Текст книги "Меткий стрелок. Том IV (СИ)"

Автор книги: Алексей Вязовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)

Глава 3

Высокие, кованые ворота из черного металла, украшенные сложными, витиеватыми узорами, стояли плотно закрытыми, отбрасывая на гравийные дорожки тени. По обеим сторонам от них, словно стражи, возвышались массивные каменные столбы, увитые свежим, сочно-зеленым плющом. Возле каждого столба, на постаменте, стояли чугунные львы, их пасти были оскалены, а глаза, казалось, сверкали невидимым огнем. Все было вычищено до блеска, каждая завитушка, каждая деталь сияла ухоженностью. Я в некоторой оторопи смотрел на львов, не припоминая, чтобы они были в момент продажи поместья. Новодел⁇

Едва наша пролетка замедлила ход, как к нам подошел один из охранников Картера. Он был высок, с широкими плечами, и… ружьем в руках. Рядом с ним, на поводке, стояла огромная собака, ее шерсть, угольно-черная, лоснилась, а глаза, янтарно-желтые, внимательно изучали нас. Она была подтянутой, мускулистой, но породу я сходу не узнал.

Сторож, узнав меня, поклонился, начал открывать ворота.

– Прошу, мистер Уайт, – произнес он, его голос был низким, уверенным, – добро пожаловать домой.

Мы въехали на территорию поместья. Вся дорожка, вымощенная мелким гравием, была идеально ровной, без единого сорняка, и по обеим сторонам от нее, словно солдаты, выстроились молодые, аккуратно подстриженные кусты роз, чьи нежные бутоны, алые и кремовые, уже начинали распускаться. В воздухе витал их тонкий, едва уловимый аромат, смешанный с запахом свежей листвы.

Сам дом, до этого казавшийся мне лишь расплывчатым воспоминанием, предстал во всем своем великолепии. Его фасад, выкрашенный в светлый, почти молочный цвет, был очищен от многолетней грязи и мха. Окна, высокие, с белоснежными рамами, сияли на солнце, а крыша, до этого тусклая, теперь была покрыта новой, темно-серой черепицей, которая отражала солнечные лучи, словно чешуя. Все в этом доме говорило об обновлении, о заботе, о возвращении к жизни.

Едва пролетка остановилась, как двери дома распахнулись, как на крыльцо вылетел Артур. Хоть я отсутствовал не так долго, но Артур как-будто еще больше возмужал. На нем был элегантный костюм, идеально подогнанный по фигуре, а волосы, до этого часто растрепанные, теперь были аккуратно уложены. За ним, словно тень, вылетели две огромные собаки, их шерсть, рыжая и лоснящаяся, сверкала на солнце. Они были похожи на сторожевых псов, что были у ворот, но только поменьше. Их лапы, мощные и широкие, быстро несли их по дорожке, а лай, звонкий и радостный, наполнил воздух.

– Дядя Итон вернулся! – воскликнул Артур. Его глаза, голубые, как океан, горели радостью.

Собаки, опередив его, подскочили ко мне. Их огромные головы, покрытые жесткой шерстью, уткнулись мне в ноги, а хвосты, толстые и пушистые, начали энергично молотить по воздуху, сбивая с ног мелкие камешки. Я наклонился, потрепал их за ушами, ощущая тепло их шерсти и радость.

Артур подскочил, и я обнял его крепко, прижимая к себе. Он отвечал на мои объятия с такой же искренностью, голова уткнулась мне в плечо.

– Ты еще вырос! – удивился я, и в моем голосе прозвучало нечто, что давно уже не звучало.

– Да нет. Всего то месяц прошел.

Отстранившись, я посмотрел на него. Оказывается я так соскучился.

– Эти собаки, и эти лошади, что пасутся на лугу, – я обвел рукой пасущихся неподалеку животных, их гривы и хвосты, белоснежные и пушистые, развевались на ветру, а их движения были грациозными и плавными. Они были породистыми, изящными, и в облике читалась чистокровность. – Откуда все это богатство, Артур? Я же оставил вам с Кузьмой тысячи две долларов. Вы из своих добавили?

Артур засмеялся.

– Собак подарил наш сосед, мистер Вандербильт, – произнес он, и в его голосе проскользнула легкая гордость. – А лошадей купил Кузьма для твоего выезда.

Я вспомнил о своих переговорах с Корнелиусом Вандербильтом Вторым, о нашем словесном поединке в яхт-клубе. Похоже, он решил загладить свою грубость. Подарок, конечно, был красивым, но весьма дорогим. Это только подтверждало, что моя репутация уже опережала меня.

– Как сестра? – мой голос стал серьезным. Мысль о Марго, о ее состоянии, о будущем ребенке, всегда была главной, заставляющей меня возвращаться с небес на землю.

– Последняя телеграмма была вчера, очень ждет тебя в Портленде, – ответил Артур. – Беременность протекает хорошо.

Он улыбнулся, и в его глазах мелькнуло искреннее счастье. Он тоже ждал этого ребенка.

– Сегодня же возьмем билеты!

В этот момент я увидел, как по дорожке, ведущей к дому, неторопливо движется Кузьма. Его фигура, до этого скрытая за деревьями, теперь отчетливо вырисовалась. Он был одет в добротный, хоть и неброский костюм, а его борода, до этого дикая и неухоженная, теперь была аккуратно подстрижена. Помахав мне рукой, я увидел, что на его лице, до этого суровом, расцвела широкая, искренняя улыбка.

Объятия с Кузьмой были испытанием для костей. Он так сдавил меня, что все хрустнуло. На все это с удивлением глядели слуги. Они вслед за Джозайей вышли из дома, построились по ранжиру на крыльце.

Сам негр был в белых перчатках, его галстук, идеально завязанный, был украшен жемчужной булавкой, а лицо, до этого просто добродушное, теперь выражало нечто новое – важность смешанная с достоинством.

– С прибытием, сэр, – произнес он – Разрешите представить вам наш новый персонал.

Он начал знакомить меня со слугами. В доме появился свой кучер, высокий, крепкий мужчина с красным лицом. Его руки, мощные и натруженные, говорили о годах работы с лошадьми. Истопник, пожилой, сухощавый, с лицом, изборожденным морщинами, поклонился мне низко, его глаза, до этого тусклые, теперь светились живым интересом. Повар, тучный, с белым колпаком на голове и фартуком, завязанным на груди, его руки, толстые и мясистые, были измазаны мукой. Двое лакеев, среднего возраста, подтянутые, в строгих ливреях, стояли навытяжку. И две молоденькие горничные, со свежими и румяными лицами, в белых, накрахмаленных передниках и чепчиках. Как мило…

– Да ты стал настоящим дворецким, – пошутил я, обращаясь к Джозайе. Его метаморфоза была поразительной.

– Ожидается ли прибытие миссис Уайт? У нас все готово. Комнаты убраны, купили новое постельное белье, посуду.

– Да, на днях выезжаю в Портленд.

Все было продумано до мелочей.

– Разрешите показать сад.

Наконец, мы подошли к краю сада, где, чуть в стороне от общей группы, стоял пожилой мужчина. Он был невысоким, сухощавым, с лицом, изборожденным морщинами, словно осенним полем, и руками, покрытыми мозолями и царапинами. Его волосы, до этого седые, теперь были совсем белыми, а глаза, голубые и выцветшие, смотрели с какой-то особой, почти детской наивностью. На нем был простой, но чистый рабочий костюм, а на голове – соломенная шляпа, видавшая виды. Мы познакомились. Это был Сайлас Купер, ветеран Гражданской войны. На груди, на лацкане пиджака, я заметил небольшую медаль, поблекшую от времени.

– Мистер Уайт, – представил его Джозайя. – Наш главный садовник.

– Рад познакомиться, мистер Купер, – сказал я, протягивая ему руку. Его рукопожатие было крепким.

– Сайлас, – произнес я. – Ваша работа очень впечатляет. Сад преобразился.

Он улыбнулся, и в его глазах мелькнула гордость.

Он повел меня по саду. Там, где раньше были лишь дикие заросли, теперь простирались аккуратные клумбы, на которых уже начинали распускаться первые весенние цветы: нарциссы, тюльпаны, крокусы. Их нежные головки, желтые, красные, фиолетовые, покачивались на ветру, создавая яркие, живые пятна на зеленом фоне. Дорожки, до этого заросшие травой, теперь были вымощены аккуратной плиткой, и по сторонам росли молодые, подстриженные кусты, чьи листья, изумрудно-зеленые, сияли на солнце. Патио, до этого пустое и заброшенное, теперь было увито густым, сочно-зеленым плющом, его листья, темные и блестящие, плотно покрывали стены, создавая уютный, тенистый уголок. Посреди патио стоял небольшой, круглый столик, окруженный плетеными креслами. Да… Тут можно работать. Поставить пишущую машинку, телефон…

– Ну что же, Сайлас, – сказал я, – Думаю, вы заслужили премию. Отличная работа

Я направился к патио, чувствуя, как внутри меня разливается спокойствие. Это было именно то, что мне было нужно. Дом и тыл. Тишина. Я опустился в одно из плетеных кресел, ощущая мягкость подушки. Джозайя, словно прочитав мои мысли, тут же поставил на столик поднос с горячим кофе и пачкой конвертов.

– Корреспонденция, сэр, – произнес он, и его голос был тихим. – За время вашего отсутствия.

Я начал читать. Ротшильд сообщал даты встреч по поводу канала и ФРС. Пометил себе проигнорировать первое и послать на вторые переговоры Дэвиса. Вандербильд предлагала вложится в его железные дороги – он строил новую ветку до Пенсильвании. Из его письма же я узнал породу собак – бультерьеры. Надо будет отдариться чем-то. В дороги, вложиться можно, это вечная тема. Только пусть сначала юристы поработают над правильной схемой, которая не позволит размыть долю в предприятии, вогнать его в долги…

Из портфеля, я выложил документы, взятые из офиса. Патентные заявки, отчеты… Глава бюро, с которыми меня познакомил мистер Дэвис – Алистер Финч – мне скорее понравился. Такой пузатый живчик, с растрепанными волосами, в очках. Во все быстро вникает, предлагает решения. Заявки на свечи зажигания, ремень безопасности, бампер, сигнальные фонари и стеклоочистители поданы. Тут наш приоритет уже никто не оспорит. Удалось выкупить патенты на рулевое колесо у инженера Альфреда Вашерона из Панара. Правда только для Штатов и России. Покрытие для Франции и Германии оставалось в силе еще два года. Уже по собственной инициативе Финч разыскал и приобрел патент на автомобильную печку у…Маргарет Уилкокс. Да, такое простое устройство изобрела женщина. Я даже предложил Финчу позвать ее на работу к нам. Раз уж Бог дал талант…

Теперь мы были полностью готовы к встрече с ассоциацией автопроизводителей и с патентным «троллем» Селденом. Именно последнему принадлежали права на устройство легковой машины и был готов предложить всем ключевым игрокам этого рынка создание большого автомобильного холдинга. Если Финч успеет зарегистрировать заявку на идею сборочного конвейера – у меня будут все козыри на руках. Думаю, Селден, впечатленные моим патентным портфелем, пойдет на сделку. А там, глядишь, и Форда подтянем в управляющие.

* * *

Ночная тишина особняка, плотная и бархатная, внезапно раскололась резким, настойчивым стуком в дверь. Я, погруженный в глубокий, целительный сон после праздничного ужина по поводу возвращения, моментально вынырнул из «объятий Морфея».

– Мистер Итон, срочная телеграмма из Портленда, – раздался за дверью приглушенный голос Джозайи. В его тоне чувствовалась непривычная взволнованность, что еще сильнее сжала мое сердце.

Я рывком сел в кровати, отбросив тяжелое одеяло, и почувствовал прохладный воздух, что проникал сквозь неплотно прикрытое окно. В спальне царил мрак, лишь тонкие, едва уловимые лучи лунного света пробивались сквозь шторы, отбрасывая причудливые тени на стены. На столике рядом с кроватью горел маленький, тусклый ночник, но его света едва хватало, чтобы различить очертания предметов.

Джозайя, не дожидаясь ответа, вошел в комнату. В его руке, помимо телеграммы, горела свеча в медном подсвечнике, и ее трепещущее пламя, словно живое, металось по стенам, отбрасывая на них причудливые, движущиеся тени. Он был одет в ночную рубаху, его босые ноги бесшумно ступали по ковру.

Я схватил ленту, вчитался в свете свечи, которую поднес Джозайя. Видно было плохо, и я поклялся себе немедленно пнуть электриков, чтобы они провели свет в спальню тоже. «Начались роды срочно приезжайте». Телеграмма была подписана главным врачом портлендской больницы. Я схватил календарь, лежавший на прикроватном столике, и в тусклом свете свечи понял, что роды у Марго начались преждевременно. Сердце мое сжалось от внезапной боли и страха. Ранние роды – это всегда риск.

– Джозайя, – произнес я, и мой голос был хриплым, едва слышным. – Немедленно разбудите Артура. Пусть собирается. И прислугу. Всех не надо, мне будет достаточно в дороге одного лакея.

– Сам поеду – покачал головой негр

Тащиться три дня обычным экспрессом? Я решил не экономить – заказать персональный поезд дабы не стоять на вокзалах и не ждать. Благо знакомство с Вандербильтом позволяло все сильно ускорить.

* * *

Когда мы прибыли на центральный вокзал, поезд уже стоял под парами. Два локомотива, с их блестящими черными корпусами и высокими трубами, дымящимися в холодном утреннем воздухе, плюс один-единственный вагон.

– Дядя Итон, – Артур, бледный и взволнованный, стоял рядом со мной, его глаза были полны тревоги. – Стоило так тратиться? Три тысячи долларов!

– Стоило! Я и так затянул отъезд в Портленд.

Мы поднялись по ступенькам в вагон. Внутри царил уют – мягкие диваны, обитые бархатом, небольшой столик, накрытый для завтрака. Джозайя, уже успевший распорядиться, чтобы нам принесли кофе, стоял у окна, его лицо выражало глубокую озабоченность. Раздался гудок, поезд тронулся. Медленно, с глухим стуком колес, состав начал набирать ход. За окном проносились улицы Нью-Йорка, его дома, его суета. Постепенно город сменился пригородами, затем полями и лесами.

Два скоростных паровоза, работающие в тандеме, гнали наш вагон по стальным рельсам с невероятной скоростью. Земля дрожала, воздух гудел, а пейзажи за окном сливались в одну, размытую полосу. «Зеленая улица», обещанная Вандербильтом, была соблюдена неукоснительно. На всех станциях, мимо которых мы проносились, стрелки переводились, семафоры горели зеленым, а встречные поезда ждали нас на запасных путях, давая дорогу нашему экспрессу. Мы неслись вперед, словно стрела, выпущенная из лука.

Весенняя Америка, с ее пробуждающейся природой, проносилась мимо, словно яркая, движущаяся картина. Деревья, с первой листвой тянулись к небу, их ветви, словно тонкие пальцы, ловили бледные лучи солнца. Реки, освободившиеся от ледяных оков, несли свои мутные воды, отражая в них голубое небо и белые облака. Изредка мы проезжали мимо небольших ферм, с их аккуратными домами, сараями и пасущимися на лугах животными. Воздух за окном был свежим, прохладным, наполненным запахом талой воды, свежей земли и распускающихся почек.

Артур сидел напротив меня, его взгляд был прикован к пейзажу, но я видел, как он напряжен. Он нервно теребил край своего пиджака, его губы были сжаты в тонкую линию.

– Дядя Итон, – произнес он, его голос был тихим, почти шепотом. – Ведь все будет хорошо? Если…

– Никаких «если», Артур, – резко оборвал я его, стараясь придать своему голосу твердости. – Марго – сильная женщина. Сильнее, чем многие мужчины. Она справится.

Я посмотрел ему в глаза, пытаясь передать свою уверенность.

– Давай завтракать.

Поезд мчался вперед. Бункеровка углем, заправка водой проходила молниеносно.

Часы тянулись мучительно медленно. Мы ели, пили кофе, пытались читать, но мысли постоянно возвращались к Марго, к ребенку. Я думал о том, как изменится моя жизнь, наша жизнь. О том, что теперь я не просто банкир, не просто магнат. Я – отец. И эта мысль, одновременно пугающая и невероятно радостная, наполняла меня новым смыслом, новой целью.

За окном уже темнело, и закат, окрашивающий небо в багровые и золотые тона, сменился глубокой, бархатной ночью. Звезды, яркие и холодные, рассыпались по небосводу, а месяц, тонкий серп, висел над горизонтом, освещая наш путь. Поезд продолжал свой бег, его стук колес, монотонный и ритмичный, казался колыбельной.

Мы пересекли Скалистые горы. Поезд замедлил ход, пробираясь сквозь узкие, извилистые ущелья, где над нами возвышались темные, мохнатые пики кряжей, покрытые снегом. Воздух стал холодным, разреженным, а ветер, выл, ударяясь о стекла вагона. Но постепенно горы сменились более пологими холмами, потом равнинами, и воздух стал мягче, теплее. Мы въезжали в Орегон.

Я чувствовал, как приближается Портленд. Напряжение росло, меня всего потряхивало. Поезд начал замедлять ход. Стук колес стал глуше, потом совсем затих. За окном появились огни города – сотни, тысячи маленьких огоньков, рассыпавшихся по холмам, отражающихся в реке. Портленд. Состав плавно въехал на перрон, дав гудок, остановился. Двери вагона распахнулись и уже по лицам встречающих я все понял. Что-то случилось.

Глава 4

Я выпрыгнул из вагона еще до того, как поезд окончательно остановился. На платформе, прямо у дверей моего вагона, стояли двое. Доктор Сэмюэл Хадсон, главный врач госпиталя Всех Святых, и еще один человек, которого я узнал не сразу, но чье лицо было мне смутно знакомо.

Сэмюэл был в безупречно сшитом черном костюме, его обычно румяное, жизнерадостное лицо было пепельно-серым, а шляпу он держал в руке, прижимая к груди. Он выглядел так, словно только что отслужил панихиду. Во мне все похолодело. Этот жест, эта мертвая поза…

Я пошел к ним, не чувствуя ног.

– Сэмюэл, – я даже не поздоровался – Что случилось? Почему ты здесь? Марго? Ребенок?

Он поднял на меня свои усталые, красные глаза. Кажется, он тоже не спал. И даже сейчас, в этот момент невыносимого напряжения, я отметил, что Сэмюэл несет что-то тяжелое, что-то неподъемное. Он не мог посмотреть мне прямо в глаза.

– Мистер Уайт, – его голос был тихим, словно он планировал перейти на шепот. – Я… мне очень жаль!

Слово «жаль» повисло в воздухе, я его не понял. Мой мозг просто отказался его обрабатывать. Я стоял и смотрел на него, ожидая продолжения. Не может быть. Только не Маргарет! Не теперь, когда я все продумал.

– Ваша супруга умерла этой ночью – Сэмюэл наконец выдавил из себя признание – Во время родов.

Мир померк. В тот момент, когда он произнес это, я услышал, как будто кто-то хлопнул дверью из тяжелого свинца. Я смотрел на Хадсона, но видел лишь его контуры, плывущие, как в мутной воде. Звуки превратились в гул, словно я оказался под толщей воды, или, как говорили в прошлой жизни, в танке. Я узнал это состояние. Так я чувствовал себя в реанимации, когда врачи сказали мне о Нине. Защитная реакция психики.

– Разрыв матки, обширное кровотечение, – продолжал Хадсон, его губы двигались, но я почти не слышал слов. – Мы делали все… все возможное.

Человек, стоявший рядом с ним, сделал шаг вперед. Он был высокий, с тонкими, аристократическими чертами лица и светлыми, почти белыми волосами. Я вспомнил. Доктор Голдуотер, главный хирург госпиталя.

– Мистер Уайт, – голос Голдуотера был резким, но в нем слышалась такая же усталость. – Ночью я оперировал. Пытался ушить разрыв, остановить кровотечение. К сожалению… шансы были минимальны.

Гигиена, лучшие врачи… Я купил, черт возьми, целую больницу, чтобы спасти ее! И все бестолку…

Разговор прорвался криками. Отчаянными, надрывными. Я обернулся. Охрана держала Артура, который рвался ко мне.

– Это все из-за тебя! Ты убийца!

Позади кричащего и бьющегося в истерике парня стоял Джозайя. Негр плакал, закрывая рот рукой.

Я слышал их, но их голоса были просто частью шума, они не проникали сквозь мою «свинцовую защиту». Я повернулся обратно к Хадсону.

– Ребенок? – спросил я. Мой голос был хриплым, едва слышным.

Хадсон с облегчением выдохнул, словно я наконец-то задал правильный вопрос.

– Мальчик. Мы вытащили его в последнюю минуту. Он слаб, но жив. Хорошо, что я взял морфий. Сейчас сделаю Артуру укол.

Слово «мальчик» несло в себе ни радости, ни горечи. Просто факт. Еще одна переменная в моем новом, разрушенном уравнении.

* * *

Мы ехали в моем личном экипаже. Хадсон сел напротив, Голдуотер, этот холодный сфинкс в очках, остался на перроне, пообещав проследить за Артуром.

Дорога была грязной, мокрой, колеса шлепали по лужам. Я смотрел в окно на проплывающий Портленд – кирпичные здания, фонарные столбы, мокрые тротуары – и не видел ничего. Пытался собрать мысли и не мог.

Разрыв матки. Это не инфекция, не моя вина, что кто-то не помыл руки. Это фатум, биология, 19-й век, который я пытался перехитрить. Могло ли ее спасти кесарево сечение? Вот вопрос на миллион.

Где я ошибся?

– Мистер Уайт! – Хадсон как-будто почувствовал мое состояние – Вы сделали все, что могли. Больница стала пример для всей медицинских учреждений штата! Наши стандарты теперь используют в Вашингтоне!

– Что мне с того, если Марго мертва? – пожал плечами я

* * *

Мы вошли в госпиталь через черный ход. Морг. Я должен был увидеть ее. Обязан! Запах карболки, металличкский стол, белая простыня. Под ней Марго.

Я подошел. Хадсон осторожно откинул ткань. Она была бледной, невероятно спокойной, словно спала. Ни боли, ни страха, только неземной покой на ее прекрасном лице. Она всегда была такой, даже в моменты ссор. Я не должен был оставлять ее одну. Эта мысль была гвоздем в моей голове.

– Прости меня, – прошептал я, и это было первое человеческое слово, которое я произнес с момента прибытия.

Хадсон потянул меня за руку. Я позволил. Мы не должны были долго оставаться здесь. Просто не должны.

Мы поднялись в родильное отделение. Здесь было удивительно тихо. Я думал услышу крики детей, рожениц, но нет. Сэмюэл повел меня в отдельную комнату– там, в маленькой колыбели, завернутый в тонкое фланелевое одеяло, лежал он. Мой сын.

– Он весит меньше нормы, Итон, – объяснил Хадсон. – Но все основные функции в норме. Впрочем, пару дней надо понаблюдать, я бы не рекомендовал забирать его из госпиталя.

Я склонился над колыбелью. Маленькое сморщенное личико, головка покрытая легким пушком. Закрытые глазки. Носик. И тут же я почувствовал, как этот крошечный человек – моя плоть и кровь – пробивает ватный кокон, в котором я оказался. Его черты, несмотря на крохотность, были моими. Нос, форма подбородка.

– Похож, – я потянул дрожащую руку и коснулся его щеки. Мягкая, теплая кожа.

– Он был спасен благодаря самоотверженности Сары, – сказал Хадсон, кивнув на женщину средних лет, которая сидела в углу – Она согласилась стать кормилицей.

Я повернулся к женщине:

– Моя благодарность не будет знать границ

На вид ей было не больше двадцати пяти. У нее было лицо, на которое приятно смотреть: широкие скулы, добрые, немного усталые карие глаза, обрамленные густыми ресницами. Русые волосы, стянутые в простой пучок, выглядели аккуратно. Она была одета просто, в чистое, но застиранное платье. Сара встала, сделала книксен.

– Я сама родила две недели назад, мистер Уайт, – ее голос был тихим, словно ручей. – Тоже мальчика. Я буду кормить вашего. Доктор Хадсон мне все объяснил. Я буду заботиться о нем.

Я смотрел на нее, на ее свежее, здоровое лицо, и видел Марго. Это она должна была сейчас кормить нашего сына.

– Спасибо, Сара, – я кивнул.

Хадсон подошел ближе.

– Итон, – он коснулся моего плеча. – Как… как вы планировали его назвать?

Я поднял сына на руки. Он был легким, невесомым. Он издал крошечный писк и зашевелил губами, ища что-то. Инстинкт. Жизнь.

– Если бы родилась девочка, – мой голос был ровным, механическим, – Рози. Если бы мальчик… Джон.

Самое простое и распространенное имя, аналогом которого в русском было имя Иван.

* * *

Мы вернулись в поместье под вечер. Дом был полон людей. Слуги, соседи, портлендская элита. Начались импровизированные поминки, к которым я даже не был готов. Приехал мэр города, начальник полиции, банкиры, капитан Финнеган…

Я стоял в гостиной, принимая соболезнования, кивая, пожимая руки. Все еще внутри ватного кокона. Я отвечал односложно, слушал, как люди говорят о Божьей воле, о непостижимых путях. Чушь. Не было Божьей воли на смерть Марго. Даже вообразить это невозможно.

Постепенно все разошлись, я уже приказал слугам убирать со столов и тут объявилась она. Тетушка Элеонора. Когда я приехал в поместье, она была возле Артура, успокаивала. Но теперь…

– Я тоже считаю, это ты убил ее! – ее слова были не шепотом, а шипением гадюки, которое она произнесла, склонившись ко мне – Все узнают правду, как ты бросил ее на полгода!

Я продолжал смотреть мимо нее.

– Ты оставил ее одну, без защиты, без настоящей семьи. Ты привез сюда свое грязное золото и думал, что купишь себе новую судьбу⁈

В этот момент, когда она произносила слова «грязное золото», вата лопнула. Не просто отошла, а взорвалась с оглушительным треском, и на меня хлынул поток ледяной, обжигающей боли и невыносимой ярости. Я почувствовал себя не Итоном Уайтом, а снова Андреем Исаковым, тем, кто пережил войну, кто видел смерть своей первой жены, а теперь потерял и вторую.

Я – убийца. И она сказала это вслух.

Я схватила Элеонору за запястье. Она вскрикнула от неожиданности и боли.

– Вон, – прокричал я, но мой голос был полон такой силы, что задрожали стекла в окнах.

Я потащил ее к дверям. Элеонора пыталась вырваться, но я был в исступлении. Я не обращал внимания на ее плач, вытолкал прочь из дома:

– Ты сказала, что я убийца, – я кричал ей в лицо, забыв о манерах обо всем. – Хорошо! Ты права! Я убийца! Так зачем же такой почтенной, благородной женщине жить рядом с таким чудовищем⁈ Проваливай! Проваливай на все четыре стороны и никогда не смей возвращаться!

Ярость перехватила мне горло. Элеонора, потрясенная, смотрела на меня широко открытыми глазами. Ее напускное ханжество сменилось искренним страхом. Я захлопнул дверь, вернулся в дом.

В полной тишине. Слуги смотрели на меня квадратными глазами.

И тут я увидел Артура. Он стоял на лестнице, сжимая в руках небольшой саквояж. Он явно видел, как я вышвырнул Элеонору. Он видел, как меня сломало.

– Я тоже ухожу, Итон, – его голос был пуст, вся прежняя ярость исчезла, осталась только усталость и боль. – Ты разрушил нашу семью.

Он не попрощался. Просто повернулся и пошел вниз, а затем вышел из дома. Я не стал его останавливать. Никаких напутственных слов тоже не нашлось.

* * *

После ухода Артура, я приказал всем слугам покинуть гостиную. Сам запер все двери, сел за стол. Я не чувствовал ног, рук, я не чувствовал себя – только бесконечную пустоту. Сейчас мы ее заполним. По-русски.

Я достал бутылку отличного шотландского виски, которое привез с собой из Нью-Йорка, и не стал искать стакан. Открутил пробку и приложился к горлышку. Настоящий, чистый огонь прокатился волной прямо в желудок. Да, это то что нужно… Сжечь огнем эту «вату» внутри.

Я начал спускаться в ад.

Следующие два дня прошли как в тумане, но уже не в ватном, а в алкогольном. Я с утра и весь день. Несколько раз приходил Джозайя, пытался меня уговорить прекратить. Но бестолку. Бар в поместье был большой и я сразу забрал ключ от него. Я пил, пока не проваливался в тяжелый, короткий сон, где меня настигали глаза Марго – не упрекающие, а просто грустные.

Я искал боль, чтобы заглушить вину. Я надеялся, что алкоголь убьет меня или хотя бы включить мозг. Но он не хотел выключаться. Он, даже в пьяном состоянии, продолжал перебирать факты, просчитывать сценарии: «Если бы я не уехал», «Если бы я знал о проблеме заранее», "Если бы была отработана операция кесарева сечения'. Она вообще уже открыта? Надо выяснить… Мой разум стал моим палачом.

Иногда я чувствовал необходимость двигаться. Я шел шатаясь в конюшню, седлал Звездочку – мою верную, любимую кобылу. Та встречала меня недовольным ржанием. Но ей было не привыкать возить пьяных ковбоев.

– Поехали, старая подруга, – шептал я, едва держась в седле.

Я скакал пьяным по окрестностям, по полям и лесам, не разбирая дороги. Я гнал ее галопом, пока не начинало темнеть, пока ветер не выбивал слезы из глаз, пока легкие не горели от холодного воздуха. Я падал в грязь, вставал, снова садился и снова гнал. Я хотел, чтобы она меня сбросила, чтобы я сломал себе шею. Но Звездочка, чуя мое состояние, не сбрасывала, а слушалась меня, везла, а потом послушно возвращалась в поместье.

Я грязный и мокрый, садился за стол и снова пил. Марго была передо мной: ее смех, ее невероятно мягкие руки… Я не спас ее. Может я и правда, убийца? И я не мог убежать от этого.

* * *

Из этого липкого, зловонного ада меня вырвал Сэмюэл Хадсон.

Однажды утром я проснулся на диване в кабинете. Во рту было сухо, как в пустыне, голова раскалывалась. Я потянулся за бутылкой, но она была пуста.

В дверь постучали.

– Войдите! – прохрипел я, едва узнав свой голос.

Вошел Хадсон, а за ним, к моему полному изумлению, – Сара с Джоном на руках. Сын. Я совсем забыл о нем. Виски выжгло все из моего разума, кроме вины.

– Я не мог больше смотреть на это, Итон, – Хадсон поставил саквояж на пол. – Вы пропадаете. А ребенок… ребенок должен жить. Итон, посмотри на него.

Он подошел и осторожно, почтительно взял Джона у Сары. Мальчик, завернутый в тонкую шерстяную шаль, выглядел немного лучше. Он открыл глаза. Голубые, мои голубые глаза. Ребенок заплакал, его отдали обратно кормилице.

– Сара готова жить в поместье, – сказал Хадсон. – Итон, вы отец. Джон последнее, что осталось от Маргарет.

Ледяной ком вины и отчаяния начал таять, уступая место… обязанности. Долгу. Это было то, что я понимал, то, что всегда заставляло меня двигаться.

– Потом Маргарет надо похоронить – патологоанатом закончил свою работу, вот его заключение.

Хадсон подал мне бумаги. Я бросил их на стол, туда, где лежали телеграммы соболезнования. К удивлению, слова сочувствия прислали не только американские толстосумы, точнее их секратари, что читали некрологи в газетах, но и жители Доусона. Телеграмма от них была подписана старостой Иваном, точнее уже мэром. Скорее всего, он узнал новости от Финнегана.

Я встал. Голова закружилась, но я удержался.

– Спасибо, Сэмюэл, – я выговорил это с трудом.

– Сара, – я посмотрел на кормилицу, которая с беспокойством смотрела на меня. – Тебе здесь рады. Твоя комната будет рядом с детской. Тебе предоставят все, что нужно. И тебе, и твоему собственном ребенку, если он еще нуждается в твоем уходе. Я выделю ежемесячное содержание.

Хадсон уехал, пообещав прислать через пару дней детского врача осмотреть Джона. Я остался с сыном и Сарой. Деваться было некуда – долг выше горя. Принял душ, сбрил щетину, надел чистую рубашку.

* * *

Похороны прошли тихо, без шумихи. Артур так и не появился, зато было полно горожан, которые пришли проститься с Марго. Могильный камень установили быстро, уже через неделю.

Белый мрамор, простая, строгая надпись: МАРГАРЕТ УАЙТ. 1874–1898. ЖЕНА И МАТЬ. Никаких громких слов, никаких стихов.

В один из визитов на кладбище, я встал на колени перед могилой. Было прохладно, пахло свежей, сырой землей. Я положил на плиту букет полевых цветов, которые нашел у стены поместья. Она их любила.

– Марго, – я положил ладони на холодный камень. – Прости меня.

Слезы, которых не было, когда мне сообщили о ее смерти, полились сейчас, горячие и жгучие.

– Я не должен был оставлять тебя одну. Ни на секунду. Я думал, что могу купить безопасность, купить лучшее, перехитрить этот век… Но я просчитался. Я забыл о самом главном. О тебе.