Текст книги "Граница. Таежный роман. Солдаты"

Автор книги: Алексей Зернов

Соавторы: Майя Шаповалова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

Папа подождал, пока Голощекин отсмеется, и произнес тихо, почти вкрадчиво:

– Когда я говорю – хороший офицер, я знаю, о чем говорю. Он для нас – хороший офицер, а не для твоего долбаного командования.

– Да чем я его зацеплю? Пьет в меру. С бабами хихикает только для виду – жену свою обожает. На службу ему плевать – выгонят, так ему ж и лучше. – Голощекин пожал плечами и взглянул на Папу. – Может, ты знаешь, чего я не знаю?

– Играет он.

– Ну и что? И потом, разве это игра? Так, балуется по копейке. С кем у нас играть-то?

– А в городе?

– Ну, во-первых, он в городе не так уж часто бывает, во-вторых, везет ему, собаке. И потом, я Жгута знаю. У него, конечно, деньги в кармане не держатся, но если б он задолжал кому по-крупному, я бы знал.

– Почему?

– Да потому что он ко мне бы первому и прибежал! – усмехнулся Никита.

Папа нехорошо прищурился:

– А ты что же, вроде ростовщика? Всех хрустами ссужаешь?

– Не всех. Но Лехе бы дал, если б попросил.

– Вот и сделай так, чтобы попросил, – сказал Папа. – Пораскинь мозгами. И еще. Жену он, говоришь, обожает? На этом тоже можно сыграть. Жена у него красавица…

– И чего? Отбить? А потом пообещать вернуть? Так сказать, услуга за услугу? Я тебе, Леха, жену отдам, а ты мне отработаешь…

– Кончай веселиться, – оборвал его Папа. – Любимая жена – это его слабое место. И страсть к картишкам. Отсюда к пляши. Хоть вприсядку.

Папа застегнул брезентовую куртку, поднял с пола кепку и шагнул к двери.

– Все, пора мне, – сказал он.

Голощекин встал. Папа поравнялся с ним и, нахлобучивая кепку, произнес:

– У многих, капитан, любимая жена – слабое место.

Голощекин задохнулся.

– Не суйся! – хрипло выдавил он. – Не твое собачье дело!

– Мое, – жестко сказал Папа. – Так что тебе еще со своей мадам разобраться надо.

Голощекин схватил Папу за отвороты куртки и рванул на себя. Тот не сопротивлялся, но глаза его сузились, он моргнул, и Никите вдруг послышался тихий щелчок – будто сработала фотокамера. Голощекин выпустил из пальцев брезент и примирительно похлопал Папу по рукаву:

– Извини, Петрович.

Папа спокойно поправил куртку и поплотнее надвинул кепку.

– Вот потому я и говорил, что боюсь, – сказал он. – Отказывают у тебя тормоза, Никита.

Он вышел из фанзы. Голощекин встал у окна – коренастая фигура в высоких болотных сапогах и брезентухе виднелась у подножия склона. Никита решил немного переждать.

Если б Голощекину было ведомо чувство страха, стоило, пожалуй, испугаться. Тихий щелчок сработавшей фотокамеры, послышавшийся ему, означал одно: Папа этот разговор запомнил. Нехорошо запомнил – как подтверждение своих сомнений. Но Никита не знал, что такое страх. А вот что такое осторожность, знал. Следует впредь быть осторожнее.

Любимая жена – слабое место. Голощекин сжал кулаки. Да, любимая, подлая, предавшая, изменившая – и все равно любимая. Он ничего не мог с собой сделать. Он готов был ее убить, если б не знал, что за это придется отвечать. Он не представлял, как сможет жить с ней дальше, и не представлял, как сможет жить дальше без нее.

Странно, но он ни разу не подумал о том, что в ее чреве может быть его ребенок. Он просто не верил ей, а потому не верил и в такую возможность, хотя она была, маловероятная, практически ничтожная, и все-таки… Но даже если б он заставил себя поверить сейчас, потом он жалел бы об этом.

С Мариной придется расставаться. Не теперь, позже. Ее беременность нужна ему, пока он не решил, надолго ли еще застрянет здесь. Если с Папой не удастся наладить отношения, пусть катится к дьяволу. Голощекин уедет в другое место и там начнет дело сам. И тогда растущий Маринин живот его прикроет. Никита подаст рапорт: так, мол, и так, жена беременная, нуждаюсь в переводе; он нажмет необходимые кнопки, использует все свои связи и без потерь, не вызывая никаких подозрений, уберется отсюда. А уж тогда решит, что делать с Мариной.

Голощекин вновь посмотрел в окно – коренастая фигура в брезентовой куртке мелькнула на вершине холма и пропала. Можно идти. Он оглядел фанзу, носком сапога сгреб в кучку окурки, задвинул их за ящик и вышел.

Вокруг было тихо. Никита направился к частому ельнику, раздвинул колючие лапы – они сомкнулись за ним, отрезая от поляны, на которой стояла фанза.

Значит, Жгут. Голощекин пошел вперед, привычно вслушиваясь в звуки. Леха Жгут, у которого две слабости – карты и любимая жена. Но если у него, Никиты, в сложившейся ситуации жена действительно была слабым местом, то у Жгута – вряд ли. Лешкина Галина не наставляла ему рога с сопливым лейтенантом. Не была брюхата невесть от кого, заставляя своего благоверного исходить злобной ревностью и терзаться неизвестностью. Она целыми днями подтирала детсадовские задницы, а в свободное от работы время варила мужу борщи, дожидаясь его возвращения с губы. Пенелопа доморощенная.

Голощекин не мог представить себе, как можно к ней подступиться. Она его не боялась. Более того, испытывала к нему явную неприязнь, и на семейные посиделки со своими закадычными подружками соглашалась, очевидно, только для того, чтобы не обидеть Марину. Если Голощекин подкатится к ней с недвусмысленным предложением, она просто пошлет его. И дело тут не в его неумении обольстить женщину – Голощекин мог уговорить любую, и неудач на этом поприще не терпел ни разу. Но умение уговорить любую женщину заключается, в частности, в том, чтобы верно и сразу определить, выражаясь по-папиному, слабое место. А у Галины слабое место одно – Жгут.

Так что круг замыкается. Ну еще бы! Муж и жена – одна сатана, два сапога пара и так далее.

Ладно, тогда Жгут. До денег он нежаден – это плохо. Но деньги ему нужны – это хорошо. А кому они не нужны? Вопрос только в том – сколько. Это зависит как от потребностей, так и от элементарного воображения. Если у человека предел мечтаний – кособокая изба в три окна, бутылка по субботам и свиная колбаса по праздникам, тогда, конечно, ничего не попишешь. Но если у него есть хоть капля воображения, из этой капли достаточно легко сделать небольшой, весело журчащий ручеек.

У Жгута воображение есть. И цель у него есть – убраться отсюда, к чертовой матери. Просто так его не комиссуют, даже мечтать незачем. Но можно пообещать. Можно намекнуть на связи в штабе округа, а то и выше. Объяснить, что задаром, разумеется, никто персоной Жгута заниматься не будет, только за интерес. Притом интерес немаленький. На копеечных ставках не разбогатеешь, значит, надо подсуетиться в каком-нибудь другом деле.

И, пока он будет думать, прямо сразу же, по горячему, начинать ковать. Жена у тебя красивая баба, молодая, разве ей здесь место? Она на тебя не надышится, а что ты ей взамен? Казенную квартиру, швейную машину? Да разве ж это все, чего она достойна? Ну посуди: ей, молодой, красивой, в самострок одеваться, в отпуск который год на Амур ездить с удочкой? А ведь ты, Лешка, мог бы ей царскую жизнь обеспечить! Как? Ну если очень хочешь, научу…

Можно еще и на пафосе сыграть. Ты, Леш, армию любишь? А чего так? Армия – вещь нужная, она государство наше защищает. Родное наше государство, богатое хлебами к талантами. Вот у тебя, Леш, талант. Тебе бы артистом, на сцену, а ты на губе сидишь. Получается, не думает о тебе государство. Ну так ты сам о себе подумай. На фига тебе так трепетно относиться к законам, этим государством, которое тебя не ценит, придуманным? А чего я сам-то? А я, Леш, работу свою люблю. Я армию люблю. И твоих талантов у меня нет. Так что мне просто деваться некуда…

Можно даже немного на жалость подавить, в откровенность удариться. Видишь, чего у нас с Маринкой происходит? А все почему? Потому что я ей не дал того, чего она достойна. И она во мне, видать, разочаровалась. А Столбов – молодой, перспективный, дядька ему пропасть не даст, двинет дальше по службе, не успеешь оглянуться – Ванька наш в полковники выбьется, потом – в генералы… Береги жену, Леша, цени ее. Женщины любят, когда их ценят. Вслушайся. Слово «цена» слышишь?..

Жгут не такой дурак, каким многие его считают. И как только Никита начнет ходить вокруг да около, он быстро сообразит, что его втягивают в некую, скажем так, авантюру. Это и хорошо, и плохо. Он человек увлекающийся, авантюра для него – средство удовлетворить свою страсть к азарту. Плюс. Но, как всякий увлекающийся человек, он не может вовремя остановиться. Нет у него тех самых тормозов, про которые говорил Папа. Но у Голощекина силен инстинкт самосохранения, а у Жгута – нет. Минус. Для дела – минус.

Голощекин чуть свернул в сторону, обогнув суковатый поваленный ствол, преградивший дорогу. Остановился и пнул ствол сапогом.

Нет, тут с наскоку нельзя. Тут требуется расчет, чтобы ни один ход противника не стал неожиданностью. Папа подождет. В конце концов, это в его же интересах. А пока можно попробовать прощупать Жгута.

Никита усмехнулся. Или пощупать его жену.

Жгута он нашел в клубе. Алексей сидел за столом и, обхватив голову руками, думал. Напряженная работа мысли явственно отражалась у него на лице: взгляд был хмур, брови сведены к переносице, и глубокая морщина прорезала лоб.

Голощекин вошел не постучавшись – Жгут поднял глаза, но позы не изменил. Никита хмыкнул.

– Леш, знаешь анекдот? Студенту-медику профессор на экзамене показывает мозг и просит определить, кому он принадлежал: пол, возраст, профессия и так далее. Студент смотрит и говорит: «Это был мужчина средних лет, военный». Профессор спрашивает: «Почему вы решили, что военный?» Студент: «Потому что всего одна извилина». Профессор берет зачетку и ставит ему «хорошо». «А почему не «отлично»? Разве я неправильно ответил?» – «Не совсем. Это, батенька, не извилина, а след от фуражки»… Это я к тому, Леш, что у тебя на лбу не то извилина проступила, не то след от фуражки отпечатался.

– Вот чего на нашу армию клевещут? – мрачно спросил Жгут, но морщина разгладилась.

– Враги клевещут, – весело отозвался Голощекин. – В ЦРУ анекдоты сочиняют про доблестные наши войска… Ты чего страдал-то?

Алексей вздохнул:

– Вот скажи, Никит, почему на меня все валится, а? Ладно, я не самый образцовый офицер, не спорю. Но за что мне такое наказание? Одно к одному лепится и лепится… Борзов пригрозил в отпуск здесь оставить, я потом и кровью весь клуб полил, вечер этот устраивал, мир-труд-май, думал – искупил вину, Галку порадую. Борзов лично спасибо сказал…

– Ну? И что не так?

– А теперь Сердюк мне программу концерта для подшефной школы не утверждает. А Борзов сказал: замполит не утвердит – буду считать, что работа не сделана. То есть все равно отпуск к черту летит… – Жгут со злостью смахнул со стола красную, с золотым тиснением книжку – материалы съезда. – Чтоб этим пионерам пусто было! Чтоб их вот так, как меня, без каникул оставили!

– А что Сердюку не нравится?

– Все ему не нравится. Рожа моя ему не нравится.

Голощекин фыркнул:

– Ну, главное, чтобы твоя рожа твоей жене нравилась.

– Это верно. Только, боюсь, когда она поймет, что мы в отпуск точно на море не попадем, ей моя рожа тоже разонравится.

– Переживаешь?

– А то. Ты б не переживал, если б своей жене разонравился? – Жгут вдруг понял, что сморозил глупость, и от замешательства тут же сморозил еще одну: – Извини, Никита, вырвалось как-то.

Голощекин стерпел. Растянув губы в улыбку, он ответил как можно спокойнее:

– И я бы переживал, Леха. И переживаю.

У Жгута хватило ума деликатно промолчать.

Никита зацепил ногой стул, подтащил его поближе к столу и уселся. Сняв фуражку, пригладил волосы, вложив в этот жест по максимуму – усталость, горечь, безнадежность. Исподлобья быстро взглянул на Алексея – тот смотрел с сочувствием, даже с жалостью.

– Вот такие дела, Леша, – печально произнес Голощекин. – Ну ничего, мы справимся. С кем не бывает. Хотя, если честно, я был уверен, что с нами такого никогда не случится. Люблю я ее, Лешка. Понимаешь?

Жгут кивнул.

– И ведь знаю, что сам во всем виноват. – Никита прерывисто вздохнул. – Береги жену, Леша. Не огорчай ее. Хочешь, я с Борзовым поговорю? Давай-давай, он мужик отходчивый и к тебе, по-моему, нормально относится… А могу с Сердюком поговорить. Подумаешь, концерт для школьников! А тут семья из-за этого концерта рухнуть может. Ты куда Галю отвезти хотел – на юг? Дикарем поедете? Хочешь, путевку вам устрою? У меня люди знакомые есть в санаторно-курортном управлении. Дороговато, конечно, выйдет, зато так отдохнете – сто лет вспоминать будете… А если денег не хватит, так ты не тушуйся, скажи. Я одолжу. Я, Леш, скопил малость, думал тоже с Маринкой куда-нибудь махнуть, а оно вон как получилось.

Глаза у Жгута загорелись – это Никита заметил сразу и теперь ждал, как пойдет разговор.

– Так, может, вам правда уехать куда-нибудь? – осторожно спросил Жгут. – Говорят, перемена места в таких ситуациях благотворно влияет на… – Он увидел, что Голощекин качает головой, и смущенно умолк. Выждав немного из вежливости, сказал: – Ну поговори с Борзовым. И насчет путевок поговори. Денег у меня хватит, я заначил.

Алексей явно повеселел. Сочувствие другу, который грустил по поводу семейных сложностей, легко уступило место размышлениям о способе решения собственных проблем.

– Сегодня и поговорю, – пообещал Голощекин. – Ты когда собирался – в августе?

– Да мне все равно, – пожат плечами Жгут. – Главное, чтоб море еще теплое было. Никит, спасибо тебе, век не забуду.

– Услуга за услугу, идет?

– Да хоть две. А что нужно?

– Скажи своей Галине, что я за вас обоих просить буду. А то она, похоже, меня монстром каким-то считает. Из-за Маринки, наверное.

– Да брось ты, Никита! – беспечно воскликнул Жгут. – Ну она, конечно, за Марину переживает – подруга все-таки… Нет, я скажу, скажу обязательно.

– Ладно. – Голощекин встал. – У тебя точно денег хватит?

– Да хватит. Ну а не хватит, я найду способ пополнить, так сказать, закрома родины.

– Может, меня научишь?

– Тебя? – удивленно спросил Жгут. – А тебе-то зачем? То есть я хотел сказать, ты вроде и так не бедствуешь.

– Не бедствую, – согласился Голощекин. – Но ты мне покажи дурака, которому бы лишние деньги помешали.

Жгут ухмыльнулся.

– Насчет дурака не знаю, а вот дурищу могу. Галка моя, например.

– Что, ей деньги не нужны? Не верь, Лешка. Бабам всегда деньги нужны – на шмотки, на цацки всякие, на чулочки-лифчики…

– Так и я говорю, – обрадованно согласился Жгут. – А она: мне ничего не надо, не играй, ты когда-нибудь влетишь на кругленькую сумму… – Он махнул рукой и пожаловался: – Однажды такую кучу денег спалила!

– Как – спалила?

– Натурально. Спичку поднесла – и новый холодильник коту под хвост. Миллионерша сумасшедшая.

Голощекин пожевал губами, будто что-то прикидывая, сказал задумчиво:

– Мне тут работенку одну подкинули. Сам не справлюсь, помощник нужен. Ты как?

– Как пионер. Готов к труду и обороне. К труду даже больше. А что за работа?

– Потом поговорим. – Голощекин открыл дверь, сказал, обернувшись: – Галине привет.

Он прошел по коридору и, оказавшись на улице, бодро зашагал к штабу.

Папа не ошибся – у Жгута действительно было два слабых места.

ГЛАВА 17

По извилистой лесной дороге ехал старый автобус, и тени кедров весело скакали по его облупленным бортам.

В автобусе ехал 5 «Б». Ольга Петровна Чижова с удовлетворением смотрела на новенькие красные пилотки, тщательно отглаженные галстуки, накрахмаленные рубашки.

– Споем, ребята? – предложила Ольга и начала первой: – Здравствуй, милая картошка…

– …тошка-тошка, – вразнобой подхватили высокие голоса.

Накануне Ольгу вызвала к себе баба Шура. Как раз заканчивалась последняя репетиция – Коньков и Сарычев, исполняя акробатический этюд, что-то не рассчитали и рухнули, с грохотом повалив парту. Хорошо, головы не расшибли. Ольга отправила всех по домам и уже собиралась уйти сама, но в коридоре ее поймала директриса и пригласила пройти к ней в кабинет.

Ольга шла следом, глядя, как баба Шура идет вперевалку, с трудом переставляя короткие, оплывшие в щиколотках ноги в грубых, почти мужских ботинках, и думала о том, что, если та начнет возникать, она, Ольга, просто откажется ехать. Хотя как откажется? А ребята? Она не может их обмануть. Значит, будем выкручиваться.

Зайдя в кабинет, баба Щура уселась за свой стол и жестом предложила сесть Ольге.

– Ну что, Ольга Петровна, готовитесь? – спросила она. – Стишки разучиваете, живые пирамиды строите?

Рита накапала, подумала Ольга. Ну что за характер! И ведь не со зла, а чтобы уберечь подругу от неприятностей. Медвежья услуга.

– Готовимся, Александра Ивановна, – ответила она. – Ребята очень ждут этой поездки. И хотят приехать к пограничникам, что называется, не с пустыми руками.

Директриса усмехнулась:

– А чего посоветоваться не зашла? Думала, я не разрешу? – Она взяла из лежавшей на столе пачки «Беломора» папиросу и, чиркнув спичкой, закурила. Подержала спичку на весу, пока та не догорела, и бросила ее в пепельницу. – Ты домой собираешься? – неожиданно спросила она. – Я имею в виду, к себе домой, насовсем? По распределению ты свое уже отработала.

У Ольги неприятно защекотало в кончиках пальцев. Не хватало еще, чтобы ее вытурили, уволив задним числом, прямо накануне поездки, за месяц до конца учебного года.

– Я к тому спрашиваю, – продолжала баба Шура, – что, если ты пока никуда не собираешься, надо бы вместе работать, а не партизанщиной заниматься. Чего молчишь?

– Я не молчу, – пролепетала Ольга, – я слушаю.

– Ну слушай-слушай. Я Степану Ильичу позвонила – там готовятся вас встретить по полной программе: концерт, чай, детям подарки закупили. Ну само собой, все покажут, обо всем расскажут… – Баба Шура пристально посмотрела на Ольгу: – Не подведите. Я завхозу сказала – он новые пилотки закупил, зайди к нему возьми. – Она воткнула окурок в пепельницу. – Иди. Как вернетесь – позвони мне домой. – Баба Шура выдрала из перекидного календаря листок и написала номер. – И в следующий раз приходи. Может, я тоже чего посоветую.

Ольга встала, чувствуя, как горят у нее щеки.

– Стихи какие будете читать? – спросила директриса. – Пушкина небось? «Мороз и солнце – день чудесный»?

– Хотели, – призналась Ольга. – Но… Я подумала… Мы решили выучить отрывок из «Реквиема» Роберта Рождественского, – выпалила она. – Александра Ивановна, почему у нас в библиотеке нет ни одного сборника современных поэтов? А в городской – все на руках. Я еле в журнале нашла.

– У меня бы спросила, я б принесла, – буркнула директриса и, наткнувшись на недоверчивый Ольгин взгляд, усмехнулась: – А ты, конечно, думала, баба Шура ничего, кроме инструкций, не читает? Я, Ольга Петровна, порядок люблю. И не люблю самодеятельности – в плохом смысле слова. У меня, извини, опыт все-таки кое-какой имеется. И в мои обязанности входит в том числе и вас, молодых, прикрывать в случае чего. Так что я инструкции почитаю, как мать родную. Потому что мать плохого не посоветует, а посоветует – пусть себя и виноватит. Борзову привет передавай – от меня лично и от всего нашего коллектива.

Ольга вышла из кабинета и помчалась, нет, полетела к завхозу за новыми пилотками. Настроение у нее было отличным.

Ребята старались не зря. Новые пилотки, отглаженные галстуки и накрахмаленные рубашки заставили их подтянуться, и даже в автобус они садились не гуртом, толкаясь и отпихивая друг друга, а степенно, будто сознавая торжественность предстоящего мероприятия.

Автобус был старым, тряским, а Ольга к тому же сидела прямо над колесом, и, когда свернули на грунтовку, ей стало казаться, что ее тело принимает в работе машины самое непосредственное участие.

Она бережно держала на коленях большую сумку, из которой одуряюще пахло сдобой – девчонки, под чутким руководством одной из мам, испекли здоровенный каравай, украшенный вылепленными из теста колосьями. В другой сумке, которую приходилось удерживать, зажав ногами, лежала папка с рисунками, поздравительный адрес от имени школы и личный Ольгин фотоаппарат «Зенит» – ребята хотели сфотографироваться с пограничниками. Ольга уже сделала несколько кадров – возле автобуса, перед посадкой.

Песня про картошку закончилась, и класс, не дожидаясь Ольгиной команды, весело начал другую, схожую по тематике: «картошка-тошка-тошка» сменилась на «Антошка, Антошка, иди копать картошку».

Какие они еще маленькие, вдруг подумала Ольга. Они еще любят мультики, девчонки в куклы играют, мальчишки – в войну. А Ольга от них требует четкости мыслей и индивидуальности суждений… И правильно требует. Чем быстрее они начнут – не взрослеть, нет, но осознавать, что жизнь – это не только игра, что в ней кроме кукол и мультиков должна быть ответственность за свои слова, тем легче им будет потом…

Шофер Колесников вел автобус аккуратно и, хотя проехать по этой дороге мог с закрытыми глазами, не гнал, понимая, что везет самый ценный груз – детей.

– А можно мне возле водителя постоять? – спросил мальчишеский голос, когда закончилась очередная песня.

– Нельзя, Максим. Ты будешь мешать, – ответила учительница. – Сядь на место.

– Да пусть постоит, – разрешил Колесников. – Только тихо.

За плечом немедленно возник худенький парнишка. Колесников скосил глаза – мальчик с восхищением смотрел на приборную панель, на баранку, оплетенную черной кожей.

– Я тоже хочу! – выкрикнул кто-то.

– А можно мне порулить? – спросил мальчик.

– Нет, брат, – усмехнулся Колесников, – нельзя. В другой раз. Сам понимаешь, не мешки с картошкой везем.

Парнишка казался немного разочарованным, но продолжал стоять, по-прежнему с восхищением глядя то на убегающую под колеса автобуса дорогу, то на баранку. Его оттеснил другой:

– Хватит, ты уже постоял, теперь моя очередь!

– Так, – беспокойно прикрикнула Ольга, – всем сесть на место!

Парнишки с неохотой подчинились. Колесников подумал, что училка, пожалуй, больно строга, – конечно, ребятишкам интересно, особенно мальчикам. Он на секунду отвлекся от дороги и крикнул, стараясь перекрыть рев мотора:

– Ребята, хотите завтра поучимся водить?

Восторженный рев перекрыл и шум мотора, и еще какой-то неясный звук. Колесников не сразу уловил этот звук. Взглянул на дорогу и обомлел – прямо на него мчался на бешеной скорости мотоцикл с одним седоком. Колесников рванул баранку, пытаясь избежать столкновения, но и мотоцикл вильнул в сторону. Раздался скрежет металла, мотоциклиста выбило из седла – он пролетел метров двадцать и упал прямо на поросший папоротником пригорок. Автобус занесло, он попал правыми колесами в глубокую колею, накренился и перевернулся. Посыпались стекла, отвратительно запахло горелой резиной и бензином.

Двери оказались внизу. Днище начинало разгораться.

Взвод под командованием Братеева шел по лесу, совершая обычный обход. Грохот, раздавшийся со стороны дороги, заставил сержанта остановиться. Он повернулся и посмотрел на идущего позади Умарова:

– Слышал?

Умаров кивнул.

– На дороге что-то, – сказал он.

– За мной! – скомандовал Братеев.

Ломая ветки, они прорывались сквозь лес. Бежать далеко им не пришлось. Сперва они увидели лежавшую на траве фигуру с неестественно вывернутыми руками. Искореженный мотоцикл валялся в стороне. Но самое ужасное было не это. На обочине дороги лежал перевернутый «ПАЗ» – днище его полыхало, распространяя едкую бензиновую вонь.

– Сейчас рванет, – испуганно воскликнул Степочкин.

– Наблюдательный, – процедил Братеев. – А то мы не видим. Елки-палки! – Он хлопнул себя по колену. – Там дети!

Он рванул с места и помчался к автобусу. За ним, не дожидаясь команды, побежали остальные.

Сержант вскарабкался наверх, и сердце его, и без того стучавшее молотом, заколотилось еще быстрее. За чудом уцелевшими стеклами они увидели, словно в чудовищном аквариуме, искаженные ужасом детские лица. Голосов не было слышно – они сливались в общий жуткий плач, похожий на вой. Молодая женщина, наверное учительница, с окровавленным лицом, на котором горели безумные глаза, тщетно пыталась дотянуться до окна.

– Делай как я! – рявкнул Братеев и, склонившись над окном, стал стучать в стекло, привлекая внимание женщины.

Она наконец опомнилась, умоляюще посмотрела на сержанта. Тот прикрыл лицо руками, показав: вот так надо делать, чтобы не пораниться осколками. Женщина таращилась на него, и глаза ее вновь стали безумными от страха.

– Уйдите от стекол! Порежетесь! – заорал Умаров, не зная наверняка, слышат его в салоне или нет. – Уходите! – Он замахал руками.

Словно исполняя какой-то дикий ритуальный танец, солдаты махали руками, закрывали и открывали ладонями лица, пытаясь объяснить. Наконец до учительницы дошло. Она поспешно кивнула и, обратившись к детям, заговорила, сперва прикрывая лицо руками, а затем отчаянно жестикулируя.

Дети начали перебираться на другую сторону, забились между сиденьями, закрыли лица – кое-кто даже отвернулся. Убедившись, что они более или менее защитились, Братеев размахнулся и вышиб прикладом окно. Оно треснуло, но не разбилось, а стало крошиться. Братеев долбанул еще раз, и огромные смертоносные осколки полетели вниз.

Солдаты колотили прикладами по окнам, освобождая проемы от осколков. Плач становился все громче, беспомощный, жалобный плач.

Дым густел, языки пламени плясали на днище автобуса, выскакивая и прячась.

– Товарищ сержант! – закричал Жигулин. – Надо огонь тушить! Рванет сейчас!

– А что ты от меня хочешь?! – разозлился Братеев. – Детей надо быстрее вытаскивать!

Он и Умаров сквозь оконный проем запрыгнули в салон «ПАЗа» и по очереди стали передавать детей наверх, Рыжееву, Степочкину и Жигулину. Те ссаживали их вниз, на протянутые руки остальных солдат.

Детей вытащили быстро. Оказавшись на приличном расстоянии от чадящей ловушки, они немного успокоились и теперь, раскрыв рты, смотрели, как вытаскивают их учительницу.

Братеев протянул Ольге руку. Она уцепилась за него, но вдруг обмякла. Глаза ее закатились, и она упала между сиденьями.

– В обморок хлопнулась, – сказал Умаров. – Давай так тащить.

Они приподняли Ольгу и почти на весу поволокли ее к другой стороне, к спасительным окнам. Под ногами с ужасающим звуком крошилось стекло. Обливаясь потом, который жег глаза, Братеев подхватил Ольгу на руки, но она обвисла, словно тряпичная кукла.

– Держи ее за ноги! – заорал сержант Умарову.

Тот вцепился в Ольгины ноги, обдирая пальцы об острые каблуки, Братеев перехватил ее и подтолкнул вверх, к окну. Там ее принял свесившийся вниз Рыжеев – подхватив Ольгу под мышки, он рванул ее на себя и выволок сквозь оконный проем на крышу. Вместе с Жигулиным они передали ее на руки стоявшим на земле солдатам, и те потащили обмякшее тело к спасительному лесу, туда, где, икая и всхлипывая, стояли Ольгины ученики.

Братеев метнулся к водителю – тот лежал на боку. Лицо его было залито кровью, в волосах застряли осколки стекла.

– Жив? – спросил Умаров.

Братеев пытался нащупать на шее водителя пульс, но руки у сержанта дрожали от напряжения.

– Потом разберемся, – решил он. – Помогай!

Вдвоем с Умаровым они вытащили шофера в салон и почти так же, как до того учительницу, переправили наверх. Затем выбрались сами и, спрыгнув на землю, помчались к лесу.

И в этот момент огромный оранжевый шлейф взметнулся к небу, охватил автобус, и чудовищный взрыв сотряс воздух. Взрывной волной подхватило остатки мотоцикла, отбросило в сторону, будто пустую консервную банку.

Дети завороженно смотрели на пылающий автобус. Ольга застонала и, открыв глаза, непонимающе огляделась. Пришла в себя окончательно и, тут же вспомнив все, закрыла лицо руками. Алена Скворцова подошла к ней, погладила по голове, будто маленькую, и Ольга, всхлипнув, схватила ее, прижала к себе, уткнулась в худенькое детское плечо.

Братеев устало опустился на траву, спросил одного из солдат:

– Раненые среди детей есть?

– Нет, товарищ сержант. Только напутанные все очень.

Братеев достал рацию.

– Центральный! Центральный! Авария на двенадцатом километре! Автобус с детьми перевернулся. Среди детей пострадавших нет, но шофер серьезно ранен. – Он выслушал в ответ хриплое карканье. – Сейчас подъедут, – сказал он остальным.

Огонь уже вовсю исполнял свой дикий танец, выбрасывая всполохи жаркого оранжевого света; он плевался тысячами искр, кривлялся и показывал длинные желтые языки.

– Все подарки наши сгорели, – вдруг произнесла одна из девочек. – И каравай тоже. – Она как-то не по-детски вздохнула.

– Вот так, дети, – наставительно сказал Рыжеев. – Вот что бывает, когда играешь со спичками.

Ольга улыбнулась, но улыбка эта больше напоминала судорогу. Она понимала, что самое страшное позади, что все дети целы и что они очень скоро, даже раньше, чем заживут царапины, будут рассказывать об этом кошмарном происшествии с горящими от возбуждения глазами. Но все равно Ольга не могла успокоиться. Она винила в случившемся себя – недосмотрела, позволила мальчишкам отвлечь водителя от дороги.

– Что с шофером? – спросила Ольга, обращаясь к Братееву.

Тот пожал плечами:

– Вроде жив. А вот мотоциклист – вряд ли. Сейчас «скорая» подъедет.

И тут же, словно по его команде, на дороге с одной стороны показались идущие друг за другом две машины «скорой», а с другой – гарнизонный автобус. Врач, немолодой усатый дядька, быстро осмотрел детей, позвал медсестру – та принесла медицинский чемоданчик, обработала ссадины и порезы зеленкой, большие забинтовала, мелкие заклеила пластырем. Промыла Ольге лицо перекисью, намазала какой-то вонючей клейкой жидкостью рассеченную бровь. Солдаты вытащили из машин носилки, погрузили шофера и мотоциклиста. «Скорые» уехали.

Ольга подошла к Братееву.

– Собирайте детей, – сказал он, – мы сейчас отправим вас обратно в город.

Ольга посмотрела на его погоны – звездочек не было, только лычки, но Ольга в знаках отличия вообще не разбиралась, потому обратилась наобум:

– Товарищ майор, а можно мы все-таки поедем к вам? Ребята так ждали, так готовились…

Братеев, произведенный этой славной девушкой в майоры, улыбнулся, сказал как можно мягче:

– Это не я решаю.

– А кто?

Братеев пожал плечами:

– Если хотите, я могу связаться с полковником Борзовым. Вы уверены, что дети в состоянии ехать сейчас в гарнизон?

Ольга оглянулась на своих учеников – они стояли притихшие, внимательно прислушиваясь к разговору.

– Ребята, поднимите руки, кто хочет вернуться домой, – произнесла она громко. – Автобус ждет.

Никто руку не поднял.

– Видите? – сказала Ольга.

Братеев связался по рации с дежурным, попросил разыскать Борзова. Выслушал ответ, повернулся к Ольге:

– Полковник вас ждет. И еще просили узнать, что сказать родителям детей. Об аварии в городе скоро станет известно, и они будут волноваться.

– Скажите, что все живы и здоровы.

Братеев вновь включил рацию. Ольга подо шла к ребятам.