Текст книги "Меткий стрелок. Том IV (СИ)"

Автор книги: Алексей Вязовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 14 страниц)

Меткий стрелок. Том IV

Глава 1

Мне снилось, что звенит будильник и пора вставать на работу. А так не хочется! Я открыл глаза, рывком сел в кровати. И тут же понял – 1898-й год, дом Лазаря Полякова, Москва. Голова слегка гудела с похмелья, во рту поселилась сушь египетская.

Я откинул тяжелое одеяло, почувствовал запах дорогих сигар, в дыме которых провел вчера весь вечер. Прием у Полякова… Пили шампанское, потом коньяк.

Дом банкира гудел, словно растревоженный улей, от множества голосов, смеха, и приглушенного звона хрусталя. Лазарь Соломонович, в мундире тайного советника, с орденами, порхал от одного гостя к другому, словно опытный дирижер, управляющий сложным оркестром. Его глаза горели, улыбка была широкой и искренней, и он, казалось, наслаждался каждой минутой этого тщательно спланированного представления. Лазарь представил меня буквально всем, словно заезжую поп-звезду. «Шериф Юкона», «Король Клондайка», мне кажется, что половину эпитетов он придумывал прямо на ходу. Это льстило, но в то же время слегка раздражало, поскольку я прекрасно понимал, что мне не нужны были его рекомендации. Весь мир и так знал про клондайкскую лихорадку, имя шерифа Юкона, благодаря только что вышедшему в России переводу книжки Лондона, было на слуху, и мой статус уже не требовал подтверждений.

В череде гостей, что проходили мимо, мелькали все ключевые фигуры московского капитала. Текстильный клан представляли Савва Морозов и семья Прохоровых, чья Трехгорная мануфактура была известна по всей России. Морозов, крепкий, с окладистой бородой, производил впечатление человека цельного, но несколько тяжеловесного, словно гранитная глыба, а Прохоровы, наоборот, казались более резвыми, деловыми.

Зерноторговцы, Эрлангеры и Бугровы, были более шумными, их голоса, казалось, звучали более громко, чем у остальных, словно они привыкли перекрикивать гул рынка. Они, кстати, первыми и поднабрались, практически не закусывая спиртное. Но оставались на ногах и не дебоширили. Опыт! Уже поздно вечером, прибыл Павел Рябушинский, его появление было тихим, почти незаметным, но от него, казалось, исходила какая-то особая, скрытая сила.

Банкиров, помимо самого Лазаря, представлял глава московского биржевого комитета Николай Найденов. Это был сухощавый человек с тонкими, нервными пальцами, его взгляд был острым, хищным. К моему удивлению, на приеме были иностранцы. Лазарь позвал француза, Густава Гужона, владелица Московского металлического товарищества. Впрочем пил лягушатник вполне по-русски, да и говорил чисто, без акцента.

От золотопромышленников присутствовал Гинцбург, пожилой, с морщинистым лицом. Именно его убыточные ленские прииски и пытался мне сходу «продать» хитрый Поляков, расписывая их невероятные перспективы. Тут у нас состоялся вполне деловой и предметный разговор. Было любопытно узнать о содержании золота в руде, способах добычи и проблемах. Последние были понятны – на приисках пили как не в себя. Пришлось установить сухой закон и даже привлекать армию, чтобы прищучить местных бутлегеров. Они назывались «спиртоносы» и таскали бухло на коленях, скрываясь от казаков в низких ленских кустах и деревьях.

Это было забавно. Понятно было, что реальность там гораздо менее радужна, чем об этом с юмором рассказывал Гинцбург.

Позднее, когда большинство гостей уже разошлись, и мы, небольшой группой, оказались в курительной комнате, за коньяком, я решил разыграть свою партию. Атмосфера была более расслабленной, дым сигар витал в воздухе, а приглушенные голоса создавали фон для более откровенных разговоров. Я повторил мизансцену из «Двенадцати стульев» под названием «Отечество в опасности!». Спокойным голосом начал объяснять толстосумам, что нарождающаяся русская буржуазия требует представительства во власти, что иначе все их капиталы, все их усилия не стоят ровным счетом ничего. Нет, никаких крамольных речей о свержении монархии я не произносил. Но слова «Парламент» и «Конституция» прозвучали. По первой реакции я понял – попал в яблочко. Похоже, эти идеи среди московских тузов уже обсуждались, но не так открыто и откровенно.

Впрочем, уже после курительной комнаты, Лазарь вернул меня с небес на землю.

– Половина из них, если не больше, при первой же возможности побежит в охранку доносить. Тот же Гинцбург.

– Да и вы тоже сообщите – пожал плечами я – Например, Трепову. Иностранец вел опасные речи, про парламент, про конституцию. Вы, дескать, сами были крайне возмущены, но не смогли остановить этого безумца.

Лазарь удивился, его брови приподнялись.

– Но… как же так? Это вам не повредит⁇

– Я завтра уезжаю, ловить меня не будут – повторил я, отпивая коньяк. – Чай не революционер. А вы подтвердите свою благонадежность.

Банкир посмотрел на меня с нескрываемым изумлением, а затем на его лице медленно расцвела улыбка. Такие интриги ему были понятны и близки. Моя прозорливость, как он, несомненно, назвал это в уме, добавила мне еще больше очков в глазах Полякова. Банкир, конечно, был хитрым, но я был хитрее. Именно после такого дебюта, такого яркого, но опасного представления, я должен был исчезнуть. Меня уже заждались в Штатах.

* * *

Уезжал в столицу тайком, со станции Лихоборы. Лазарь перестраховался, отсоветовал ехать с Николаевского вокзала – вдруг там будет охранка?

– Если уже дали команду – пожал плечами я – Пошлют телеграмму и примут в Санкт-Петербурге

– Может вам и там сойти за одну остановку до конечной?

– Бог не выдаст, свинья не съест.

Я крутил в руке предтечу шифроблокнота, который мне выдал Поляков. Серьезный подход! Обмениваться шифрованными телеграммами коммерческого содержания – это было правильно.

– Когда вас ждать? – на прощание спросил Лазарь

Прикинув в уме все свои планы и перемещения, я уверенно ответил: – Через полгода. Может месяцев восемь-девять. Ждите к Новому году.

* * *

Станция Лихоборы оказалась совсем маленькой. Небольшое, деревянное здание вокзала с одним единственным залом, короткий перрон, несколько вагонов, стоящих на запасных путях. На платформе почти никого не было, лишь пара рабочих, что-то громко обсуждавших, да одинокий пассажир, засунувший ладони в рукава пальто. Здесь не было суеты Николаевского вокзала, не было любопытных глаз, не было жандармов.

Поезд до Петербурга подъехал где-то через полчаса после моего прибытия. Я быстро нашел свой вагон, поднялся по ступенькам. Проводник, пожилой мужчина с густыми усами, лишь мельком посмотрел на билет, указал на купе, после чего традиционно поинтересовался насчет чая. Никаких лишних вопросов, взглядов… Все шло как по маслу.

Мое купе, рассчитанное на двух человек, оказалось, к моему удивлению, пустым. Я закрыл дверь, закинул чемодан и саквояж на багажные полки, тяжело выдохнул. Успел. Никто меня не искал, никто не пытался остановить. Все прошло гладко, без сучка и задоринки. Чувство облегчения наполнило меня.

Поезд тронулся, набирая ход. За окном проносились все те же освободившиеся от снега поля, небольшие деревньки с дымящимися трубами. Деревянные избы с крышами мелькали в окне, сменяясь темными еловыми лесами. Воздух в вагоне, хоть и был несколько спертым от угольного дыма, казался спасительно теплым. Я сидел у окна, наблюдая за этим чужим, но каким-то до боли знакомым пейзажем, и ощущал странное предвкушение. Ох я тут развернусь…

Поездка до Петербурга прошла спокойно. Я ни разу не выходил из купе, опасаясь лишнего внимания. Ел то, что приносил проводник из вагона-ресторана, читал газеты, обдумывал дальнейшие планы. Ближайший год будет спокойным. Строительство КВЖД, 1-й съезд РСДРП, начало объединения эссеров… В следующем году полыхнет боксерское восстание в Китае, в подавлении которого поучаствует Россия. И заложит большую мину под будущем страны – окупация Манчжурии, мечты о Желтороссии…

В Петербурге, на Николаевском вокзале, я, не привлекая ничьего внимания, быстро пересел на другой поезд, направлявшийся в Либаву. Все прошло тихо, без спешки, без лишних вопросов.

Новое купе оказалось занято. Напротив меня, у окна, сидел невысокий, сутулый, с редкими волосами, что вились вокруг его большой, лысеющей головы, словно венок. Очки в толстой оправе сидели на орлином носу, а взгляд его голубых, слегка водянистых глаз был одновременно утомленным и проницательным. На попутчике был потрепанный, но добротный сюртук из серого сукна, манжеты его белой сорочки были засалены. Он держал в руках толстый, перевязанный бечевкой, фолиант и небольшой саквояж из потертой кожи.

– Разрешите представиться, – произнес он, поднимая голову и слегка улыбаясь. – Игнатий Петрович Чигаев, профессор Московского университета. Историк и археолог. Еду в экспедицию, и, признаться, дорога уже начала несколько утомлять.

– Итон Уайт, – ответил я, протягивая руку. Его рукопожатие было сухим, но крепким. – Американский предприниматель. Рад знакомству. Куда же путь держите?

– В Либаву. Оттуда пароходом до Швеции, а затем в Норвегию. Там, как известно, есть древние курганы викингов, которые я летом надеюсь исследовать. А вы, мистер Уайт? Тот самый? Золотой шериф?

– Да, – кивнул я.

– Русский язык у вас отменный! Но чувствуется какой-то непонятный акцент. Вы по-другому произносите слова.

– Никогда не жил в империи – пожал плечами я – Русские корни.

Поезд равномерно покачивался, издавая приглушенный стук колес. Я почувствовал, как усталость последних дней начинает давать о себе знать.

– Может быть, вы не откажетесь от глотка коньяка, господин Итон? – поинтересовался профессор, доставая фляжку – Дорога долгая…

Мы выпили. Коньяк был крепким, душистым, согревая изнутри.

– Игнатий Петрович, – начал я, когда мы выпили по второй, – вы, как историк, наверное, много думаете о судьбах России. Мне вот кажется, что нашей стране не хватает… какой-то обратной связи для власти. Механизма, который бы позволял народу влиять на решения, высказывать свое мнение, а не копить раздражение, впадая в революционный запал.

Чигаев усмехнулся, его глаза, до этого утомленные, теперь заблестели.

– Вы о парламентаризме, мистер Уайт? – спросил он. – О представительной власти?

– Именно так.

– Невозможна. Никакой парламентаризм тут не привьётся, – отрезал профессор, отпивая коньяк. – Поймите, вся организация Великороссии начиная века с 15-го, да и поныне, представляется в виде пирамиды. Кстати, самой устойчивой конструкции из всех известных. В частном быту – полновластный глава семейства и дома, господин над холопами. В общественном – значительная часть сельского населения подвластна помещикам и духовенству. Весь народ разделен на наследственные чины, приуроченные к известным надобностям царской службы, и находится в такой же подчиненности своему разряду, как помещичьи крестьяне – своему владельцу.

Он сделал паузу, словно давая мне время осмыслить услышанное.

– Все государство представляет колоссальный дом или двор, подвластный московскому царю, который заведует им посредством своих слуг. Посреди такой организации, милостивый государь, куда вставить минимальное народовластие?

– Но были же народные соборы, выбирали Романовых на царство…

– Господин Уайт, вы забываете, что у нас бедная страна. В податном отношении мы беднее той же Германии в три раза! Собрать один земской собор, второй еще возможно. Но сделать их регулярными? Да еще когда страна постоянно воюет и окружена врагами? Нет, не верю!

Профессор развел руками, его взгляд был прямым, безапелляционным.

– Подвластные одному владельцу или одному чиновнику люди могли жить вместе, могли вместе, общими силами, тянуть тягло, но образовать органическое справедливого общежития они не могли.

Я слушал его внимательно, готовя свои аргументы.

– Но, Игнатий Петрович, – возразил я, – разве это не путь к стагнации? К тому, что власть, лишенная обратной связи, неизбежно совершает ошибки, теряет связь с народом? В конце концов, это ведет к бунтам, к революциям, к кровавым потрясениям. История Запада – той же Англии – тому пример. Сумасшедшие короли, ограничение самодержавия, парламент и выборное правительство…

– Царь, по представлениям великорусского народа, сокральная фигура. – профессор даже пристукнул пальцем по столу.

Он говорил с нескрываемой убежденностью, его глаза горели.

– Русский царь, по народным понятиям, не начальник войска, не избранник народа, не глава государства или представитель административной власти. Он и есть воплощение государства! Помазанник превыше всех, поставлен вне всяких сомнений и споров и потому неприкосновенен. Потому же он и беспристрастен ко всем. Все перед ним равны, хотя и не равны между собою. Царь должен быть безгрешен; если народу плохо, виноват не он, а его слуги; если царское веление тяжело для народа – значит, царя ввели в заблуждение, сам собою он не может ничего захотеть дурного для народа.

Я отпил коньяка, осмысливая его слова. В этом была своя странная логика, которая, как мне казалось, вела в тупик.

– Девиз царя: «Не боюсь смерти, боюсь греха ибо поставлен на царство самим Богом», и горе народу, когда согрешит царь, потому что, если «народ согрешит – царь замолит, а царь согрешит – народ не замолит» – продолжал витийствовать ученый – Совершенно понятно недоумение западных европейцев перед таким типом государственной власти, ключ к которому у них потерян. Не зная, что она собою выражает, они были бы готовы подвести ее под известный шаблон восточных деспотий, если бы царская власть не была в России деятельным органом развития прогресса в европейском смысле. В чем же тайна этой всемогущей власти? Каким чудом она одна остается неподвижной и несокрушимой в русской жизни в течение столетий, несмотря на внутренние потрясения и внешние замешательства и когда все вокруг нее по ее же инициативе движется и изменяется? – закончил профессор, его голос звучал торжественно, почти пафосно.

– Тайна, Игнатий Петрович, – ответил я, – заключается в том, что все, что вы перечислили, работает до тех пор, пока есть вера. Вера в безгрешность царя, вера в его благотворность. Но что происходит, когда эта вера пошатнется? Когда народ видит, что царь не безгрешен, что его слуги – воры и мздоимцы, что его веления несут страдания? Тогда, мне кажется, вся эта конструкция начинает рушиться. Разве не лучше иметь систему, которая способна к изменениям?

Я посмотрел ему в глаза, стараясь донести свою мысль.

– Разве не было в русской истории примеров, когда народ сам управлял своими делами, где были органы, которые давали власти ту самую обратную связь? Взять, к примеру, Новгородскую республику. Она имела вече, где собирался народ, обсуждал важные вопросы, избирал посадников. И Республика двести с лишним лет была сильным, независимым государством. Неужели это не доказывает, что в русском народе заложен потенциал к самоуправлению, к представительству?

Профессор Чигаев посмотрел на меня, и в его глазах, до этого пылающих, мелькнула какая-то странная, почти печальная усмешка. Он откинулся на спинку сиденья, поглаживая свою лысеющую голову.

– Вы говорите о Новгороде, мистер Уайт, – произнес он, его голос был тихим голосом. – И чем кончила Новгородская республика?

Возразить было нечего.

Глава 2

Путешествие по морю из Либавы в Нью-Йорк, вопреки моим опасениям, оказалось на удивление спокойным и предсказуемым. Разве что название парохода было другим – «Цезарь». Зато первый класс в нем был оформлен в римском стиле – колонны, бюсты известных патрициев и философов… Пара небольших штормов и дальнейший переход казался бальзамом для души. Капитан, старый финн с обветренным лицом и молчаливыми манерами, вел корабль минуя всей айсберги, команда, состоявшая из таких же суровых, немногословных моряков, работала слаженно и точно.

Я проводил часы, сидя у окна, наблюдая за игрой волн, за тем, как солнце садится за горизонт, окрашивая небо в нежно-розовые и оранжевые тона. Читал книги, которые захватил – первый сборник очерков и рассказов Горького, Олесю Куприна…

Эти дни в море стали для меня периодом уединения, размышлений, попыткой осмыслить все, что произошло в России, и подготовиться к новому этапу своей жизни.

Десять дней пролетели незаметно. Наконец, горизонт начал чернеть, и вдали показались неясные очертания американского берега. Приближаясь к Нью-Йорку, я ожидал увидеть привычную суету портового города, но вместо этого мы наткнулись на нечто совершенно иное. На подходе к гавани наш капитан, выйдя из радиорубки, озабоченно сообщил, что в Нью-Йорке объявлен карантин. Эпидемия холеры, вспыхнувшая из-за прибывших эмигрантов, привела к тому, что все прибывающие суда направлялись к острову Суинберн. Карантин!

– Это неудобно, мистер Уайт, но таковы правила, – произнес капитан, его голос был глухим. – Всех пассажиров высадят, осмотрят врачи. Первому классу обычно дают послабления, но общее правило для всех.

Наш пароход, следуя указаниям портовых властей, медленно двинулся в сторону небольшого, скалистого острова, маячившего вдали. Вскоре к нему присоединились и другие суда – парусники, пароходы, грузовые баржи, все они замерли в ожидании, словно призрачный флот, оцепленный невидимой угрозой. Я видел, как на палубах кипит жизнь, как люди, толпятся у фальшбортов, пытаясь разглядеть берег.

Когда мы, наконец, пришвартовались, к нам подошел небольшой катер с санитарными инспекторами. Они были одеты в белые халаты, их лица скрывали маски, а в руках они держали папки с бумагами.

– Всем пассажирам приготовиться к высадке! – раздался громкий голос одного из инспекторов, и я почувствовал, как напряжение на палубе нарастает. – Все вещи остаются на судне. Только с собой самое необходимое.

Люди начали суетиться, собирая документы, кто-то плакал, кто-то громко возмущался. Я, сохраняя спокойствие, взял свой саквояж с самыми ценными вещами и направился к трапу. На берегу, на каменистом плато, уже стояли люди, разбитые на группы. Мужчины, женщины, дети. Нас распределили по баракам, врачи начали проводить осмотр. Интересно, надолго ли это затянется?

Очередь двигалась медленно, врачей на всех не хватало – зато медсестер было в достатке.

Доски пола скрипели под шагами. Люди в белых масках двигались медленно, как призраки, держа в руках чемоданы, корзины… Мешался запах моря, карболки и человеческого пота. С улицы доносился звон цепи, которой открывали ворота для следующей партии пассажиров.

Я машинально переводил взгляд с одного лица на другое, пока вдруг не наткнулся на пару глаз – голубые, слишком знакомые. За тканью маски мелькнула знакомая линия бровей. Сердце ухнуло куда-то вниз.

Я шагнул вперёд, не слыша окрика санитара.

– Эмми?..

Женщина в белом халате замерла. Только глаза глядели прямо, без удивления. Я протянул руку, осторожно сдёрнул с неё маску. Под ней – то самое лицо, только взрослее, тоньше, с лёгкой бледностью и грустью в уголках губ. Слёзы блеснули у неё в уголках глаз, но она не отвела взгляда.

– Эмми! – сорвалось у меня. – Живая…

Я попытался обнять её, но она мягко отстранилась, держа руки у груди.

– Не надо, Итон. У нас тут карантин, да и… – она чуть отвернулась.

– Где ты была? Куда пропала? Я тебя везде искал! Даже объявления в газеты давал

Она глубоко вдохнула, словно решаясь.

– После того, как отец увёз меня от индейцев в Шайенн, мы долго не задержались. Родственники куда-то исчезли, дом был заперт. Отец очень боялся за меня. Мы поехали дальше на восток – на поезде до Сент-Луиса, потом до Нью-Йорка – там у отца были друзья. Думали там найти работу и спокойную жизнь.Переждать пару месяцев.

Она смотрела мимо меня, на мутное окно, за которым клубился мокрая взвесь от дождя, что начался, когда мы сошли с судна.

– Добрались до Нью-Йорка в начале августа. Мы сняли комнату в Нижнем Ист-Сайде, отец устроился в порт грузчиком. Никаких друзей он так и не нашел, хотя искал. Почти сразу отец заболел холерой. Прямо как сейчас. Бадди умер через шесть дней – Эмми промокнула слезы в глазах платком – Я тоже заразилась. Как и все соседи. Нас положили в приёмный госпиталь при Бельвью – он на Ист-Ривер, огромный, как казарма, кирпичные корпуса, металлические кровати в ряд. Врачи ходили, как солдаты, в масках. Я выжила чудом, доктор сказал, что уже готовились хоронить.

Она говорила ровно, будто заранее готовила эти слова.

– Лежала там долго, познакомилась с докторами, с сёстрами милосердия. Одна пожилая ирландка научила меня перевязывать раны. После выздоровления осталась при госпитале, поступила на курсы медсестёр. Днём учёба, ночью дежурства. Теперь работаю там.

Я заметил, как у неё дрожат пальцы.

– Но почему ты не написала мне⁈ Или не послала телеграмму⁇ – воскликнул я, привлекая всеообщее внимание. Эмии это поняла, потянула меня наружу барака.

– Я бы написал тебе, – тяжело вздохнула девушка, – но сначала была больна. Потом… послала телеграмму в Джексон-Хоул. Тебя уже не было. А когда про тебя начали писать в газетах… я уже была помолвлена.

Я опустил взгляд на её руки – тонкое обручальное кольцо поблескивало на безымянном пальце.

– Ты сейчас замужем? – не поверил я.

– За доктором, – кивнула она тихо. – Старший врач отделения. Он спас мне жизнь, помог стать сестрой. Больше тебе знать не надо. И встречаться нам не надо, – добавила сразу, предвосхищая мой вопрос.

Я смотрел на неё, будто на чужую. Все эти годы поисков, тревог, надежд – и вот она рядом, но уже не моя.

– Почему же ты… – начал я, но не договорил. – Я тебя искал, Эмми.

– Я знаю, – её губы дрогнули. – Но иногда судьба и Бог решают по-своему. В госпитале я видела, как люди цепляются за прошлое и тонут. Я не хочу, чтобы мы тонули.

Во дворе показался матрос с Цезаря, громко крикнул:

– Господа! Пассажиры первого класса, прошедшие осмотр! Прибыл катер из порта – пожалуйте на борт!

Эмми взяла маску, прикрыла лицо и тихо сказала:

– Иди, Итон. Это будет правильно.

Я хотел сказать что-то ещё, но слова застряли. Только кивнул. Она отвернулась, будто уже возвращаясь к своим пациентам, и пошла по коридору, белая спина растворялась в толпе таких же белых фигур.

Меня вывели на пристань вместе с остальными пассажирами. Водяная взвесь по-прежнему цепляясь за мачты. Пароход дымил из трубы, скрипел трап. Я сел в катер, машинально сжимая шляпу. Сердце билось глухо. Волна качнула лодку, и я понял, что плыву в Нью-Йорк – в город, где теперь живёт она, но который нас разделяет, а не соединяет.

* * *

– Дамы и господа! – вновь раздался голос одного из матросов. – Багаж доставят завтра в полдень на второй пирс.

Наконец, я ступил на землю «Большого Яблока». Меня никто не встречал – в порт банально никого не пускали из-за эпидемии.

Наняв извозчика, я сразу же направился к зданию банка «Новый Орегон». По дороге размышлял насчет Эмми, что делать в этой ситуации – искать встречи с ней, не искать… Так можно разрушить сразу обе семьи. Ничего не решив, просто запретил себе думать о девушке.

Чем ближе мы подъезжали к Уолл-стрит, тем заметнее менялся город. Грязь и суета окраин уступили место чистоте и порядку делового центра. Улица вокруг здания банка была безупречной. Мостовые были вымыты до блеска, тротуары сияли, а стены домов, казалось, сверкали на солнце. Ни одного бродяги, ни одной мусорной. Я почувствовал, как меня охватывает чувство гордости. Моя заслуга!

Над входом в здание, высеченный из серого гранита, гордо сиял логотип: «БАНК НОВЫЙ ОРЕГОН». Буквы были массивными, позолоченными, и они, казалось, излучали силу и стабильность. Это был новый символ, новое имя, которое должно было стать синонимом надежности и процветания. Стоило войти в лобби, началась суета сотрудников, большую часть которых я банально не знал.

– Мистер Итон, добро пожаловать! – раздался голос, и я увидел, как ко мне спешит мистер Дэвис. Он был одет в строгий, безупречный костюм, его лицо сияло от удовольствия. – Наконец-то вы приехали! Мы так ждали…

Я стиснул его ладонь, ощущая крепкое рукопожатие.

– Уверен, мистер Дэвис, что вы не подвели, – ответил я, оглядывая здание. – Ведите. Я хочу увидеть все.

Мы вошли внутрь. Вестибюль был просторным, залитым светом, льющимся из высоких окон. Мраморные полы сияли, а стены, отделанные темными деревянными панелями, были украшены гравюрами с изображениями дикой природы Орегона. В центре вестибюля, под огромной хрустальной люстрой, стояла массивная стойка, за которой работали клерки, их движения были быстрыми и отточенными. Я видел, как они разглядывают на меня, их лица были полны уважения и любопытства. В банке были клиенты – с дюжину человек.

– Это наш главный зал, – произнес Дэвис, указывая на ряды столов. – Здесь клерки принимают клиентов, оформляют депозиты, выдают кредиты. Все максимально функционально. Мы даже запустили пневмопочту.

И действительно, вдоль стен шла железная труба с окошками выдачи капсул.

Далее директор провел меня в подвал. Мы осмотрели хранилище – массивную стальную дверь, толстые стены, сейфы, наполненные юконским золотом. Тут была реализована система шлюзов и находилось сразу два поста вооруженной охраны. Мистер Дэвис выдал мне ключи, познакомил с секьюрити. На лифте поднялись на третий этаж, где сидели клерки дилинга. Здесь тоже все было сделано по-уму – грифельные доски по периметру с котировками, написанными мелом, очередная труба пневмопочты…

Наконец, мы на последнем этаже здания. Директорском. Прошли по коридору, Дэвис открыл одну из дверей с медной табличкой Mr. White.

– А это ваш личный кабинет, – произнес директор с гордостью. – Я взял на себя ответственность за его ремонт и обустройство. Надеюсь, вы оцените.

Я вошел. Комната была огромной, залитой светом, льющимся из трех высоких окон, из которых открывался потрясающий вид на Манхэттен. Высокие потолки, украшенные лепниной, создавали ощущение простора и свободы. Стены были отделаны темными деревянными панелями, а пол покрыт толстым, мягким ковром, по которому ноги ступали бесшумно. В центре комнаты стоял массивный письменный стол из красного дерева, инкрустированный позолотой. Его поверхность была отполирована до зеркального блеска, и на ней лежали стопки бумаг, блокноты, перьевые ручки. За столом стояло кресло, обитое дорогой зеленой кожей, а по бокам – два таких же кресла для посетителей.

– Я постарался учесть все ваши возможные пожелания, – произнес Дэвис, его голос был тихим. – Собственная телеграфная линия. Вы можете связаться с любой точкой мира. Телефон, комната отдыха, сегодня привезут личный сейф.

– Мне понадобится секретарь

– Резюме кандидатов у вас на столе.

Я кивнул, улыбнувшись сквозь силу. Здесь чувствовалась сила, власть, размах.

– Превосходно, мистер Дэвис, – произнес я, проводя рукой по коже кресла. – Это действительно впечатляет. Вы превзошли все мои ожидания. Выпишите себе премию.

– Это еще не все! – заулыбался директор – Пойдемте еще кое-что покажу.

Мы заглянули в собственную столовую на седьмом этаже, где уже готовился обед. И я снова отметил, что здесь все продумано до мелочей – зонирование на директорскую часть и общую, система талонов, которые выдаются сотрудникам на обеды… Да, так можно работать.

* * *

Перекусив супом-пюре и отличным стейком, я провел свое первое совещание.

– Я хотел бы познакомить вас с нашим главным дилером, – начал Дэвис совещание. – Мистер Реджинальд Торн. Он руководи всеми биржевыми операциями. У него настоящий талант, мистер Уайт.

Торн и правда впечатлял. Худой, высокий, с пронзительными запавшими глазами. Чисто Кащей Бессмертный из сказок. Его идеально уложенные волосы и безупречно накрахмаленный воротник резко контрастировали с той лихорадочной энергией, что, казалось, вибрировала под его тщательно подогнанным костюмом. Он выглядел как человек, который спал с телеграфным аппаратом под подушкой.

– Операции с долговыми бумагами Испании и казначейства США принесли нам уже более полутора миллионов долларов прибыли – начал докладывать «Кащей» – Это за полтора месяца. Торговали с плечом один к двум. В принципе, можем увеличить до трех.

Полтора миллиона долларов… Это означало, что за столь короткий срок мы не только отбили средства, затраченные на покупку этого здания, но и покрыли расходы на приобретение поместья Гринвич!

– Не надо – покачал головой я – Эта идея уже отыграна, сворачивайтесь, закрывайте позиции. Надо искать новые идеи.

– Мистер Итон, – произнес Торн – Ваша способность предвидеть биржевые колебания это нечто невероятное! Вы просто видели будущее!

– Вы проделали отличную работу, мистер Дэвис, – обратился я к директору, игнорируя лесть старшего дилера. – Мои поздравления. Разумеется, весь дилинг заслужил бонусы с этой сделки.

Торн начал улыбаться. Небось в уме уже прикидывает, на что потратить деньги.

– Какие еще позиции открывать, мистер Итон? На какие суммы? – директор тоже улыбался – Сейчас настоящий бум на акции компаний, производящих велосипеды. В США и Англии. Они сильно дорожают, можно хорошо заработать. Предлагаю вложиться.

Я покачал головой. – Нет, вкладываться в велосипеды не будем. Бум скоро закончится. Это явный пузырь, рынок перенасыщен, будут банкротства.

Торн удивленно поднял брови, но тут же на его лице появилась хищная улыбка.

– Тогда, может быть, зашортить? – предложил он, его глаза загорелись. – Сыграем на понижение. Заработать на их банкротстве.

Я задумался. Эта идея была хороша. Но слишком рискованна – поймать точно точку входа в позицию будет трудно.

– Нет, – произнес я, – пока не будем. Просто забудьте о велосипедах. Изучите рынок автомобильных компаний. И фармацевтических. В том числе европейских. Будущее – за ними.

Торн кивнул, достал блокнот, начал записывать. Его лицо было сосредоточенным.

– Что с патентным бюро? – повернулся я к Дэвису

– Они располагаются на шестом этаже. После совещания, предлагаю спуститься и познакомиться с сотрудниками.

Отличные новости! Мои планы, идеи, все начинало обретать реальные очертания.