Текст книги "Меткий стрелок. Том IV (СИ)"

Автор книги: Алексей Вязовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

Однако, после сеанса, во время общения в нашем «клубе», где гости неформально беседовали за бокалом шампанского, Адер Клеман внезапно разговорился. Видимо, ударил алкоголь на голодный желудок. Он начал жаловаться на плохое отношение французского правительства к изобретателям, на бюрократию, на отсутствие финансирования. И в пылу этой эмоциональной тирады обмолвился насчет трудностей с финансированием его летательного аппарата «Авион».

Я, потягивая шампанское, чуть не поперхнулся. «Авион»⁈ Я думал, что до полета братьев Райт еще несколько лет, а тут, оказывается, есть готовый самолет! И уже даже модель Номер 3! То есть были модели один и два. Я должен был увидеть первый самолет!

Глава 15

На следующий день, едва рассвело, мы уже ехали в его мастерскую. Она располагалась за городом, на окраине Парижа, в небольшом, неприметном ангаре, построенном из дерева и гофрированного железа. Внутри царил полумрак, воздух был пропитан запахом дерева, металла и машинного масла. Повсюду лежали инструменты, чертежи, обрезки ткани и деревянные детали. Стояло несколько станков. И посреди этого хаоса, словно огромное, спящее насекомое, возвышался «Авион III».

Летательный аппарат был похож на огромную летучую мышь из полотна и древесины. Его размах крыла, как и сказал Клеман, составлял двенадцать метров, и он, казалось, полностью заполнял собой пространство ангара. Крылья были изогнуты, словно у птицы, и покрыты туго натянутым полотном, окрашенным в темный, землистый цвет. Каркас, изящный и легкий, был выполнен из тонких деревянных реек, соединенных металлическими креплениями. В центральной части, между крыльями, располагалась небольшая открытая кабина, где, судя по всему, должен был сидеть пилот. Клеман сразу перескочил схему биплана и построил моноплан!

Авион был оборудован двумя пропеллерами с четырьмя лопастями. Каждый из них, как мне объяснил Клеман, был оснащён паровым двигателем мощностью тридцать лошадиных сил. Я заглянул внутрь посмотреть устройство. Двигатели, массивные и тяжелые, с блестящими медными трубками и манометрами, выглядели впечатляюще, но, как я сразу понял, были главной проблемой.

– Я пытался летать на нем «подскоками», – произнес Клеман, его голос был полон горечи, – но не очень успешно. Двигатели развивали слишком мало тяги. Они слишком тяжелы для машины.

Теперь было понятно. Нет тяги – нет полета. Нет полета – нет финансирования. Надо облегчать вес. Оставить один пропеллер в носу, добавить закрылки.

– В правительстве сказали, что это бесперспективно – пожал плечами инженер.

Я обошел «Авион III» кругом, внимательно осматривая каждую деталь. Попросил завести мотор. Даже визуально, без приборов было видно, что винты медленно вращаются. Посидел в кабине. Она была примитивна, высотомер был, датчика скорости, оборотов двигателя не было. Управление – тоже мрак. Тормоз ручной, а не ножной, штурвала нет – только ручка. Плюс всего два режима у двигателей – включил, выключил. Нет, «такой хоккей – нам не нужен». Тут разбиться – легче, чем взлететь.

Я вылез из кабины, в голове у меня уже рождались новые идеи.

– Месье Клеман, – произнес я, поворачиваясь к нему, – эта машина – настоящее чудо. Но у нее есть несколько существенных недостатков.

Адер удивленно поднял бровь.

– Какие же?

– Во-первых, паровые двигатели, – начал я, указывая на массивные агрегаты. – Они слишком тяжелы, слишком громоздки и дают слишком мало мощности. Их нужно заменить на бензиновые. Те же двигатели внутреннего сгорания, что мы используем в автомобилях. Они будут легче, мощнее, эффективнее. Я думаю, что взлететь можно и на одном пропеллере.

Клеман слушал меня с нарастающим интересом.

– Во-вторых, – продолжил я, – отсутствие нормального хвоста. Это критически важно для маневренности и стабильности в полете. Мы можем использовать управляемые поверхности на задней кромке крыльев – закрылки – для увеличения подъемной силы и управления. А хвост… нужен полноценный хвост, с подвижными горизонтальными и вертикальными элементами.

Я сделал паузу, затем добавил:

– Мистер Форд в Детройте – уже начал строить двигательный завод бензиновых двигателей. Я там являюсь совладельцем. Если свяжетесь с ним и его инженерами – думаю там помогут сделать специальный мотор для… четвертого Авиона.

В глазах Адера Клемана читался шок, смешанный с восхищением. Он смотрел на меня, словно на провидца, который только что открыл ему будущее.

– Ну откуда⁈

– Что откуда?

– Сведения про хвост и закрылки? О бензиновом двигателе я думал, но он быстро засоряется и глохнет.

– Нужно специальный керосин высокой очистки – я проигнорировал его вопрос, откуда я узнал схему самолета. И надо отвлечь его от ненужных вопросов.

– Месье Клеман, – произнес я, глядя ему прямо в глаза. – Готовы ли вы пустить меня в акционеры нового предприятия, если я открою финансирование? С вас патенты на устройство летательного аппарата – давайте называть его самолетом – с меня деньги. Честно? Готов вложить пару сотен тысяч франков. Этого хватит на опытный завод. Но надо будет построить аэротрубу.

Адер вытер пот со лба, покачал головой:

– Мистер Уэнхем построил такую трубу в Британии несколько лет назад, я читал его работы насчет аэродинамики…

– Многие ошибки конструирования проще обнаружить еще на земле. Вы согласны?

Инженер кивнул, задумался.

В его глазах я видел не просто колебания, а ожесточенную борьбу между многолетним скептицизмом и невероятным, почти сказочным обещанием. «Авион III», этот огромный, неповоротливый монстр из полотна и дерева, был его детищем, плодом всей его жизни, и любая переделка, любое изменение были для него почти святотатством. Но мои предложения, открывали перед ним совершенно иной путь – путь к настоящему полету, к славе, к признанию. Он, как истинный изобретатель, жаждал этого больше, чем денег. Идея моноплана, управляемых закрылков, легкого и мощного бензинового двигателя – все это, несомненно, звучало для него как музыка, но музыка, которую еще предстояло отрепетировать и сыграть. Клеман понимал, что я предлагаю ему не просто финансирование, а революцию, к которой он, возможно, был не готов. Ему требовалось время, чтобы переварить услышанное, чтобы взвесить все «за» и «против», чтобы представить себе этот новый мир, который мог открыться ему. Уверен, его супруга, мадам Клеман, которая была очарована Калебом, окажет на него должное влияние – в первую очередь объяснит ему откуда у меня подобные знания. Она была из числа тех впечатлительных натур, кто с жадностью хватался за любую мистическую идею, видя в ней подтверждение своих тайных надежд. А Менелик произвел на нее, несмотря на рядовой сеанс, сильное впечатление. Она, несомненно, будет уговаривать мужа согласиться, видя в моем предложении не просто деловую сделку, а некий знак судьбы. Так или иначе, я дал инженеру несколько дней на размышление, а сам продолжил заниматься организационными вопросами.

Следующие несколько недель пролетели в вихре событий, и к первой декаде сентября стало очевидно – наша афера с Менеликом Светлым достигла своего апогея. Париж, до этого лишь шептавший о необыкновенном африканском провидце, теперь буквально гудел. О нас писали все сколько-нибудь значимые газеты и журналы, от серьезных «Ле Фигаро» и «Ле Тан» до желтых бульварных листков, каждый из которых наперебой публиковал новые, все более невероятные истории о чудесном медиуме. Наши репортеры, которым я платил немалые деньги, работали без устали, создавая эффект постоянно нарастающего ажиотажа. Их статьи, наполненные броскими заголовками и псевдонаучными рассуждениями, подкрепленные фотографиями Калеба в его индиговом балахоне, были повсюду.

Возле особняка на площади Вандом круглосуточно толпился народ. Парижане, жаждущие чуда, страждущие утешения или просто любопытные, стояли длинными очередями, надеясь попасть на сеанс. Полицейские патрули лишь усиливали таинственность и эксклюзивность происходящего, превращая каждый визит в особняк в настоящее событие. В нашем импровизированном «клубе», где по вторникам и пятницам собирались сливки французского общества, я уже принимал министров правительства, прокурора Парижа с супругой, армейских генералов в полной форме, известных писателей и художников. Все они жаждали прикоснуться к тайне, услышать «голоса» умерших, получить ответы на свои сокровенные вопросы. План светских визитов был расписан на весь месяц вперед, и я, порой, чувствовал себя не банкиром, а ловким жонглером, удерживающим в воздухе десятки шаров одновременно.

Седьмого сентября, когда Париж был буквально объят «менеликоманией», в нашу обитель прибыл новый, весьма необычный гость – сам Артур Конан Дойл. Великий писатель, чье имя было известно всему миру благодаря его гениальному сыщику Шерлоку Холмсу, приехал в Париж специально, чтобы встретиться с Менеликом. Я знал, что Конан Дойл, несмотря на свой рациональный ум, питал глубокий интерес к спиритизму и оккультизму, верил в мир духов и активно участвовал в сеансах. Его приезд был для нас настоящим подарком – лучшей рекламы и придумать было невозможно.

Я встретил его в гостиной, где уже горел камин, отбрасывая на стены причудливые тени. Конан Дойл был высоким, широкоплечим мужчиной, с массивным лицом и аккуратно подстриженными усами. Писатель носил массивные очки, сразу попросил пепельницу – писатель много курил.

– Весьма рад нашей встречи, граф! – писатель говорил по-английски с явным ирландским акцентом. Будто в рот каши набрал.

– Можно просто Итон. Я недавно был пожалован титулом, еще не привык.

Дойль напоминал мне старого, мудрого медведя, который, несмотря на свою внешнюю неповоротливость, обладал острым умом. Даже странно, что он так подсел на спиритизм, что сорвался из Англии во Францию.

– Благодарю вас за возможность этой встречи. – произнес писатель. – Я и сам много лет уже провожу сеансы, думаю мой интерес к вашему необыкновенному другу понятен.

– Большая честь принимать вас в нашем доме. Подпишите мне Знак четверых?

Я протянул писателю книжку про Шерлока Холмса, пока Конан Дойль ставил автограф, коротко рассказал о новом молодом авторе из Штатов – Джеке Лондоне.

– Да, да, слышал о нем – покивал англичанин – Юконские рассказы отложил почитать, все никак не дойдут руки. Кажется и вы там фигурируете?

Писатель проницательно на меня посмотрел.

– Помог слегка на старте Джеку

– Что же… Прочитаю и если понравится – порекомендую своему издателю.

Я не стал дальше терять времени на светские любезности. Раз Конан Дойл приехал, значит, его нужно было использовать максимально эффективно.

Не откладывая дело в долгий ящик, в тот же вечер провели сеанс с Менеликом. Калеб, как всегда, был на высоте. Он издавал гортанные звуки, закатывал глаза, его тело подрагивало, словно от прикосновения невидимых сил. Я переводил его слова, стараясь придать им максимально мистический, расплывчатый смысл. Вызывали дух Наполеона, Тутанхамона, который моими устами объявил, что в Гизе есть тайная гробница фараона с сокровищами династии. Это произвело на всех присутствующих неизгладимое впечатление.

Отойдя от шока, Конан Дойл попросил вызвать духа его отца, но тут я уже уклонился от подобного мероприятия – слишком легко было теперь попасть в просак. Сослался на сильную усталость медиума, просигналил Калебу, чтобы надкусил капсулу с пищевой краской за щекой. По подбородку альбиноса потекла «кровь»… О, что тут началось. Писатель первый разорвал на круг, подскочил к Менелику, начал мерять пульс. К нему подтянулись все присутствующие. Ахи, протянутые платки… Я просигнализировал охране, чтобы забирали Калеба, дал команду слугам заносить шампанское и закуски.

Конан Дойл был поражен. После сеанса он долго молчал, затем, глубоко вздохнув, произнес:

– Итон, это… это было нечто невероятное! Я никогда не видел столь чистого, столь мощного канала связи с миром духов. И эта история с сокровищами в Гизы… Сегодня же пошлю телеграмму знакомому египтологу в Александрию. Это же можно легко проверить!

– Не так легко, как вам кажется. Нужно получить разрешение правительства Египта.

– Они за взятку мать продадут в рабство – отмахнулся писатель – Но действительно, права на сокровища, будь он найдены, надо обсудить заранее. Составим договор, я пришлю своего юриста к вам.

Я покивал. Идея с гробницей Тутанхамона, честно сказать, пришла мне в голову уже во время сеанса, ляпнул не подумав. Экспромты тоже бывают неудачными. Хотя, как посмотреть… Если сокровища найдут, то авторитет Менелика будет уже не поколебать ничем.

– Я хотел бы не просто участвовать в сеансах, – продолжил Конан Дойл, его взгляд стал еще более серьезным. – Я хочу учиться у Менелика. Учиться его дару, его способам общения с духами. Я даже… я даже начал изучать суахили.

Он, смущенно улыбнувшись, произнес несколько фраз. Его произношение было ужасным, но в его попытках читалась искренняя, почти наивная вера. Я, едва сдерживая улыбку, пообещал ему, что Калеб будет рад поделиться своими знаниями. Не сейчас, конечно, позже. Для нас это было идеально: Конан Дойл, ученик Менелика, – лучшего пиара и придумать было невозможно. Даже безо всякого Тутанхамона.

Однако, как это часто бывает, с большой популярностью приходят и большие проблемы. Конан Дойл, невольно для себя, притащил из Лондона английских журналистов. Ооо, это были настоящие акулы пера, привыкшие к сенсациям, к разоблачениям, к беспощадной борьбе за читателя. Их репутация опережала их, и я знал, что они не остановятся ни перед чем, чтобы добыть «жареный» материал про нас. Их не прельщали мифы и легенды, они жаждали фактов, пусть даже и выдуманных, способных продать тираж. Они тут же потребовали допустить их на сеанс, начали рыть землю, следить за нами, попытались узнать всю подноготную о Калебе, о его прошлом, о его истинном происхождении. Наша легенда о принце балуба, хоть и была хорошо проработана, могла не выдержать натиска опытных репортеров. Они могли легко найти его бывших коллег на Бродвее, его соседей из Саттона, и тогда вся наша тщательно выстроенная конструкция рухнула бы в одночасье.

К ним нужен был особый подход, тонкая игра, которая позволила бы нам сохранить лицо и избежать разоблачения. Я провел несколько бессонных ночей, обдумывая стратегию. В конце концов, решил идти ва-банк: еще больше повысить ставки на сеансах. Для того согласился вместе с Конан Дойлем допустить за столик одного из репортеров – самого авторитетного.

* * *

– Итон, познакомься. Это мистер Персиваль Грейвс, – представил журналиста Конан Дойл во время второго визита в наш особняк – Он один из самых опытных и, я бы сказал, прожженных журналистов «Таймс». Не верит ничему, кроме фактов. Материалист до мозга и костей.

Грейвс был мужчиной лет пятидесяти, невысокого роста, с сутулой спиной и карими глазами. Его лицо было изборождено глубокими морщинами, словно осеннее яблоко, а тонкие губы были сжаты в вечную, циничную усмешку. На носу сидел монокль, который он постоянно поправлял нервным движением пальцев. Он был хищником, и я это чувствовал.

Я согласился на его присутствие на приватном сеансе, понимая, что это риск, но и большая возможность. Николай – англофил. Если про Менелика напишут газеты в Лондоне, которые регулярно просматривал царь… Дело считай в шляпе.

И тут с ключиком к британским журналистам мне помог Картер. Он, как всегда, оказался на высоте, предложив неожиданное и крайне эффективное решение.

– Мистер Уайт, – произнес он за день до сеанса – Если репортеры хотят сенасации, почему бы нам не дать им нечто условно материальное? Нечто, что они смогут увидеть, потрогать, но что будет невозможно сходу объяснить рационально.

Я вопросительно посмотрел на него.

– Картина, сэр, – продолжил Картер, его глаза блестели. – Холст, обработанный фото-реагентом.

Мое сердце ёкнуло. Вот оно! Гениально! Идея была проста, но невероятно эффективна.

План был таков: в полной темноте, в самом начале спиритического сеанса, в зал внесут холст. После того, как Менелик объявит, что великий дух Леонардо да Винчи будет рисовать послание для человечества, появится изображение. Оно будет медленно проступать на холсте, словно на фотографии, сделанной в полной темноте. Тут главное, сразу после сеанса под благовидным предлогом унести картинку. Дабы никто не стал рассматривать нашу мазню.

– Сегодня, господа, – торжественно произнес я, начиная наш самый главный сеанс, – мы станем свидетелями нечто поистине необычайного. Мы вызовем к нам великий дух Леонардо да Винчи! И попросим его нарисовать нам картину! Посмертное творение выдающегося художника! Приступаем.

Глава 16

Схема с фотобумагой и фото реактивами оказалось слишком сложной и ненадежной. Обрабатывать при зрителях проявителем и закрепителем? Нет, это «убьет» магию вечера и вызовет подозрения. Остановились на обычном молоке. Пришлось, сначала потренироваться. Мы с Картером, острым карандашом, по точкам нарисовали молоком несколько картин. Аккуратно стерли точки. Потом помещали картины под сильную лампу. Линии начинали темнеть, но слишком медленно. Пришлось снизу добавить вторую лампу, усилить эффект. На да Винчи все это было, разумеется, не похоже – грубо, примитивно. Но все можно было списать на специфический «мир духов». Чем, собственно, Калеб и занялся.

Стоило начаться сеансу, в зале воцарилась звенящая тишина. Калеб, глубоко вдохнув, запрокинул голову. Его тело начало подрагивать, словно била лихорадка. Из уст донеслись низкие, гортанные звуки на суахили, наполненные какой-то древней, первобытной силой. Я незаметно надавил на правую педаль. Столик издал глубокий, резонирующий стук.

В этот момент Картер внес в зал холст, закрепленный на легком мольберте. Поставил снизу и сверху две мощные электрические лампы, включил их. Даже со своего места я чувствовал их жар. Должно сработать! Ведь во время наших опытов все прошло успешно.

– Дух пришел! – громко проговорил я. – Он готов оставить нам свое послание!

На холсте, до этого совершенно белом, начали проступать неясные, темные очертания. Сначала это были лишь размытые пятна, затем они стали приобретать форму, словно невидимая рука водила по нему невидимой кистью. Все присутствующие замерли, их глаза были прикованы к холсту. Конан Дойл, кажется, даже забыл дышать. Грейвс, до этого сохранявший свою циничную усмешку, теперь смотрел с открытым ртом, его монокль чуть сполз на нос.

Изображение становилось все более четким. На черном фоне, словно выхваченные из глубины веков, вначале появилось изображение «парада планет», потом огромные, стилизованные глаза, с обведенными линиями, напоминающими кошачьи. Над ними, парил величественный, но странный символ, похожий на крылатый солнечный диск, но его крылья были сплетены из геометрических узоров, а сам диск излучал пульсирующее свечение. Вокруг глаз и диска вились линии, напоминающие звездные дорожки, а внизу, словно на фундаменте, были изображены несколько непонятных, но величественных фигур людей-гигантов. Они были получеловеческими, полуживотными, с чертами сфинксов и богов Египта, но их лица были скрыты в тени, а руки тянулись к небу. Вся картина была наполнена древней тайной – я работал над ней целый день. Надо было «насыпать» как можно больше мистических элементов. Дабы зрителям было что потом обсуждать.

Когда картина полностью проявилась, раздался дружный «ах».

– Что… что это? – прошептал Конан Дойл, его голос был полон благоговения. – Это… это невероятно!

Я сделал глубокий вдох. Мой час настал. Я просигнализировал Калебу, тот начал «вещать». А я переводить.

– Дух художника из загробного мира оставил нам послание. Послание, которое говорит о вечности, о цикличности бытия, о неустанном поиске человечества. Эти глаза, господа, – я указал на холст, – Смотрят на нас из глубин космоса. Они видят прошлое, настоящее и будущее. Крылатый солнечный диск – это символ божественного начала, вечного движения, что пронизывает вселенную. Геометрические узоры – это нити судьбы, что связывают все живое. Фигуры сфинксов и богов – это хранители древних знаний, что передаются из поколения в поколение, ожидая того, кто будет способен их понять. Открытый глаз в центре, символ Око Ра, символ прозрения, внутреннего света, что скрыт в каждом из нас. Духи призывают нас к познанию, к поиску истины, к осознанию нашей роли в великом колесе бытия. Они предупреждают, что без света знаний, без постижения древней мудрости, человечество обречено блуждать во мраке, повторяя ошибки прошлого, забывая о своей истинной природе.

Фууух. Аж утомился вещать этот возвышенный бред. Но народ проняло по-новой.

У Конан Дойл, пораженного моими словами, глаза были влажными от волнения. Он, кажется, полностью погрузился в мистический транс. Даже раскачивался. У журналиста исчезла с лица циничная усмешка, и появилась смесь благоговения и страха. Он, похоже, поверил.

– Это… это будет сенсация! – выдохнул он, его голос был хриплым. – Сегодня же телеграфом все в «Таймс» отправлю. Это… это изменит мир!

Да, дорогая «акула пера», изменит. И ты даже не представляешь, как!

Картина «сработала», теперь было важно быстро ее унести. Картер, отключил лампы, в зале опять стало темно – лишь одна свеча на столе освещала все. Менелик начал благодарить духов за послание, я переводить. Пока мы прощались, картину унесли. Можно было заканчивать сеанс.

* * *

Ажиотаж, вызванный статьями в английской прессе, был ошеломляющим. Весь европейский светский мир теперь говорил о «Менелике Светлом» и его удивительном даре. Очередь на сеансы растянулась на месяцы вперед. Калеб стал настоящей звездой, и его имя звучало повсюду.

Весь этот ажиотаж привел к тому, что, как говорится, клюнула крупная рыба. На один из сеансов в середине сентября пришел князь Лев Павлович Урусов, русский посол во Франции.

Я встретил его в гостиной, куда он приехал в своем посольском экипаже, запряженном четверкой вороных. Урусов был мужчиной лет шестидесяти, с высоким, аристократическим лбом и густыми, седыми бакенбардами. В манерах чувствовалась привычка к власти, к беспрекословному подчинению – он даже явился к нам со своей свитой. Охрана, секретари…. На нем был строгий, безупречный мундир, украшенный орденами и медалями, а в руке он держал перчатки из тонкой кожи. В целом, князь, выглядел как ожившая гравюра из истории Российской империи, человек, который не просто служил государству, но был его воплощением.

Мы познакомились, Урусов поучаствовал в спиритическом сеансе. По его лицу было непонятно – произвел он на него впечатление или нет. Не было никаких сюрпризов с тайнами посла – я не могу делать ставку на скандалы, когда все висело на тонкой нитке.

* * *

Уже на фуршете, после сеанса, Урусов отвел меня в сторону, открыл свой портсигар.

– Спасибо, не курю – отказался я

Урусов взял сигару, отрезал кончик и медленно, с достоинством, прикурил ее от свечи, которую услужливо поднес Джозайя. Дым тонкой струйкой поплыл вверх, рассеиваясь в причудливом танце. Он сделал несколько глубоких затяжек, прежде чем заговорить снова.

– Я признаться, был настроен скептически, граф – произнес он, выпуская кольцо дыма – Весьма. Но ваш… провидец… его дар поистине впечатляет. И эти истории… о Тутанхамоне, о Нефертити. Мне кажется, что вы еще от себя что-то добавляете. Нет? Ну ладно. А это правда, что вы говорите по-русски?

– Так и есть – перешел я на родной язык – У меня предки из России.

Пришлось коротко выдать легенду про староверов. И это не сильно понравилось послу. Но он сумел скрыть эмоции, перешел к делу.

– Мне пришло письмо – произнес он, извлекая из внутреннего кармана сюртука небольшой, запечатанный конверт из плотной бумаги, украшенной гербовой печатью. На ней красовался двуглавый орел, венчающий корону, и вензель. – От Великой княгини Анастасии Николаевны. Она входит в августейшую семью через своего супруга, герцега Лейхтенбергского. Пожалуйста, отнеситесь со всем вниманием.

Он передал мне письмо. Я начал читать, погружаясь в витиеватые фразы, написанные изящным, каллиграфическим почерком.

Послание было написано на французском языке. Великая княгиня Анастасия Николаевна выражала в нем свое глубокое восхищение «необыкновенным даром» Менелика. Она упоминала статьи в «Таймс», в «Фигаро», которые произвели на нее неизгладимое впечатление. «Небо послало нам нового пророка, способного утешить сердца и пролить свет на тайны бытия», – писала она, и в ее словах чувствовалась искренняя вера. Далее следовало прямое приглашение: Менелик и я, граф ди Сан-Ансельмо, были приглашены в Россию. В Санкт-Петербург. К царскому двору. Чтобы провести сеансы для ее семьи и, возможно, для самого императора Николая II и императрицы Александры Федоровны. Она даже упоминала о готовности компенсировать все расходы и предложить «щедрое вознаграждение», сумма которого, разумеется, не уточнялась.

Я дочитал письмо, медленно сложил его, пряча обратно в конверт. После этого изобразил на лице легкое удивление, хотя внутри испытывал огромное удовлетворение.

Возле царской семьи, в их ближайшем окружении, действовали несколько групп влияния, каждая из которых пыталась использовать мистицизм и спиритизм в своих целях. Среди них особенно выделялись сестры Стана и Милица Черногорские, прозванные в народе «черногорками». Наперсницы императрицы, ее лучшие подруги. Они были известны своим увлечением оккультизмом, крутили столики, устраивали спиритические сеансы, которые, по слухам, проходили весьма «горячо», с различными «чудесами» и «откровениями». Вот кто стоял за этим приглашением.

– Великая княгиня Анастасия Николаевна – произнес я, стараясь придать своему голосу максимально безразличный тон – Очень любезна. Приглашение весьма почетно.

Урусов, казалось, ждал именно этих слов. Он слегка придвинулся вперед, его глаза блеснули.

– Насколько я знаю, Ее Императорское Величество, Императрица Александра Федоровна, также проявляет живой интерес к… феномену Менелика. Вы понимаете, что значит такое приглашение?

Я отпил коньяка, давая себе время подумать. Спешить не стоило. Сейчас нужно было набить цену. Играть в «покер», не раскрывая своих карт.

– Я, признаться, несколько озадачен, князь – начал я, медленно, тщательно подбирая слова – Менелик уже имеет приглашения от нескольких европейских императорских домов. График его, как вы понимаете, чрезвычайно плотный. Каждый день расписан, каждый сеанс уже зарезервирован. Мои секретари с трудом справляются с потоком писем и телеграмм.

Я наблюдал за его реакцией. Урусов нахмурился, его губы сжались в тонкую линию. Недовольство промелькнуло в его глазах.

– Я полагаю, речь идет о суммах, которые далеко превосходят обычные гонорары, граф – произнес он, его голос стал чуть жестче – Но не вижу смысла в этой торговле. Мы же не на базаре.

– Дело не в торговле, князь – спокойно возразил я, – А в уважении к дару Менелика. И к его времени. Энергия медиума… она не безгранична. Каждый сеанс – это огромная нагрузка на него. И, поверьте, после каждого выступления ему требуется длительное восстановление.

Повисла долгая пауза. Я успел достать допить коньяк, попросить лакеев принести кофе.

– Я передам ваше… ваши слова Великой княгине, граф – произнес Урусов, поднимаясь с кресла. Он был явно раздосадован моей неуступчивостью. – Но должен заметить, что отказ от приглашения к Императорскому двору России может быть воспринят… неоднозначно.

– Надеюсь на ваше благоразумие, князь – ответил я, тоже вставая.

Посол кивнул, резко развернулся и вышел из комнаты, не попрощавшись.

Я достал платок, вытер пот со лба. А ведь дальше будет только сложнее! Надо расслабиться. Я махнул рукой Артуру и Картеру, чтобы подошли. Напряжение последнего сеанса, разговор с Урусовым – все это требовало разрядки.

– Сегодня, господа, – произнес я, потирая руки, – мы отдыхаем. Париж принадлежит нам. Что предлагаете?

– Мулен Руж! – моментально ответил Картер. Как-будто готовился. Его обычно невозмутимое лицо осветилось предвкушением. – Я слышал, там дают необычное представление. Французский канкан. Говорят, зрелище незабываемое.

Я усмехнулся, посмотрел на задумчивого Артура. Уже взрослый, можно.

– Идет, отправляемся через полчаса.

– А как же мистер Эшфорд? – поинтересовался Артур – Берем его с собой?

– Мы не можем рисковать его репутацией – покачал я головой – Медиум, пророк, общающийся с духами фараонов, не может быть замечен в кабаре с кокотками. Это может вызвать скандал.

Я задумался. Надо как-то отблагодарить Калеба.

– Закажите ему ужин из соседней ресторации, самый дорогой. И бутылку элитного вина. Пусть потерпит, мы скоро уедем из Парижа.

* * *

Наш фиакр, а за ним и пара экипажей с охранниками, быстро миновали площади и бульвары, направляясь к Монмартру. Париж жил своей ночной жизнью – огни кафе, смех, музыка…

Когда мы наконец добрались до Мулен Руж, я почувствовал, как меня обволакивает атмосфера праздника и безудержного веселья. Здание, с его знаменитой красной мельницей на крыше, сияло сотнями электрических лампочек, отбрасывая яркие блики на мостовую. Музыка, громкая и зажигательная, доносилась изнутри, смешиваясь с оживленными голосами толпы. Люди, толпившиеся у входа, были одеты ярко, кто-то в маскарадные костюмы, кто-то в вечерние наряды. Это был мир, живущий по своим правилам, мир, где не было места скуке и приличиям.

Места были зарезервированы по телефону и мы без очереди прошли внутрь. Зал был большим, залитый ярким светом, в котором танцевали клубы сигарного дыма. Десятки столиков, покрытых красными скатертями, были плотно расставлены по периметру, а в центре находилась сцена, окруженная позолоченными колоннами. Оркестр играл зажигательные мелодии, сновали официанты…

На сцене царило настоящее безумие. Десятки танцовщиц, в ярких, пышных юбках, с невероятной энергией кружились, подпрыгивали, выкидывая ноги вверх. Их движения были дерзкими, откровенными, а юбки, взлетавшие высоко в воздух, на мгновение обнажали тонкие, изящные ноги, обтянутые чулками.

Мы сели за столик, заказали шампанского и устриц. Канкан закончился, на сцену вышли клоуны, начали веселить публику пантомимами.

Я заказал бутылку шампанского, закусок. К нам тут же направилась троица девушек в откровенных платьях с глубоким декольте. Я помотал головой и даже погрозил пальцем, разворачивая их обратно! Такого нам точно не нужно – в Париже эпидемия сифилиса. Артур и Картер грустно вздохнули. Почти синхронно. Вновь загремела музыка, канкан продолжился, и я чувствовал, как напряжение последних дней медленно, но верно отступает, уступая место легкому, беззаботному веселью.