Текст книги "Меткий стрелок. Том IV (СИ)"

Автор книги: Алексей Вязовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)

Глава 9

Мое нью-йоркское поместье, что прежде служило убежищем от суеты большого мира, постепенно превращалось в настоящий улей, наполненный новым смыслом и непривычными звуками. Первого июня, едва летнее солнце начало заливать округу теплом, Гринвич стал домом для восьми отставников из «профсоюзов шерифов». Трое прибыли первым рейсом, затем, спустя два дня, еще пятеро. Эти крепкие, повидавшие виды мужчины, с их обветренными лицами и привычкой к дисциплине, оказались в совершенно незнакомом для них мире. Их предстояло обучить тонкостям новой, пока еще не до конца понятной «работы» в далекой России, объяснить весьма специфические условия службы и, что самое главное, погрузить в сложные слова и предложения русского языка.

Я стоял на широкой веранде, наблюдая, как Кузьма, с присущей ему основательностью и невозмутимостью, пытается втолковать новоприбывшим азы кириллицы. Он был прирожденным учителем, хотя и крайне требовательным. Его низкий, раскатистый голос разносился по саду, где подстриженные газоны еще не успели прийти в себя после холодной зимы, смешиваясь с неуверенными попытками шерифов повторять за ним русские слова. Лица этих здоровых мужиков, привыкших к прерии и салунам, выражали то глубочайшую концентрацию, то полное отчаяние от коварства шипящих и свистящих звуков. Кузьма, в свою очередь, проявлял удивительное терпение, но его брови время от времени сходились на переносице, выдавая внутреннее напряжение. Я помогал ему, чем мог, хотя в основном моя роль сводилась к переводу, когда старовер совершенно отчаивался объяснить грамматические тонкости русского языка на английском. В принципе я сразу хотел нанять профессионального учителя. Но оказалось, что преподавателей русского в Нью-Йорке банально днем с огнем не сыщешь. А любой мигрант был в этом смысле ничем не лучше Кузьмы.

Калеб, который теперь жил в поместье вместе со своей семьей, быстро освоился. Его дети, до этого зашуганные и бледные, начали приходить в себя, их щеки разрумянились, а глаза наполнились живым интересом. Сам Эшфорд оказался на редкость способным учеником и не менее талантливым учителем. Его речь была чистой, с мягкими, певучими интонациями, которые делали каждый звук экзотического языка похожим на музыку. Он терпеливо объяснял мне сложные правила произношения суахили, тонкости грамматики и идиоматические выражения, а я, в свою очередь, старался впитывать каждое слово. Мне предстояло не просто выучить язык, а научиться говорить на нем с той же легкостью, что и Калеб, чтобы никто не смог усомниться в нашей «связи с духами». Заодно я решил подтянуть французский. Благо «стартовать» предстояло в Париже. В МГИМО я учил английский первым языком, а вот французский был вторым, в варианте «отстаньте».

И вот тут как раз учитель нашелся легко – много кто в Нью-Йорке учил язык Вольтера и Дюма. Это была молодая француженка по имени Жаклин. Ее родители переехали в Штаты несколько лет назад, отец занимался поставками вина, мать домохозяйка. Девушка выросла, пошла работать оператором пишущей машинки, начала по вечерам давать уроки французского. И ее офис очень удобно оказался рядом с банком Новый Орегон. Так что все сложилось очень удачно – после работы я задерживался на часик в штаб-квартире, мы с Жаклин быстро делали задания, вспоминали разговорную речь. Чего уж там, быстро завязалась симпатия. Голубоглазая брюнетка с отличной, спортивной фигурой, живая, с французским шармом – не могла не вызвать мой интерес. На это наложился еще и легкий флирт с Беатрис. Ничего серьезного – цветы после спектаклей, общение за кулисами, походы в ресторан. Один раз выбрались на морскую прогулку. У всех моих соседей по вилле были свои яхты. У Вандербильда, у Моргана… Я тоже начал приглядывать себе судно. Выйти в океан, порыбачить…

Разумеется, я ничего себе лишнего не позволял. Траур по супруге в это время – серьезная вещь. Меня не поймут в обществе, да и самому будет противно. Но, какая-то искра с обеими девушками нет, да нет – проскальзывала.

К моему немалому удивлению, в группу по русскому и суахили напросился Артур. Он появился как-то буднично, заявив, что ему «скучно» и что он решил себя развеять «учебой языка» – причем сразу обеих. Я посмотрел на него – его лицо все еще хранило отпечаток недавней трагедии, но в глазах мелькнула искорка любопытства, почти юношеского азарта. Меланхолия, что преследовала его после смерти Марго, казалось, немного отступила, уступая место новой, пусть и временной, цели. Я с радостью согласился – пусть развеется от грустных мыслей. Возможно, погружение в языки поможет ему найти себя, отвлечься от той боли, что он, как и я, испытывал.

Пока шла учеба, параллельно с ней мы проводили «сеансы магии». Столик, который я заказывал Картеру, был готов очень быстро. Массивный, круглый, из темного красного дерева, инкрустированный перламутровыми символами зодиака и фазами Луны, он выглядел очень внушительно. Внутри, скрытые от глаз, находились тонкие механизмы, соединенные с двумя незаметными педалями под столом. Один молоточек бил в центр, создавая мистический, резонирующий стук, второй – касался ноги медиума. Все было сделано с такой точностью, что ни малейшего звука, кроме нужного стука, не доносилось.

Начались тренировки. Я садился напротив Калеба, устанавливая с ним зрительный контакт, и мы начинали сеанс. Я стучал правой педалью, подавая ему сигнал, затем левой – для «духа». Калеб, погруженный в свой образ, отвечал гортанным голосом, произнося фразы на суахили. Один стук по его ноге означал короткий ответ – «да» или «нет», два стука – длинный, развернутый ответ, наполненный псевдо-мистической тарабарщиной. Я же, играя роль «расшифровщика», объяснял присутствующим, что «дух» говорит через медиума, переводя его бессмысленные фразы в осмысленные, но туманные предсказания. Схема работала, и довольно эффективно.

Я даже опробовал ее на слугах в поместье. Выбрав одну из молодых горничных, хрупкую девушку с испуганными глазами, у которой несколько лет назад умер отец. Вечером, когда все утихло, я собрал нескольких слуг в гостиной, притушил свет, зажег свечи. Калеб, облаченный в свой индиговый балахон, с капюшоном, скрывающим его лицо, выглядел по-настоящему зловеще. Я начал сеанс, задавая «духу» вопросы. Горничная, бледная от страха, слушала, не отрывая взгляда от Калеба. Я стучал педалями, Калеб отвечал гортанным голосом, я переводил его «послания». В начале все шло хорошо – я «вызвал» дух умершего отца девушки, и она, дрожа всем телом, слушала «его» слова. Однако немного не подрасчитал с эмоциональным накалом. Я начал «передавать» слишком личные, слишком точные детали, которые знал о прошлом девушки, подсмотренные в отчете Пинкертона. И она, на первых же «ответах», полных слишком точных воспоминаний об отце, упала в обморок, беззвучно обмякнув и сползла со стула. Я поспешно свернул сеанс, приказал слугам привести ее в чувство. Понял, что переборщил. Эмоции – тонкая материя, и с ними нужно обращаться крайне осторожно, особенно когда речь идет о такой деликатной теме, как связь с ушедшими. Нужно быть убедительным, но не чрезмерным.

Тем не менее, история с горничной оказалась очень полезной с точки зрения выработки действенных стратегий общения во время сеанса. Во-первых, в комнате, где происходит спиритический сеанс должен стоять полумрак. Это усиливает и нагнетает атмосферу. Участникам говорим, что во время сеанса нельзя разрывать круг, нельзя зажигать свет, нельзя сомневаться. Любое нарушение «отпугнет духа».

Во-вторых, медиум делает множество общих, расплывчатых утверждений, которые могут подойти почти любому человеку, и наблюдает за реакцией «клиента». Я даже себе их выписал. «Я чувствую, что у вас в последнее время была большая перемена в жизни», «В детстве у вас была травма, связанная с водой?». Почти у всех есть какой-то негативный опыт с водой.

«Вы переживаете трудное решение, и оно связано с вашей работой или личными отношениями». Клиент сам, часто неосознанно, предоставляет медиуму нужную информацию, уточняя и подтверждая догадки. Эффект самоубеждения.

В-третьих, хорошо работали «горячии продажи». С помощью агентов Пинкертона совсем не трудно, заранее, установив запись на сеансы – собрать информацию о клиенте, его так сказать «боли». И уже дальше ее выдавать, как результат общения с духами. Плюс типовые шаблоны. Так у многих людей есть пожилой родственник с проблемами с сердцем, часто семьи имеют историю разногласий из-за наследства. Я составил себе целый список таких культурных и социальных клише.

Наконец, практически у каждого есть невысказанные слова к умершему («Я не успел попрощаться»). Особенно если человек находится в состоянии горя, растерянности и отчаяния. Люди хотят верить! А это оборачивается тем, что удачные фразы медиума запоминаются и преувеличиваются, а неудачные «попадания» забываются. Искусство медиума-шарлатана – это не экстрасенсорика, а искусство быть хорошим психологом, актером и манипулятором. И ради родной страны, я готов им был стать.

* * *

Пока шла эта необычная учеба, я решил заняться еще одним, не менее важным делом. Я планировал прикупить себе аристократический титул. В мире, где родословная ценилась почти так же высоко, как и золото, наличие титула открывало многие двери, недоступные американскому предпринимателю. Им свободно торговали некоторые итальянские княжества, чьи обедневшие аристократы были готовы продать свою историю за звонкую монету, а также папский престол, предлагавший более солидные, хоть и более дорогие, варианты. Именно на нем я и остановился.

В Нью-Йорке католическим епископом был Джон Фарли, человек достаточно влиятельный в местной иерархии. Мистер Дэвис, с его феноменальными организаторскими способностями, устроил нам несколько встреч. Я презентовал себя как ревностного католика из Вайоминга. Мои слова были полны почтения к Церкви, к ее миссии, а глаза излучали такую искренность, что сам я чуть было не поверил в свою набожность. Я сообщил, что недавно переехал в Нью-Йорк, спросил, чем могу помочь общине, и сходу, без лишних проволочек, дал денег на ремонт кафедрального собора – сумма была немалой, но рассчитанной, чтобы произвести должное впечатление. Дополнительно пожертвовал на больницу, подчеркивая свою заботу о ближних. Епископ Фарли, чей до этого настороженный взгляд постепенно смягчался, внимательно слушал, его лицо выражало одобрение, смешанное с приятным удивлением. Не часто на тебя валятся деньги сразу во время первого знакомства. После нескольких таких встреч, когда почва была достаточно подготовлена, я осторожно закинул удочки насчет титула.

Выяснилось, что Папа Римский мог жаловать два основных титула: Князь Священной Римской Церкви (Principe Romano) и граф Папского Двора (Conte Palatino). Первый – чрезвычайно редкий и, разумеется, баснословно дорогой. Чаще всего он жаловался потомственной римской знати, но был доступен и исключительным благотворителям, чьи вклады измерялись астрономическими суммами. Второй – более распространенный, но от этого не менее престижный титул. Именно его чаще всего «приобретали» богатые иностранцы, стремившиеся к социальному признанию. Исторически «палатинские графы» были придворными императора, и Папа, как наследник императорской власти в Риме, сохранил это право.

Первый титул стоил полмиллиона франков золотом, второй всего триста тысяч. Я решил сэкономить, купив второй. Мой епископ, впечатленный щедростью и несомненной набожностью, тут же снесся с кардиналом Джеймсом Гиббонсом, одним из самых влиятельных иерархов американской католической церкви.

Гиббонс не поленился, приехал в Нью-Йорк из Балтимора, его приезд был обставлен с должной помпезностью. Конечно же, он захотел свою долю в этом весьма прибыльном деле. Пришлось сделать еще одно, не менее значительное пожертвование, на этот раз в его собственную епархию, чтобы укрепить убежденность в моей безграничной добродетели. И тут же завертелись шестеренки римской бюрократии. Гиббонс по телеграфу связался с Римом, уточнил условия. Разумеется, как по волшебству, тут же нашлась древняя церковь в Риме, которая совершенно срочно требовала реставрации. Я без промедления перевел деньги на счет папской Конгрегации, ответственной за дела веры и благотворительности. Кардинал тут же выписал официальное прошение-супплику на имя Государственного Секретаря Его Святейшества. Он ходатайствовал о даровании мне титула «как знака высочайшего признания и для укрепления статуса католической веры в стране». Все было обставлено с максимальной торжественностью и в соответствии с многовековыми традициями Ватикана.

Спустя неделю, когда все формальности были улажены, вышла папская булла – официальный, заверенный печатью Папы документ. В нем провозглашалось, что за мои добродетели и заслуги перед Церковью Его Святейшество Папа возводит меня и моих законных наследников в достоинство Графа Священной Римской Церкви. Мое новое имя было – Граф ди Сан-Ансельмо (Conte di Sant’Anselmo) и оно торжественно вносилось в Золотую книгу папского дворянства (Libro d’Oro della Nobiltà Pontificia), что даровало мне и моему потомству официальный статус в европейском аристократическом мире. В том числе и в России.

Вернувшись в поместье после всей этой суеты, я долго бродил по опустевшим комнатам. День был насыщен событиями, но к вечеру, когда сумерки сгустились и зажглись газовые фонари в саду, меня вновь потянуло к сыну. Я тихо вошел в детскую. В комнате царил полумрак, лишь мягкий свет ночника освещал колыбель, где, завернутый в тонкое одеяло, спал Джон. Сара, кормилица, дремала в кресле рядом, ее дыхание было ровным и спокойным.

Наблюдая за спящим сыном, я осторожно погладил его по голове. Мягкие, невесомые волосы коснулись моей ладони. Он был таким маленьким, таким беззащитным, и в то же время – таким важным. Он был моим будущим, единственным напоминанием о Марго, моим наследником. Все, что я делал, все эти рискованные игры, все эти огромные суммы, что проходили через мои руки, – все это теперь было для него. Чтобы он никогда не знал нужды, чтобы у него было все, что не смогли дать мне, чтобы он мог жить, не оглядываясь на несправедливость этого мира.

– Теперь, Ваня, – тяжело вздохнул я – ты тоже граф.

Глава 10

Первое июля принесло в Нью-Йорк удушающую жару. Небо над Гринвичем было безоблачным, лазурным, и лишь легкий, едва ощутимый бриз с океана приносил мимолетное облегчение, шелестя листьями столетних дубов и играя с занавесками на распахнутых окнах. Я сидел в кабинете за массивным дубовым столом, покрытым картами Российской империи, карточками с биографиями отечественной аристократии. Внутри рождалось ощущение чего-то грандиозного, необратимого, того, что навсегда изменит не только мою жизнь, но и, возможно, ход истории.

Я старался долго об этом не думать и двигаться от малому к большому. А еще больше гулять по парку, кататься на Звездочке, проводить время с сыном. Он уже совсем привык ко мне, узнавал, улыбался. Я встал, подошел к окну, откуда открывался вид на залив. Серебристые волны лениво накатывали на берег, а вдали виднелись очертания кораблей, медленно движущихся к порту. Нью-Йорк, этот гигантский, пульсирующий город, предложил мне многое, но не все. Банковская ниша здесь была занята титанами, чьи корни уходили глубоко в прошлое, чьи капиталы измерялись астрономическими суммами, и чья власть была почти абсолютной. Конечно, можно было бы медленно, шаг за шагом, отвоевывать свое место под солнцем, развивая «Новый Орегон», вкладываясь в автомобилестроение, нефтепереработку и фармацевтику – перспективные, безусловно, сферы. Генри Форд, этот гений инженерной мысли, уже доказал свою ценность, а патентный консорциум, названный мною «Русмобиль», сулил баснословные прибыли. Но это все было слишком медленно, слишком предсказуемо. А главное, опасно.

У этой страны есть хозяева – все эти Рокфеллеры, Вандербильды, Морганы, Голдманы… Пока они только ко мне присматриваются, попытались в быстрый кидок с каналом, не получилось. Я даже смог доказать свою полезность, вкинув идею Федерального Резерва. Которая, кстати, их здорово рассорила – взгляды на американский центробанк, что ему можно будет позволено, а что нет – сильно разнились. Последнее совещание, куда зазвали меня в качестве миротворца – кончилось ничем. Все еще больше разругались. Но я был уверен, они договорятся. И возможно, даже без меня. «Скрипач не нужен» – «старые деньги» решат все между собой, а «новых» поставят уже перед фактом. Вот такие у нас теперь правила игры на банковском рынке.

Мой взгляд устремился на восток, через океан, к той земле, где я когда-то родился, к стране, где, как я чувствовал, находилось настоящее Эльдорадо. Россия, с ее необъятными просторами, с ее нетронутыми ресурсами, с ее миллионами крестьян, ждущих, когда их выведут из рабства в новую, индустриальную эпоху. Там, где капитализм только начинал свои первые, неуверенные шаги, гигантские возможности ждали того, кто смел и предприимчив. Но было и препятствие, монолитное, незыблемое, стоящее на пути прогресса – Романовы. Эта семья, веками правившая страной, подмяла под себя все властные рычаги, создав систему, в которой масштабный бизнес при таких рисках, при такой коррупции, при таком отсутствии правовых гарантий, был попросту невозможен.

– Но я сделаю его возможным, – прошептал я, и в моем голосе прозвучало нечто, что я давно уже не слышал – решимость – Мы попробуем аккуратно подвинуть их. Не сломать, не разрушить, а именно подвинуть, создать условия, при которых их власть станет формальной, конституционной.

Я вернулся к столу, посмотрел на часы. Время подошло.

– Джозайя! – позвонил я в колокольчик, дворецкий мигом появился в дверях. – Запускайте Берлагу.

– Простите что? – не понял негр. На лице у него появилось недоумение.

– Шутка. Зови Картера, Артура и мистера Эшфорда

– Да какой он мистер⁈ – покачал головой Джозайя – Такой же черномазый, как и я!

Наш дворецкий очень невзлюбил альбиноса. И этому было объяснение – я очень много внимания уделял Калебу. От его таланта, душевного спокойствия очень много зависело. Как хорошо, что Джозайя отправится со мной в Париж и не будет делать нервы семейству. А уж в столице Франции я ему не дам напрыгивать на альбиноса.

Вскоре в кабинет вошли Картер, Артур и Калеб. Картер, как всегда, был невозмутим, его взгляд, хоть и настороженный, оставался холодным и расчетливым. Артур, несмотря на примирение, все еще держался отстраненно, его лицо было бледным, но в глазах горело какое-то новое, непонятное мне любопытство. Калеб, облаченный в свой балахон, стоял чуть позади, его альбиносные глаза щурились от яркого света, а в позе читалось напряжение.

– Господа, присаживайтесь – начал я, обводя их взглядом. – Сегодня я оглашу вам наши планы. Наша цель – это Россия.

Я сделал паузу, давая моим словам проникнуть в их сознание.

– Там, на востоке, есть гигантские возможности, нетронутые ресурсы, огромный, еще не освоенный рынок. Но есть и препятствие, монументальное, почти непреодолимое – царское семейство. Николай второй последние годы начал погружаться в мистицизм. Вместе со своей августейшей супругой. Мы им в этом деле поможем.

Я встал, подошел к сейфу, открыл его. Достал оттуда огромный золотой анк, сделанный по моему заказу. Он был тяжелым, массивным, его поверхность сияла в лучах солнца. На нем были выгравированы древние символы, знаки вечной жизни, и, конечно, иероглифы, которые, по моей задумке, должны были производить впечатление древнеегипетских. Это было не просто украшение, а настоящий артефакт ушедших цивилизаций.

– Калеб, – произнес я, протягивая анк. – Это твой новый инструмент. Почаще прикасайся к нему и закатывай глаза.

Альбинос взял анк в руки. Его пальцы дрожали, но смотрел он на меня твердо. Не подведет.

– Теперь, – продолжил я, обращаясь к Картеру и Артуру, – вам предстоит отправиться в Париж. Это будет наша передовая группа. Вы, Картер, будете отвечать за безопасность. Забирайте всех отставников, продумайте все детали, установите связи с парижским отделением агентства Пинкертонов. Они нам понадобятся. Теперь ты, Артур. Будешь отвечать за кампанию в СМИ.

Картер кивнул, его лицо оставалось невозмутимым. Артур выпрямился, его взгляд был сосредоточенным.

– Ваша задача – тайно прибыть в Париж, – объяснял я, указывая на карту столицы с пометками, лежавшую на столе. – Заселиться в разные отели, избегая привлечения внимания. Арендовать дорогой особняк в центре столицы – это будет наш штаб, наше представительство. Там будем принимать посетителей Калеб.

Я сделал паузу, затем достал из папки несколько листов бумаги, исписанных мелким почерком. Это было описание моего медиума, тщательно выверенная легенда, которую я разрабатывал последние недели, отшлифовывая каждую деталь.

– За неделю до первого августа, – продолжал я, передавая бумаги Артуру и Картеру, – вы начинаете кампанию в прессе. Проплаченные статьи, репортажи. Сведения о новом медиуме должны просачиваться постепенно, создавая ажиотаж. Наш спирит, господа, будет известен как Менелик Светлый.

Я посмотрел на Калеба, который все еще сжимал золотой анк.

– Он родился в племени балуба, в глубинах Танганьики. Его мать, великая жрица Нзамби, рожала во время великой грозы, когда небо раскололось молнией. В тот миг, когда ребенок появился на свет, ослепительная вспышка озарила хижину, и все присутствующие увидели, как дух-молния на мгновение вошел в тело младенца. Старейшины истолковали его альбинизм не как проклятие, а как знак: он был отмечен самим небом. Его кожа и волосы – цвет облаков и лунного света, его глаза – как вода, в которой отражается небо. Он был неприкасаем для солнца, но стал родным для духов. С детства Менелик видел то, что было скрыто от других: тени предков у костра, шепот духов в листве. Его дар был одновременно благословением и тяжким бременем. Он обучался у слепой целительницы, которая говорила: «Ты видишь мир таким, каким его видят духи, без цвета плоти, только цвет души». Однажды, когда в деревню пришли чужеземные охотники за слоновой костью, старейшины попросили Менелика обратиться к духам предков за защитой.

В трансе он объявил, что духи требуют, чтобы чужеземцы ушли, иначе река высохнет. Охотники, насмехаясь, остались. На следующее утро река и впрямь обмелела. Испуганные и разгневанные чужеземцы обвинили мальчика в колдовстве. Племя, опасаясь мести белых людей, было вынуждено изгнать его, дабы он не навлек на них гибель.

Я поднял глаза от листка, посмотрел на медиума. Слушал он, как и остальные, очень внимательно. Ни тени усмешки на лице.

– Дальше было вот что – предложил я – Дар Менелик спас его жизнь, но лишил дома. Изгнанный, он бродил по саванне, живя милостыней и предсказаниями. Его путешествия затронули всю Африку. Он посетил копии царя Соломона, был в Гизе. Там он в полнолунье, поднялся на пирамиду Хеопса, прося у духов предков благословения. Заночевал на вершине. В ту же ночь ему явился дух-сфинкс и даровал вот этот анк, – я указал на золотой предмет в руках Калеба. – Там же, в Каире, я встретил Менелика Светлого и позвал его приехать в Штаты. Все понятно?

В кабинете повисла плотная тишина. Артур и Картер смотрели на меня, их лица выражали смесь удивления и недоверия. Калеб, до этого державшийся с некоторой отстраненностью, теперь выглядел совершенно потерянным, словно он сам только что услышал историю своей новой, мистической жизни.

– Это… это же обман, Итон, – наконец, произнес Артур, его голос был глухим. – Вы же понимаете, что такое масштабная… мистификация, может раскрыться в любой момент.

– Да, – добавил Картер, его взгляд был прямым. – Этот человек… альбинос. Его ведь видели в постановках на Бродвее. Быстро найдутся те, кто его узнает.

Калеб лишь кивнул, его красные глаза были полны страха.

– Именно, – спокойно ответил я, глядя каждому из них в глаза. – Все это я учел. Когда обман раскроется, господа, мы будем уже в России. И там… там будет некому раскрывать обман. Первым делом я собираюсь поменять главу министерства внутренних дел.

Еще больший шок на лицах. Такой масштаб был присутствующим недоступен.

Я перевел взгляд на Артура, в чьих глазах я все еще видел отблески юношеской наивности, смешанной с новой, зарождающейся прагматичностью. Мне нужна была его полная, безоговорочная преданность.

– Ты с нами, Артур? – прямо спросил я, впиваясь в него взглядом. – Это серьезное дело, сбежать в процессе не получится. Мы вступаем на скользкую дорожку, и назад пути не будет.

Артур посмотрел на меня, затем на золотой анк в руках Калеба, затем на Картера, который оставался невозмутимым. В его глазах медленно затеплилось пламя решимости. Он медленно кивнул, его губы сжались в тонкую линию.

– Я с вами!

Я удовлетворенно кивнул. Первый шаг был сделан:

– Тогда берите легенду, учите наизусть.

* * *

Перед отъездом в Париж, который я наметил на 20 августа, оставалось одно крайне важное дело – закладка первого камня в фундамент нового автомобильного завода в Детройте. К началу июля все бюрократические формальности были улажены: акционерное общество «Русмобиль» было официально зарегистрировано, патенты на все наши инновационные узлы и агрегаты, включая те революционные чертежи сборочного конвейера, что я выработал в бессонные ночи, надежно закреплены за предприятием. Сэлдон тоже выполнил все свои обязательство. Даже с опережением по срокам. Все было готово к тому, чтобы начать производство, превратив абстрактные идеи в осязаемый металл и двигатели.

Путешествие из Нью-Йорка в Детройт заняло немногим больше суток на скором поезде. Я выбрал маршрут, который пролегал через индустриальные сердца Пенсильвании и Огайо, и из окна вагона наблюдал, как меняется пейзаж. Многочисленные фабричные трубы извергали клубы дыма, окрашивая небо в серые тона, а мимо проносились бесконечные ряды однотипных домов рабочих, теснящихся вокруг заводов. Это была иная Америка – не элегантная финансовая столица с ее хрустальными люстрами и изысканными ресторанами, а стальная, потная страна, где рождался промышленный колосс. Я чувствовал мощь этой индустрии, ее неукротимую энергию, и понимал, что именно здесь, в этом котле, будет коваться будущее.

Детройт встретил меня неброско. Город, раскинувшийся на берегах реки, казался более практичным и суровым, чем оживленный Нью-Йорк. Улицы были широкими, но пыльными, с редкими газонами, которые выглядели небрежно. Дома – большей частью кирпичные, двух– или трехэтажные – стояли плотно, словно солдаты, выстроившиеся в шеренги. Чувствовалось, что здесь все подчинено работе, ритму производства, а не праздности или изыскам. Воздух был пропитан запахом угля, металла и чего-то еще, едва уловимого. Это был город, который еще не осознал своего величия, но уже нес в себе потенциал стать столицей мирового прогресса. Я чувствовал, что попал в самое сердце будущего.

Новый завод «Русмобиль» должен был строиться не с нуля. Моим юристам и переговорщикам удалось убедить владельцев Детройтской автомобильной компании, уже имевшей небольшие цеха и квалифицированный персонал, вступить в Русмобиль. Это было непросто, но сочетание наших патентов, моего капитала и обещания массового производства оказалось достаточно весомым аргументом. Теперь их мощности, их опыт должны были стать основой для нашего гигантского предприятия.

Наконец, наступил день закладки первого камня. Место для будущего завода было расчищено: огромная площадь, окруженная недостроенными бараками и складами. Воздух стоял тяжелый, влажный, словно предвещая грозу, но солнце еще пробивалось сквозь редкие облака, озаряя толпу. На площадке собрались сотни людей: рабочие, их семьи, местные чиновники, репортеры детройтских и нью-йоркских газет, даже парочка местных сенаторов и конгрессменов, приехавших посмотреть на новое чудо американской промышленности. На небольшой, спешно сколоченной трибуне, покрытой сине-красной тканью, уже стояли представители «Русмобиля» и местной администрации. Я увидел Форда – он выглядел взволнованным, но его глаза горели нетерпением.

Церемония началась с короткой молитвы местного пастора, затем последовало несколько пространных речей о процветании и будущем. Наконец, пришло время для меня. Я вышел к рупору, стараясь выглядеть максимально солидно, чувствуя на себе сотни взглядов.

В своей речи я кратко пересказал собравшимся, что сегодняшнее событие – это не просто закладка нового завода, а начало новой эры для Детройта и всей Америки. Я говорил о том, как автомобили перестанут быть игрушкой для богатых, превратившись в доступное средство передвижения для каждого американца. Я обещал создание тысяч рабочих мест, невиданный доселе рост экономики региона, подчеркивая, что «Русмобиль» станет не просто компанией, но локомотивом, тянущим страну вперед. Заодно без деталей, коротко рассказал о том, как уникальные патенты и передовые технологии, разработанные нашей командой, позволят удешевить производство, сделав мечту о собственном автомобиле реальностью.

Затем я повернулся к представителям прессы, которые тут же окружили меня.

– Это только начало, господа, – произнес я, глядя в объективы фотокамер. – «Русмобиль» изменит облик городов, соединит Восток и Запад, создаст новый мир. Детройт станет его сердцем. Мы будем производить автомобили так, как никто до нас не делал. Десятки, сотни тысяч машин в год. И это принесет процветание всем, кто готов работать и верить в будущее.

Следом за мной на трибуну поднялся Генри Форд. Он выглядел моложе своих лет. Его энергия, казалось, заражала всех вокруг. В отличие от моих слов, его в своей речи он повторил практически все то же, что сказал и я, но сделал это более проникновенно.

– Мы не просто строим завод, – начал он, и его голос, громкий и уверенный, разнесся над толпой. – Мы строим машину, которая изменит повседневную жизнь. Это будет автомобиль для каждого. Простой, надежный и доступный по цене. Мы планируем уложиться в 900 долларов за базовую модель.

Тут то народ и бомбануло… Засверкали вспышки фотоаппаратов, репортеры, выкрикивая вопросы, полезли вперед. Пришлось даже вмешаться охране. Цена была и правда, невообразимой. Купить полноценный автомобиль (не трицикл!) дешевле полутора тысяч сейчас было просто невозможно.

– Я видел чертежи, господа – продолжал тем временем добивать общественность Форд – и я могу с уверенностью сказать: то, что мы сделаем здесь, будет революцией. Мы используем новый метод сборки, который позволит нам производить автомобили быстрее и дешевле, чем когда-либо. И это только начало! Мы планируем расширяться, строить новые цеха, новые линии. Детройт станет центром мирового автомобилестроения!