и достал еще одну папиросу.
– Ты чего смолишь-то столько? – спросил Голощекин. – Так и свалиться недолго. Поберег бы здоровьишко.
– О своем побеспокойся, – огрызнулся Папа. – Людей мне присмотрел?
– Думаю.
– Некогда думать. У вас там что, все отличники боевой и строевой подготовки? Ангелы с крыльями? Зацепить некого?
Голощекин разозлился. Он действительно пока не мог назвать ни одной конкретной фамилии. В части были так называемые «второгодники» – пьющие, на все махнувшие рукой офицеры, но с ними связываться – себе дороже. Был завгар Шубин, немолодой мужик с вороватыми глазами, подторговывал самопальной водкой, скупая ее у местных. Но торговать вонючим пойлом – это одно, тут много ума не надо, а вот заниматься делом рискованным, требующим ежедневного напряжения мозгов, умения мгновенно сориентироваться в непредвиденной ситуации, – это совсем другое. «Деды» из столбовского взвода? Они капитану обязаны, что называется, по гроб жизни: только благодаря ему история с Васютиным не получила для них никакого продолжения. Но кто из «дедов»? Степочкин слишком простодушен, Умаров и Суютдинов, как люди восточные, чересчур своенравны: чуть что не по ним, глаза – в щелку, ноздри – в стороны. Нет, ненадежно, не знаешь, когда взбрыкнут. Рыжеев – дурак, Жигулин – ни рыба ни мясо… Да и дембель у них скоро, а пока обработаешь, пока натаскаешь…
Логичнее всего было бы перетянуть на свою сторону Братеева. Начать с того, что сержант, сам того не зная, влип в историю по самые свои торчащие лопухами уши. И башка у него варит, и в наблюдательности ему не откажешь. И упрямство его, если направить в нужную сторону, тоже не будет лишним. В другом закавыка. Чем зацепить по-крестьянски расчетливого парня, который, поди, на пятьдесят лет вперед всю свою жизнь представил? Парня, убежденного в том, что любовь со временем становится только крепче? Как объяснить ему, что думать о себе, любимом, о благе своем куда интереснее, чем беспокоиться о благе государства, которое на такого вот Братеева чхать хотело с высокой колокольни? Как привить ему азарт и страсть к риску?
– Чем зацепить? – спросил Голощекин. – Чтобы зацепить, зацепка нужна.
– Ты в слова-то со мной не играй, – неодобрительно сказал Папа. – Балагур. Не может того быть, чтобы у вас одни святые на плацу сапогами топали. Подбери пару-тройку человек, проверь на вшивость. Только осторожно. Ты меня понял?
– Чего ж тут не понять? Не бином Ньютона, – сказал Голощекин, не скрывая раздражения. Он не любил, когда его учили.
Папа это заметил, усмехнулся:
– А ты недовольную рожу-то не корчи. От того, насколько хорошо ты меня понял, очень многое зависит.
– Хочешь дело расширять? – спросил Голощекин.
– Допустим.
– А говорил – пасут тебя, пересидеть, мол, хочешь.
– Обмозговать надо было, – уклончиво ответил Папа.
– Обмозговал?
Папа кивнул:
– Я нашел еще два канала – надежные люди, большие связи. И есть чем этих людей держать. А ты скоро отсюда свалишь. Мне что, все по новой начинать?
Голощекин лихорадочно соображал. Он действительно не собирался сидеть здесь долго, осень – крайний срок. У него было несколько вариантов отхода – и все требовали дополнительной проработки. Он постоянно об этом думал, но, чем больше думал, тем больше склонялся к мысли, что – рано. Над ним пока не каплет, а дополнительные Папины каналы означают, что провернуть можно еще не одно дело.
Одно ясно: он Папе нужен, Папа боится его потерять. Ну еще бы: привык иметь дело со шпаной вроде Бурого и Карлика, а шпана ненадежна: и милиция за ними присматривает, и сами они, если что, сдадут не задумываясь. А кто заподозрит капитана Голощекина, образцового советского офицера? То-то.
– Я пока никуда не собираюсь, – сказал Голощекин. – А если доверять перестал – так и скажи.
Папа не ответил. Он встал и, пройдясь по фанзе, остановился возле окна. Посмотрел на пологий склон, затем повернулся. Лицо его было жестким.
– И все-таки ты меня не понял. Я не одолжение прошу мне сделать, я тебе четко сказал: найди мне человека. Ты, капитан, у себя в армии приказы не обсуждаешь? Ну а у меня своя армия. И мои приказы тоже нечего обсуждать. В этой армии я – маршал, ясно?
Он захлопнул рот, точно капкан, и две жесткие складки залегли вокруг тонких губ. И Голощекин, пожалуй, впервые подумал, какой властью, должно быть, обладает вот этот невысокий, лысоватый человек с рысьими глазами, работающий начальником небольшой автобазы в маленьком городишке, где каждый как на ладони. Какую силу воли надо иметь, чтобы при такой власти ездить на дребезжащей от старости «Победе», жить в крохотной квартирке и вкалывать с утра до ночи на работе ради двадцати рублей премиальных. Какая жажда жизни – не этой, убогой, а той, ради которой все и затевалось.
И хотя Голощекин не переносил, когда с ним разговаривали подобным тоном, он взглянул на Папу с невольным уважением.
– Вот теперь вижу, что понял, – с удовлетворением заметил Папа. – И учти: если б я тебе доверять перестал, по-настоящему перестал, ты бы лишнего дня не прожил. Сам понимаешь, не в домино играем. Я другого боюсь, Никита. Больно ты разогнался. Не умеешь вовремя по тормозам вдарить. Или не умеешь, или не хочешь. А когда тормоза отказывают, это последнее дело. Несет тебя, капитан. Смотри не врежься. Вмажешься – другие за тобой следом полетят. Так что притормози.
Голощекин осклабился.
– Хочешь сказать, мне на заслуженный отдых пора? Чтобы я, значит, преемников сам себе подготовил, а потом тебе на тарелочке принес? Вот, мол, Петрович, знакомься: новое поколение, мною обученное, опыт передал, вахту сдал, молодым везде у нас дорога, старикам везде у нас почет. Так, да?
– Заткнись! – со злостью бросил Папа. – Да, так. И принесешь, и опыт передашь. Я за тебя твою работу делать не собираюсь. Но наводку дать могу. Слушать готов или тебе время нужно, чтоб остыть?
Голощекин вдруг успокоился. А хрен с ним, пусть мелет. Все равно он, Никита, ему сейчас нужен. Потом – разберемся.
Голощекин улыбнулся – широко, добродушно и даже немного виновато.
– Ладно, Петрович, – сказал он. – Давай говори.
– У вас есть такой старший лейтенант Жгут. Алексей Жгут. Кажется, он теперь завклубом.
– Леха? – изумился Голощекин. – А он тут при чем?
– При том, что он мне по многим причинам интересен. Вот с ним и поработай.
Голощекин растерялся. Осведомленность Папы относительно того, кто в гарнизоне заведует клубом, его не удивила. Но вот выбор – Леха Жгут! – просто потряс.
– Ты, часом, ничего не перепутал? – осторожно спросил Никита. – Ты хоть знаешь, кто это такой?
– Хороший офицер, – сказал Папа.
Голощекин расхохотался.
– Хороший офицер?! Подвели тебя стукачи твои, Петрович, ой подвели-и! Да ненадежней Жгута у нас только дворняги брехливые! Да и те хоть лают, если насторожить. А Жгут – раздолбай последний… Ну ты даешь!
