Текст книги "Меткий стрелок. Том IV (СИ)"

Автор книги: Алексей Вязовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)

Я смотрел на танцовщиц, на их ноги, которые мелькали в воздухе, словно бабочки, думал о будущем. Оно пока было в тумане. Пришлет ли царское семейство приглашение уже от себя? Если да, надо соглашаться. Если нет – ехать без приглашения. «Черногорки» от нас с Калебом и так никуда не денутся. Судя по тому, что творилось в Париже – весь Питер будет наш.

– На канкан есть смысл ходить если ты не женат – шампанское первым подействовало на Артура

– Наоборот – покачал головой Картер – Если ты женат! Абсенту?

– После местного абсента любая замужняя такое изобразит! – засмеялся я, кивая на сцену – Давайте сворачиваться. Завтра тяжелый день.

Глава 17

Последний день сентября я решил посвятить себе лично. Пострелял в тире из Кольта, потом устроил конную прогулку в Булонском лесу. Обменялся телеграмами с Кузьмой – попросил его вызвать фотографа и выслать мне карточки сына. Особых новостей из Нью-Йорка не было, банк работал, как смазанный механизм, завод в Детройте строился, в поместье было все тоже слава богу, разве что Звездочка захромала.

Уже на следующий день случилось два важных события. Первая, более ожидаемая, но от этого не менее значимая, пришла ранним утром – личное письмо от императрицы Александры Федоровны. Конверт, тяжелый и плотный, с гербовой печатью, источал тонкий аромат дорогого парфюма и властного пренебрежения к обычной почтовой корреспонденции – его принес специальный курьер. В нем, написанным изящным каллиграфическим почерком, была выражена искренняя признательность за «духовное утешение», которое Менелик Светлый приносит французам, а также прямое приглашение в Россию.

Александра Федоровна, чья репутация увлеченной мистикой особы была широко известна, приглашала нас не просто в столицу, в Санкт-Петербург, а в Царское Село – личную резиденцию императорской семьи. Это было более чем почетно, это был прямой вход в святая святых, возможность установить непосредственный контакт с самой вершиной российской власти. В письме был обещан крупный гонорар, сумма которого, правда, не разглашалась – типичная манера для высочайших особ, предпочитающих сохранять туманность в денежных вопросах, оставляя пространство для торга или жеста щедрости. При этом супруга Николая оказалась не глупа, или, что вероятнее, кто-то очень влиятельный и хорошо осведомленный проконсультировал ее на мой счет. Гонорар предназначался Менелику, как духовной фигуре, что должно было подчеркнуть его бескорыстие и благородство.

Мне же были обещаны помощь и покровительство в ведении бизнеса, открытии банка, создании промышленных предприятий, если таковая потребность возникнет. Все это, конечно, было завуалировано в изящных фразах, без каких-либо конкретных цифр или гарантий, но смысл был предельно ясен: императрица видела во мне не просто случайного спутника загадочного медиума, а фигуру, способную принести пользу. Я почти не сомневался, что за всем этим стоят «черногорки» – сестры Стана и Милица, наперсницы императрицы, известные своим увлечением спиритизмом и влиянием на Александру Федоровну. Или, что еще более вероятно, и русский посол Урусов тоже. Какая бы то ни было причина, приглашение было тем самым ключом, который должен был открыть для меня ворота в Россию нараспашку.

Я только успел начать писать вежливый, но выверенный по дипломатическому протоколу ответ на это письмо, как в дверь моего кабинета постучали. Вторая удача, не менее важная, чем первая, нашла меня в самый неожиданный момент. В особняк заявился месье Клеман, не один, а в сопровождении двух адвокатов. Его лицо было сосредоточенным, почти торжественным. Он выглядел человеком, который принял окончательное решение, стоявшее ему многих тяжелых раздумий. Он представил мне юристов, отказался от коньяка – попросил лишь кофе.

– Граф, – произнес он, входя в кабинет, его голос был низким, но уверенным, – Прошу прощения за столь внезапный визит, но тянуть не вижу смысла. Я сделал расчеты… С бензиновым двигателем Авион имеет все шансы взлететь. Давайте подписывать бумаги.

Вот оно – тот самый момент, которого я ждал! Семена, брошенные в почву его амбиций, дали свои всходы.

– Я рад это слышать, месье Клеман, – ответил я, стараясь сохранять невозмутимость, хотя внутри меня все пело. – Уверен, мы быстро придем к соглашению.

Переговоры начались сразу же, без лишних проволочек. Адвокаты Клемана, сухие и дотошные, раскладывали на столе бумаги, их карандаши быстро бегали по пергаменту, фиксируя каждое слово, каждое условие. Инженер вникал в каждую деталь, вчитывался в каждую формулировку. Дотошный! Но это даже хорошо. Больше шансов, что Авион 4 взлетит.

– Господин граф!, – сумма инвестиций в миллион франков поразила Клемана, – Я вижу большой потенциал в ваших идеях…. Но… – он сделал паузу, его взгляд скользнул по окну, за которым виднелись крыши домов, – Кому нужно столько самолетов? Мои расчеты показывают, что даже если мы сможем удешевить производство, спрос будет ограничен. Несколько десятков, может быть сотен машин в год… Но создавать целый завод для массового производства? Это огромные инвестиции, которые могут не окупиться.

– Ни одно правительство мира пока не осознало потенциала авиации – пожал плечами я – Ни в военном деле, не говоря уже о гражданском. Как только случится первый полет, все спохватятся. Как с аэростатами и дирижаблями. А у нас уже будет отличный задел. Фора, понимаете?

– Понимаю. Но про военное дело, вы, наверное, пошутили?

Инженер мыслил категориями сегодняшнего дня, я – категориями грядущих десятилетий.

– Месье Клеман, – ответил я, стараясь говорить максимально убедительно, но без пафоса, – Военное применение – это лишь один из аспектов. Представьте себе почтовые перевозки, когда письма из Парижа в Лондон будут доставляться не за сутки, а за час. Представьте себе пассажирские перевозки, когда человек сможет преодолевать огромные расстояния за считанные часы, а не недели. Это не просто транспорт, это революция, которая изменит мир. И я хочу договориться «на берегу», пока эта революция еще не началась, пока рынок не сформирован. Мы должны быть первыми, чтобы снять все сливки.

Я выложил свои карты на стол, показывая ему не просто прибыль, а будущее. Адвокаты Клемана, до этого сосредоточенные на юридических формулировках, подняли головы, их лица выражали удивление, смешанное с легким недоверием. Мои слова, казалось, выходили за рамки их привычных представлений о бизнесе. Но я знал, что Клеман, как истинный изобретатель, должен был откликнуться на этот вызов.

– Что же будет необходимо от меня? – наконец, француз начал проникаться моим визионерством.

– Мы создадим два основных подразделения, – начал я, раскладывая свои наброски – Первое – это научно-исследовательская и опытно-конструкторская база, или, как мы будем ее называть, авиационный институт Клемана-Уайта. Его задача – разработка и тестирование новых моделей самолетов, усовершенствование существующих. Там будет построена аэродинамическая труба, испытательные стенды для двигателей, лаборатории для изучения новых материалов. Это будет колыбель будущей авиации. Второе – это завод. Предлагаю его назвать… Русавиа. Вы не против?

– Вы кажется, родом из России? – заинтересовался инженер

– Предки. Так вот – продолжил я, – на первом этапе, для создания авиационной лаборатории, я готов вложить триста тысяч франков. Это покроет строительство, покупку оборудования, найм квалифицированных инженеров и рабочих, а также первые испытания «Авион 4» с бензиновым двигателем. Вашим вкладом, месье Клеман, будут патенты на Авион 3, чертежи, опыт, земля под вашей мастерской. И что самое главное, ваше имя и репутация.

Адвокаты начали быстро записывать, их лица выражали удовлетворение. Эта сумма, по меркам авиации того времени, была астрономической.

– На втором этапе, строительство завода. Тут потребуется значительно большая сумма. Я готов инвестировать семьсот тысяч франков. Эти средства пойдут на приобретение земли, строительство цехов, закупку станков, создание сборочных линий. Дополнительно, мы будем привлекать сторонние инвестиции, выйдем на биржу. Но контрольный пакет акций останется за нами.

Клеман сглотнул. Картина перед ним открывалась, конечно, космическая.

– Что касается распределения долей, – сказал я, глядя ему прямо в глаза, – я предлагаю следующую схему: сорок процентов акций совместного предприятия будет принадлежать мне, как основному инвестору. Тридцать процентов акций я предлагаю вам, месье Клеман**, за ваши патенты и руководство. Кроме того, вы будете получать ежемесячную зарплату, которая будет значительно превышать ваше текущее содержание. Бонусы по итогам года.

Клеман, ошеломленный, посмотрел на своих адвокатов. Те, кивая, подтверждали, что предложение весьма щедрое. Тридцать процентов в столь масштабном предприятии – это была доля, способная обеспечить его на всю жизнь.

– Еще тридцать процентов мы зарезервируем за нужными людьми и для выхода на биржу. Так вас устроит?

– Я… я согласен, – произнес Клеман, голос у него сел, стал глухим. Я налил инженеру воды, адвокаты начали составлять учредительные документы. «Лед тронулся, господа присяжные заседатели!».

Я улыбнулся, и в моей улыбке не было ни капли триумфа, лишь глубокое удовлетворение. Через час, когда все было готово, мы подписали многостраничный документ, закреплявший наши договоренности.

– И еще одно, месье Клеман, – произнес я, когда чернила на договоре высохли, а адвокаты собирали свои бумаги, – касательно двигателей. В Детройте, как я уже говорил, мой партнер, Генри Форд, строит завод по производству бензиновых двигателей для автомобилей. Я уверен, его инженеры смогут разработать для нас специальные, легкие и мощные двигатели для самолетов. Немедленно пошлю ему телеграмму с просьбой о помощи.

– Благодарю вас, граф, – произнес инженер, и в его голосе прозвучало искреннее уважение. – Я уже было отчаялся, а вы… вы открыли для меня новый мир.

– Это только начало, месье Клеман, – ответил я, провожая его к дверям. – Только начало.

* * *

Париж провожал проливным дождем. Мелкие, частые капли барабанили по окнам кареты, оставляя на стекле причудливые узоры. Небо над городом было затянуто плотными серыми тучами, и воздух, до этого наполненный ароматами осенних цветов, теперь пах сыростью и свежестью. Вчерашний, последний в Париже сеанс Менелика, был отменен из-за головных болей медиума, чем я объяснил публике его отсутствие. А причина была прозаичнее – я просто не хотел, чтобы Калеб был переутомлен перед сложным переездом и еще более ответственной миссией в России. Ему предстояло быть в полной боевой готовности. Мысль о возвращении на Родину – уже так сказать в «полной славе» – наполняла странным предвкушением. Я чувствовал, что покидаю зону комфорта, что вступаю на неизведанную территорию, но это лишь подогревало мой азарт.

На вокзал мы прибыли за час до отправления поезда. Мой караван, состоявший из нескольких экипажей, привлек внимание собравшихся на перроне пассажиров. Я, Калеб Артур сели в головной экипаж, а позади нас, в других пролетках, разместились охранники Картера – крепкие, молчаливые мужчины с пистолетами под пиджаками. Они все также продолжали учить русский и я даже в поезд взял новые учебники – благо дефицита с ними в Париже не было.

Северный вокзал, всегда шумный и многолюдный, сегодня казался особенно оживленным. Сквозь стеклянный купол лился рассеянный свет, освещая десятки путей, уходящих вдаль. Пассажиры с чемоданами, проводники в синих мундирах, торговцы, разносчики – все это сливалось в единую, многоголосую симфонию города.

Наш поезд же ждал на пятом пути, началась суета с погрузкой, багажом и переноской столика медиума. Я, Артур и Калеб поднялись по ступенькам в один из вагонов первого класса. Здесь, в отличие от общего зала, царила тишина и умиротворение. Проводник, пожилой мужчина с густыми усами, лишь мельком взглянул на наши билеты и указал на купе, после чего ушел встречать других пассажиров. Половина вагона, как и было запланировано, была зарезервирована для нашей команды – сразу несколько купе подряд.

Дождь по-прежнему барабанил по окнам, и сквозь мутные стекла виднелись размытые очертания города. Поезд тронулся, медленно, с глухим стуком колес, набирая ход. За окном проносились улицы Парижа, его дома, его суета. Я мысленно пообещал себе сюда еще вернуться.

Постепенно город сменился пригородами, затем полями и лесами.

Я сидел у окна, наблюдая за проплывающими пейзажами, и внутри меня росла уверенность в правильности выбранного пути. Мы направлялись в Берлин, в сердце Германской империи. Мой план заключался не просто в транзите через эту страну, а в том, чтобы составить о ней свое личное впечатление. Второй рейх, с его стремительным индустриальным ростом, с его милитаристским духом и амбициями на мировое господство, представлялся мне очевидным врагом России. Логика очень проста. Германия в союзе с Австро-Венгрией. У той нерешаемые противоречия с соседней Сербией. Которые нам вроде как «братушки». А вроде, как и нет… В моей истории за Сербию вписались сразу после убийства эрцгерцога Фердинанда. Но даже если бы покушения не было, бурлящий котел Балкан, эта пороховая бочка Европы, все-равно бы так или иначе рванула.

И вот тут задачка была непростая. Пока ехали через пригороды Парижа, я размышлял над тем, возможно ли превратить Германию если не в союзника, то хотя бы в нейтральную державу в грядущем столкновении великих держав. Балканский вопрос, Сербия – все эти горячие точки, которые могли разжечь пожар европейской войны, были для меня не просто строчками в учебниках истории, а реальными угрозами. Я хотел отпетлять, оттянуть вступление России в эту мясорубку хотя бы на год, полтора. Дать ей время укрепиться, провести реформы, подготовиться. Ведь только тогда у нее был шанс избежать катастрофы начала 20 века.

Так и не придя ни к какому выводу, я достал из портфеля свежие газеты, принесенные Артуром перед отъездом, и начал их просматривать, вчитываясь в заголовки. Европейская пресса была полна новостей о грядущих мирных переговорах в Париже между США и Испанией. И пока газеты на первой полосе публиковали сенсационные подробности «мистических» сеансов Менелика, на последних страницах скрывались куда более тревожные известия.

В одной из британских газет, под небольшим, почти незаметным заголовком, я нашел статью о событиях в Китае. Мои глаза быстро пробежали по строкам, и сердце сжалось от предчувствия. Надвигалась новая буря.

«В октябре года группа повстанцев-'боксеров» напала на христианскую общину деревни Лиюаньтунь, где храм Нефритового императора был превращен в католическую церковь. Споры вокруг церкви возникли с 1869 года, когда храм был передан христианским жителям деревни. Во время этого инцидента боксеры впервые использовали лозунг «Поддержите Цин, уничтожьте иностранцев».

Похоже начинается восстание боксеров. Его пик придется на 1899-й год, закончится все штурмом Пекина. Восстание совпало с проведением «ста дней реформ» императора Гуансюя. Эти реформы вызвали недовольство в правящих кругах страны, и вскоре тот был фактически отстранён от власти и помещён под домашний арест. Власть снова оказалась в руках императрицы Цыси. Которая проводит политику «и нашим» и «вашим».

Я отложил газету, чувствуя, как по моему телу пробегают мурашки. Если выгорит с царским семейством и Менеликом – первое, чем придется заниматься – это боксерское восстание. Вот оно, уже начинается. Неожиданно быстро, раньше, чем я предполагал. Этот конфликт, казавшийся на первый взгляд локальным, был предвестником большой беды для России. Оккупация Маньчжурии, создание «Желтороссии» – все эти амбиции, которые в дальнейшем приведут к русско-японской войне и к первой русской революции. Я видел, как события ускоряются, как история, словно выпущенная из лука стрела, летит вперед, неся с собой новые вызовы, новые угрозы.

Мне тоже нужно было ускориться, нельзя было терять ни минуты!

Глава 18

Ранним утром наш состав медленно вполз на Силезский вокзал. Он был похож на своего парижского брата: массивные, арочные своды из стекла и металла, через которые лился бледный, еще не окрепший утренний свет, десятки путей, уходящих вдаль. На перронах царила обычная для крупного вокзала суета. Мы ехали инкогнито, избегая лишнего внимания, и я, выглянув из окна купе, с облегчением отметил, что толпы встречающих, привычной уже для Франции, здесь не было. Слишком много глаз и ушей, плюс лишние разговоры и пересуды – все это было бы для нас сейчас крайне нежелательно.

Слава богу, немцы – народ более сдержанный, менее склонный к безудержным проявлениям любопытства. Однако моя радость оказалась преждевременной. Едва поезд остановился, и проводник, привычно протерев поручни, открыл дверь нашего вагона, я заметил их. Две фигуры, невысокие, возле треноги фотоаппарата. Журналисты! Самые опытные, те, кто, видимо, смог отследить наш маршрут из Парижа. Они ждали возле нужного вагона – значит, точно знали про нас.

– Картер, – тихо произнес я, обращаясь к моему начальнику охраны. – Вы видите их?

– Вижу, сэр, – ответил он, его голос был низким, невозмутимым. – Двое.

– Отвлеките их, – приказал я

Картер кивнул, проинструктировал охрану. Один из секьюрити, высокий, с широкими плечами, первым сошел из вагона и в сутолоке, словно невзначай, уронил на перрон массивную треногу от камеры. Раздался громкий звон, затем – гневные восклицания, завязалась ссора и почти сразу потасовка. Сразу же появились еще несколько охранников, которые, изображая искреннее возмущение, начали оттаскивать «виновника» от репортеров. Скандал разрастался и это была наша возможность.

– Быстро! – скомандовал я. – Переходим в другой конец со всеми вещами.

– Но зачем? – удивился Артур – Пусть снимут для газет, отработаем и Берлин тоже.

– Я не планирую тут задерживаться. Стоит только публике узнать о приезде Менелика… Нашу гостиницу возьмут в осаду. Шагу свободно не сделаешь.

Мы, словно тени, скользнули по коридору, вышли из другого вагона, совершенно незамеченными. На перроне нас уже ждало два экипажа и мы быстро погрузились, задернули шторки на окнах. Осталось дождаться Картера с охранниками и карета, мягко покачиваясь, быстро набирала ход, унося нас прочь от суеты вокзала, от любопытных взглядов. Когда мы проезжали мимо здания вокзала, я мельком увидел, как репортеры, наконец-то осознавшие свою оплошность, мечутся у входа, их лица были полны растерянности и злости. Сработало.

Разместились мы в одном из лучших отелей Берлина – «Адлон». Это было монументальное здание из светлого камня, расположенное прямо напротив Бранденбургских ворот, чьи колонны и квадрига, увенчанная фигурой Богини Победы, величественно возвышались над городом. Внутри царила роскошь, достойная самых прихотливых монархов: мраморные полы, хрустальные люстры, высокие потолки, украшенные лепниной. Швейцары в безупречных ливреях, услужливые портье, безмолвные горничные – все здесь работало как единый, хорошо смазанный механизм. Причем с высокой степенью анонимности – я был уверен, что наше инкогнито будет сохранено. Нам были выделены несколько смежных номеров на верхнем этаже, с видом на исторический центр, портье тут же забрал вещи в стирку, глажку.

Менелик, едва войдя в свой номер, тут же упал на кровать, достал из саквояжа томик Конан Дойля:

– Увлекся детективами? – я посмотрел на обложку. А ну как же… Шерлок Холмс.

– Хочу понять популярность мистера Дойля. Тем более мы договорились переписываться.

Менелика надо было чем-то занять в то время, когда он не проводил сеансы. Чтобы не скучал и не начал пить. Ибо склонность к французским винам уже проявилась.

– Объяснить популярность серии с Холмсом не так уж и сложно. Асоциальный главный герой и его нормальный визави – доктор Ватсон. На этом контрасте все строится. Плюс фактурный антигерой – профессор Мориарти. Схема работает в любом жанре.

– Так уж в любом! – усомнился Калеб

– Именно. Берете молодого врача, что приходит после института в любую клинику, там заведующий – местный асоциальный Холмс. И дальше нанизываете сюжет на какие-то медицинские истории, глава за главой.

– Но где их брать⁇

– В медицинских журналах – пожал плечами я – Там полно разных интересных случаев, бери и клади на бумагу. Сказать консьержу, чтобы он купил несколько номеров?

Медиум удивленно на меня посмотрел, механически кивнул.

– Отдыхай, Калеб, – произнес я, понимая, что ему действительно необходим покой. – Скоро нам предстоит тяжелая работа.

– В России?

– Да

Я оставил его одного, закрыв дверь. Снял пиджак, ослабил галстук. Чувствовалась усталость, но спать не хотелось. Адреналин от утреннего инцидента еще кипел в крови, а любопытство, всегда было моей движущей силой. Мне бы хотелось составить свое впечатление о Берлине, пройтись по городу…

Взял с собой Артура, Картера, отправились на прогулку. И Берлин предстал перед нами во всем своем величии. Воистину, зрелище заставило всех раскрыть рты – это была Европа! Не та, расслабленная, фривольная, немного хаотичная, которую я видел в Париже. Это был совершенно иной мир – мостовые, вымытые до блеска, тротуары, ровные и аккуратные, были совершенно лишены мусора или пыли, на больших перекрестках стояли регулировщики – никаких пробок. Каждый уголок, каждый переулок, каждый фасад – все дышало безукоризненным «орднунгом», образцовым порядком. Даже бедняки, которых мы встречали на улицах, выглядели опрятно, их одежда, хоть и была простой, но чистой, а лица выражали сдержанное достоинство.

И почему эта страна, столь богатая, с процветающей экономикой и трудолюбивым народом, не может усидеть на месте? Зачем им мировое господство? Ведь все соседи ополчатся на них, и нынешнее процветание покажется им сказкой золотого века. Я знал, что случится в будущем – крушение монархии, инфляция, измеряемая тысячами процентов, разрушенные города, миллионы погибших. Эта мысль, словно холодный душ, окатила меня, развеивая очарование от идеального порядка.

Мы осмотрели все знаковые места. Величественный Рейхстаг, монументы на Аллее Победы…. Доехали до Шарлоттенбурга – роскошного дворца, окруженного пышными садами. Его архитектура, более изящная и легкая, чем у других зданий, создавала приятный контраст.

Нагулявшись, решили подкрепиться. Зашли в небольшую, но уютную пивную, где пахло жареным мясом и свежим хлебом. Отведали по сочной колбаске с пикантной красной капустой, запили отменным светлым баварским лагером, который, казалось, был создан для того, чтобы смывать усталость и тревоги. Артур заметно оживился и даже Картер позволил себе расслабиться, его обычно суровое лицо смягчилось.

Вечером, когда мы вернулись в отель, усталые, но полные впечатлений, портье вручил мне конверт. Его лицо было подчеркнуто серьезным, почти торжественным.

– Это оставили для вас, граф, – произнес он, его голос был тихим, – «sehr wichtige Herren» – персоны исключительной важности.

Я взял конверт. Плотная, дорогая бумага, на ней – герб с черным орлом на золотом щите. Тон записки не допускал никаких возражений: я должен был ждать сопровождающего ровно в девять утра, чтобы он доставил меня на завтрак к весьма высокопоставленной фигуре. Судя по гербу, это был сам император. Ну что же. Игра продолжается – меня ждет новая проверка.

* * *

Утром, едва часы пробили восемь, я уже стоял, одетый с иголочки. Идеально отглаженный костюм, начищенные туфли, галстук, завязанный широким узлом. Последним я надеялся, слегка впечатлить местную аристократию – асимметричной «четверкой» тут еще не пользовались.

Я чувствовал себя участником какого-то сложного ритуала, где каждая деталь, каждый жест имели свое значение. Волнения не было, лишь легкое, приятное предвкушение. Ровно в девять к парадному входу отеля подкатил элегантный ландо. Его лакированный корпус блестел на солнце, а кони, запряженные в упряжь, били копытами по мостовой. Эскортировали его два офицера гвардии в парадных мундирах, их шлемы с орлами, казалось, сияли еще ярче, чем обычно. На козлах восседал грозного вида фельдфебель – все выглядело очень торжественно, очень по-имперски.

Я сел внутрь, экипаж тронулся. Мы ехали по широким улицам Берлина, мимо парков и монументов. Прохожие останавливались, провожая нас взглядами, выражающими уважение и любопытство. Привезли меня не куда-нибудь, а в древнюю резиденцию Гогенцоллернов на Шпрееинзель – в Королевский дворец. Он был массивным, величественным зданием, построенным из светлого камня, его купола и шпили уходили высоко в небо. Внутри царила атмосфера старинной роскоши, в которой чувствовалась тяжелая поступь истории.

Быстрым шагом мы миновали анфилады пышных залов. Мраморные полы, покрытые толстыми коврами, приглушали шаги. Стены, обитые шелком, украшены гобеленами и картинами. Высокие потолки, расписанные фресками, изображающими сцены из греческой мифологии, создавали ощущение бесконечного простора. Я принюхался. В воздухе витал тонкий аромат старого дерева, воска и дорогих духов. Мы прошли, раскланиваясь, мимо нескольких групп придворных.

Наконец, меня оставили в картинной галерее. Это был огромный зал, залитый мягким светом, льющимся из высоких окон. Стены от пола до потолка были увешаны картинами. Многочисленные кайзеры, курфюрсты и их разношерстные родственники свысока взирали на меня с полотен. Сплошные портреты! Хоть бы один пейзаж для разнообразия, или натюрморт, чтобы отвлечься от этих надменных, суровых лиц. Но нет. Только имперский стиль во всем своем надменном величии.

Ждать пришлось изрядно. Я изучил каждый холст, пытаясь найти хоть что-то, что могло бы меня заинтересовать, но все было слишком однообразно, слишком официально. И к чему была такая спешка с утра пораньше, если теперь я должен прозябать здесь в ожидании? В конце концов, я сдался и стал разглядывать через окно струи дворцовых фонтанов во дворе.

Едва не рассмеялся, вспомнив местную байку: якобы взгляд Нептуна в Дворцовом фонтане, который город подарил кайзеру Вильгельму II, был направлен прямо на окна королевской спальни. Это чрезвычайно выводило из себя императрицу Августу Викторию. Дескать, подглядывает за их с кайзером интимными моментами. Она даже распорядилась развернуть фонтан в другую сторону. Интересно, помогло ли это наладить семейную жизнь? Вильгельм ведь, говорят, не отличался богатырским здоровьем… Кажется, мне это потом пригодится, если удастся «вызвать дух» какого-нибудь старинного Гогенцоллерна. Вряд ли вызов связан с чем-то иным помимо спиритизма.

Еще одна легенда гласила, что в Королевском дворце обитала знаменитая призрачная «Белая женщина» из рода Гогенцоллернов, которая своим появлением за трое суток до смерти члена монаршей семьи предвещала это трагическое событие. Впервые дух видели в XVII веке, затем в 1840 и 1850 годах. Поговаривали, что и перед советской бомбардировкой в 1945-м году этот фантом блуждал по здешним покоям. Привидение, предвестник смерти… Можно ли это как-то использовать во время сеанса? Надо обдумать.

Наконец, в дверях появился церемониймейстер. Высокий, худощавый, в черном фраке. Он резко стукнул своим посохом о мраморный пол. Раздался глухой, звенящий звук. Что-то торжественно, но совершенно неразборчиво, провозгласил на немецком. Вслед за ним в галерее появилась целая свита наряженных придворных. Мужчины в строгих мундирах, увешанные орденами, дамы в пышных платьях, украшенных драгоценностями.

Впереди, гордо задрав кончики усов, напоминающих усики насекомого, шествовал сам император. Да-а, эта английская кровь! Добавь ему бородку – не отличишь ни от Николая, ни от Георга. Кузены, как ни крути. От русского царя кайзера отличала лишь его усохшая рука, которую он прятал за спиной, да манеры – железный взгляд, лицо – застывшая маска.

Я поклонился, услышал:

– Gut, gut. Willkommen Königliches Schloss!

Стало быть говорит, «добро пожаловать».

– Guten Tag, – я приязненно улыбнулся, разгибаясь. Сколько мне еще таких поклонов придется сделать…

Кайзер удовлетворенно кивнул, и нас повели в столовую.

Она была огромной, залитой светом, льющимся из высоких, арочных окон. Потолок, украшенный фресками, изображающими сцены из охотничьей жизни, уходил высоко вверх. Стены были отделаны темными деревянными панелями, на которых висели картины с натюрмортами и охотничьими трофеями. В центре зала стоял длинный, массивный стол из красного дерева, покрытый белоснежной скатертью. На нем уже был накрыт завтрак. Хрустальные графины с соками, серебряные блюда с фруктами, тончайший фарфор с имперским вензелем, свежая выпечка, сыры, мясные деликатесы – все это выглядело изысканно. Казалось, было создано не для еды, а для любования. Лакеи, в безупречно накрахмаленных фраках, скользили по залу, словно привидения, их движения были бесшумными и отточенными.

Мы заняли свои места. Едва я успел опуститься в мягкое кресло, как в столовую вошла супруга кайзера – Августа Виктория. Пришлось опять подрываться. Императрица была невысокой, полной женщиной, с мягким, но усталым лицом. Ее волосы, тщательно уложенные в высокую прическу, были украшены небольшой бриллиантовой диадемой, а на шее сверкало жемчужное ожерелье. На ней было строгое, но элегантное платье из плотного шелка.

– Ваше Величество, – произнес кайзер по-английски, вставая, – позвольте представить вам графа ди Сан-Ансельмо.

Я вновь поклонился, стараясь, чтобы мои манеры были безупречным.

– Очень рада нашему знакомству, граф, – произнесла императрица. Ее английский тоже был неплох, акцент еле слышался – Я много слышала о вас и о вашем… необыкновенном друге.

Мы приступили к завтраку. Мне ничего не лезло в рот – все было слишком торжественно, слишком пафосно. Каждый жест, каждое слово кайзера были выверены, каждое движение лакеев – отточено. Я чувствовал себя, словно на сцене.

Меня спас галстук. Началась светская беседа «ни о чем», кайзер поинтересовался названием узла галстука. Потом обсудили погоду, как прошел путь из Парижа. Я отвечал коротко, стараясь не вдаваться в детали, лишь поддерживая общий тон разговора.

Уже за кофе, когда формальности были соблюдены, а легкая беседа исчерпана, пошли более серьезные вопросы. Кайзер, отставив чашку, посмотрел на меня.

– Граф, – произнес он, его голос стал чуть жестче. – Я знаю о вашем… африканском пророке. О господине Менелике. Знаю, что он приехал в Берлин вместе с вами. И даже о приглашении русской императрицы.

А немецкая разведка работает неплохо… Это было и неприятно – за нами следили и в то же время вызывало уважение.