Текст книги "Переход (СИ)"

Автор книги: Алексей Фирсов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 10 страниц)

Начался долгий, выматывающий, регламентированный ритуал приветствий. Крепкие, мужские рукопожатия немедленно сменялись традиционными, влажными троекратными поцелуями в щеки, от которых нельзя было уклониться.

Георгий с сарказмом поймал себя на мысли, что за всю свою прошлую, богатую на события жизнь в армейском спецназе он не перецеловал столько усатых и надушенных мужчин в форме за один раз. Однако физическая память прежнего Цесаревича работала безупречно, как швейцарские часы, позволяя ему с легкостью, безошибочно узнавать бесчисленных грозных дядей и вальяжных кузенов. Их имена, титулы и привычки мгновенно всплывали в голове четкими строчками.

Но пока его губы механически касались чьих-то выбритых, благоухающих французским одеколоном щек, холодные глаза профессионального солдата быстро и безжалостно оценивали выправку присутствующих. И то, что он видел, его совершенно не радовало. За всем этим грандиозным парадным блеском, за тяжестью золотых эполет он явственно видел всё ту же самую сытую расслабленность, изнеженность и полнейшую неготовность к настоящей войне, которая так неприятно поразила и пугала его всю дорогу от Абастумани до столицы. Эти люди не собирались умирать за империю. Они собирались править ею до бесконечности, попивая шампанское.

Мария Федоровна, так и не отпустившая руку сына с самого момента встречи в Москве, категорически настояла на том, чтобы до Зимнего дворца он ехал вместе с ней, в ее закрытом экипаже, а не верхом во главе конвоя, как он планировал.

Как только тяжелая дверца лакированной кареты с императорскими гербами захлопнулась, словно отрезав ножом гул толпы и медь оркестра, Минни повернулась к нему. Она очень внимательно, с затаенной материнской тревогой всмотрелась в его профиль.

– Ты сильно волнуешь, милый Жорж? У тебя сегодня очень напряженное, жесткое лицо. Ты словно идешь на эшафот, а не домой, – тихо, с участием спросила она, нежно поглаживая его сильную ладонь своей маленькой ручкой в тончайшей лайковой перчатке.

– Всё в полном порядке, Мамá, – ровно ответил Георгий, огромным усилием воли заставляя себя расслабить сведенные судорогой скулы. Он попытался улыбнуться. – Просто возвращение в Петербург… этот город, он всегда требует слишком много душевных и физических сил прямо на входе. Слишком много протокола для больного человека.

– О, Ники будет просто без ума от радости, когда увидит тебя! Он так по тебе скучал, Жорж, ему так не хватает твоего спокойствия, – императрица грустно, с легким вздохом улыбнулась, поправляя траурную вуаль. – Но я очень прошу тебя, мальчик мой… будь к нему снисходителен сегодня. Империя – это страшный груз. Она давит на его плечи всей своей невыносимой тяжестью, он так устает от министров.

– Давит? Как гранитная крыша на атлантов у входа в Эрмитаж? – Георгий не удержался от горькой, саркастичной иронии, мгновенно вспомнив свои исторические знания об этом катастрофическом периоде правления Николая II. Брат не держал крышу, он ждал, пока она рухнет.

Мария Федоровна тихо, почти незаметно, одними уголками губ улыбнулась. Она оценила метафору.

– Очень хорошее, точное сравнение, Жорж. Но видишь ли, в чем беда… атланты высечены из серого гранита, им не больно. А твой старший брат – он сделан из плоти, крови и нервов. И у него слишком мягкое сердце для такого бремени. Ему нужна твоя братская поддержка, твое тепло, а не твоя жесткость, которую ты приобрел в горах.

Экипажи мягко тронулись с места, застучали копыта по торцам мостовой. В плотном окружении почетного конвоя Кавалергардского полка, чьи тяжелые серебряные кирасы и палаши тускло сверкали на редком, пробивающемся сквозь тучи петербургском солнце, процессия направилась к Зимнему дворцу.

Георгий смотрел в небольшое окошко кареты на проплывающие мимо строгие, имперские линии гранитных набережных скованной льдом Невы, на шпиль Петропавловской крепости. После по-домашнему уютного, согретого солнцем и честными разговорами крымского Ай-Тодора, имперская столица казалась ему невероятно величественным, но абсолютно мертвым, ледяным склепом.

Он прекрасно понимал, что там, за толстыми стенами Зимнего дворца, его ждет не просто радостный братский ужин в узком кругу семьи. Его ждет первое, лобовое столкновение с той самой падающей «крышей», которая медленно, но верно раздавливала Николая, готовясь похоронить под собой всю страну.

«Если Ники, по причине своего характера, катастрофически не справляется с весом этой обрушивающейся крыши, – жестко, без эмоций подумал Георгий, глядя на Медного всадника за окном, – значит, мне придется влезть под нее и подставить свое плечо. Даже если это плечо покажется ему слишком колючим. Иначе нас всех здесь раздавит в лепешку».

Исторический переход завершился окончательно. Он прибыл в самый центр, в самое сердце системы, которую поклялся перестроить или разрушить. И самым первым, кто должен был физически ощутить ветер этих неотвратимых изменений, был его брат. Император Всероссийский.

Николай II встретил их кортеж без всякой чопорности, нарушив протокол – у самого парадного подъезда, почти на нижних ступенях Иорданской лестницы. Он не стал дожидаться в приемной, пока напудренные церемониймейстеры закончат свои бесконечные, заученные объявления, и быстро, пружинисто шагнул навстречу остановившейся карете.

Они обнялись. Снова этот традиционный троекратный поцелуй, до боли знакомый запах дорогого турецкого табака и свежего, морозного одеколона.

Георгий мгновенно, тактильно почувствовал, что руки брата, обнимающие его за плечи, хоть и привыкли к регулярным физическим упражнениям с гирями и пилке дров в парке, совершенно лишены той узловатой, железной, жилистой силы, которую он ощутил в крепком рукопожатии Сандро в Крыму или старого казака Петра Ильича на Дону. Это были руки интеллигента.

– Боже мой, как ты изменился, Жорж! – Николай чуть отстранился, всё еще крепко держа брата за эполеты, не веря своим глазам. Его взгляд, тот самый знаменитый «лучистый», бездонный взгляд Романовых, о котором писали все мемуаристы, сейчас искренне, открыто светился почти детской радостью. В нем не было ни капли фальши.

– Это хорошо или плохо, Ники? – Георгий чуть прищурился, глядя прямо, без подобострастия, в светлые, водянистые голубые глаза абсолютного монарха.

Николай на мгновение замешкался, словно с разбегу наткнувшись на невидимую стеклянную преграду. В его устоявшейся памяти младший брат всегда был мягким, податливым, меланхоличным, немного ироничным, но всегда абсолютно «ведомым» человеком, нуждающимся в опеке. Сейчас же перед ним стоял взрослый мужчина, чья осанка напоминала натянутую тетиву, а взгляд был острым и колючим, как острие примкнутого штыка.

– Это… признаться, весьма неожиданно, – обаятельно, немного растерянно улыбнулся Ники, быстро справляясь с легким замешательством. – Но, безусловно, хорошо! Слава Всевышнему, суровый Кавказ вернул нам тебя не просто здоровым, а… настоящим, былинным богатырем. Тебе очень идет казачья форма, Жорж.

Георгий с нескрываемым, аналитическим интересом рассматривал брата. Здесь, вблизи, Николай II совершенно, разительно не походил на те застывшие, печальные, трагические лики с дореволюционных сепийных фотографий в учебниках истории XXI века. Перед Георгием стоял молодой, живой, удивительно располагающий к себе, мягкий человек с тихим, приятным голосом. В его легких движениях чувствовалась природная грация, в интонациях – искренняя теплота. Он совершенно не казался деспотичным тираном или тем самым безжалостным «Кровавым Николашкой», каким его рисовала революционная пропаганда.

Он казался человеком, который всем сердцем, больше всего на свете хочет быть хорошим, добрым и справедливым абсолютно для всех сразу. А для правителя огромной, раздираемой противоречиями империи на пороге индустриального века это было самым опасным, самым самоубийственным качеством из всех возможных.

Снова, уже внутри дворца, начался бесконечный, изматывающий круговорот ритуалов. Торжественный семейный обед в Малой белой столовой Зимнего дворца был обставлен с тем же изнуряющим, ледяным изяществом, что и государственные приемы в Москве. Тяжелое, потемневшее фамильное серебро, сверкающий чешский хрусталь, беззвучные, словно тени, вышколенные лакеи в ливреях, мгновенно меняющие тарелки по едва заметному знаку метрдотеля.

Но главным блюдом на этом обеде была вовсе не изысканная еда от французских поваров. Главным здесь были взгляды. Перекрестные, оценивающие, скрывающие истинные мысли.

Императрица Александра Федоровна – Аликс, – находившаяся в очередной раз в тягостном ожидании ребенка в надежде родить, наконец, наследника, сидела прямо напротив Георгия. Она была величественна и, бесспорно, красива. Но это была та самая холодная, отстраненная, тревожная красота, которая всегда казалась Георгию-солдату явным признаком глубокого внутреннего надлома и истерии.

Её длинные, тонкие, унизанные перстнями пальцы весь обед нервно, до побеления костяшек, сжимали край кружевной салфетки. А её испытывающий, колючий, почти откровенно враждебный взгляд светло-серых глаз практически не отрывался от деверя.

Георгий физически, как кожей, чувствовал эту ледяную волну исходящей от нее настороженности. Аликс была широко известна при дворе своей патологической замкнутостью, мистицизмом и невероятно ревнивым, собственническим отношением к любому влиянию на своего мужа. В её узком, замкнутом мирке существовал только её обожаемый «Ники» и их дети. Всё остальное – двор, министры, родственники – было лишь враждебным фоном. Любое, даже самое невинное вмешательство извне в их жизнь, даже со стороны чудесно исцелившегося брата, воспринималось ею как прямая угроза их хрупкому, изолированному семейному покою и ее власти над волей императора.

«Ревнует? – подумал Георгий, вежливо, светским тоном отвечая на расспросы Ники о погоде, видах на Кавказе и красотах Абастумани. – Боится потерять монополию на влияние? Или ее женская интуиция просто безошибочно чувствует, что я – абсолютный, опасный чужак в их устоявшейся системе координат?».

Он прекрасно знал историческую перспективу. Знал, что в будущем эту несчастную женщину народ и элита будут презрительно называть «гессенской мухой», обвинять в шпионаже в пользу Германии во время войны и винить во всех смертных грехах из-за ее слепого, фанатичного доверия к старцу Распутину.

Но сейчас, за этим столом, он видел лишь испуганную, неуверенную в себе женщину. Женщину, которая инстинктивно видит в новом, сильном, жестком и решительном Георгии прямого конкурента за сердце, внимание и политическую волю своего мужа. И она готовилась защищать свою территорию любыми способами.

– Послушай, Жорж, – тихий, приятный голос Николая неожиданно вывел Георгия из глубоких стратегических раздумий. – Мамá мне тут шепнула, что ты изрядно задержался в Крыму, в Ай-Тодоре у нашего Сандро. И что у вас там, судя по всему, были какие-то долгие, «чрезвычайно важные разговоры» до самого утра. Признавайся, неужели осмотр молодых виноградников оказался для тебя интереснее скорейшего возвращения в Санкт-Петербург?

Николай добродушно, по-домашнему шутливо подмигнул брату, поднимая бокал. Но в серых глазах Александры Федоровны напротив мгновенно блеснул подозрительный, колючий арктический лед.

– Виноградники Сандро – это действительно нечто прекрасное, Ники, – совершенно спокойно, с расстановкой ответил Георгий, откладывая тяжелые серебряные приборы на тарелку и вытирая губы салфеткой. Он решил не тянуть время и бить сразу. – Но, смею заверить, мы с Александром Михайловичем говорили ночами вовсе не о сортах лозы и выдержке вина. Мы говорили о море. О Тихом океане. И о том неприятном факте, что наш флот – это не только красивые парады в Кронштадте для иностранных атташе, но, прежде всего, это броня и тяжелая артиллерия. Броня, которой нам сейчас катастрофически, до смешного не хватает на Дальнем Востоке, пока японцы строят корабли.

За длинным столом мгновенно повисла тяжелая, вязкая тишина. Ливрейный лакей, собиравшийся почтительно подлить белого вина в бокал императора, замер на месте, словно соляной столб, боясь звякнуть бутылкой. Ники искренне, по-детски удивленно поднял брови, не ожидая такого резкого перехода от светской беседы к политике. А Аликс еще сильнее, до хруста накрахмаленной ткани, сжала свою салфетку.

– Ну вот, извольте видеть, – тяжело, с показным укором, но и с затаенной гордостью вздохнула Мария Федоровна. На ее губах играла легкая улыбка матери, чей сын наконец-то проявляет мужской характер. – Я же говорила тебе давеча, Ники. Твой брат вернулся с Кавказа вовсе не для того, чтобы мирно отдыхать на балах. У него теперь в голове – одни только стальные пушки, броненосцы и казачьи полки. Влияние Сандро налицо.

Николай коротко рассмеялся, пытаясь разрядить обстановку, но смех его прозвучал немного натянуто, искусственно. Ему явно претила сама мысль о политических спорах за семейным ужином.

– Тяжелые пушки и броненосцы вполне могут подождать до завтрашнего утра, Жорж. В Адмиралтействе всё под контролем дяди Алексея. Сегодня – твой праздник. Твой день. Дай нам всем просто порадоваться тому чуду, что ты здесь, с нами, живой и здоровый.

Георгий молча, с легким поклоном кивнул, принимая навязанные правила дворцовой игры. Пока. Но, поймав поверх хрусталя очередной колючий, оценивающий взгляд Александры Федоровны, он окончательно понял: тихой, кабинетной жизни в Петербурге у него не будет. Война началась. Его «вторая жизнь» и его амбициозные планы только что, на первом же ужине, наткнулись на первую, самую серьезную преграду. Преграду в виде этого закрытого, патологически зависимого друг от друга семейного союза императорской четы, который на поверку мог оказаться прочнее любой крупповской брони. И пробивать эту броню придется хитростью.

Глава 21

Блестящая пустота и гатчинская клетка

Обещанное «завтра» наступило вовсе не с делового доклада в тиши императорского кабинета, как надеялся Георгий, а с оглушительного, бьющего по перепонкам грохота медных литавр и слепящего блеска гвардейских кирас. Колоссальная петербургская машина государственного официоза, щедро смазанная вековыми традициями и обильным финансированием из казны, совершенно не собиралась сбавлять свои обороты или менять расписание ради каких-то там желаний исцелившегося Наследника. Машина должна была крутиться.

Весь этот бесконечный, изматывающий день прошел для Георгия в сплошном, непрерывном золоченом угаре:

Смотр Гвардии: На гигантском, залитом холодным солнцем плацу Марсова поля отборные гвардейские полки застыли идеальными, математически выверенными геометрическими фигурами. Тысячи рослых, отборных людей в парадных мундирах дышали в единый унисон, обнаженные сабли кавалергардов ослепительно сверкали на солнце, а холеные кони, казалось, понимали всю торжественную важность момента, застыв как статуи Клодта. Георгий, стоя на деревянной трибуне в своем строгом атаманском мундире, рядом с Императором, видел перед собой безупречную, красивую картинку. Гордость Империи. Но его холодный, тренированный внутренний «компьютер» штурмовика немедленно отмечал совершенно другое: эта дорогая армия была великолепно обучена красиво, в ногу шагать на парадах. Но она совершенно не умела рассредотачиваться, окапываться и выживать под шквальным пулеметным огнем. Это были живые мишени.

Торжественный молебен в Исаакиевском соборе: Под колоссальным, давящим своим величием куполом, в густых, сизых облаках лучшего афонского ладана, придворная певческая капелла выводила громогласное «Многолетие». Георгий машинально крестился вместе со всеми сановниками, кланялся алтарю, но в его голове в этот момент крутились не слова древней молитвы. В его голове, накладываясь на лики святых, четко проступали сложные инженерные расчеты Сандро по толщине крупповских броневых листов и углам возвышения башенных орудий.

Торжественный ужин и Большой Бал: Вечером в анфиладах Зимнего дворца тысячи восковых свечей многократно отражались в натертом до зеркального блеска наборном паркете. Гремели оркестры, исполняя легкие венские вальсы. Кружились в бесконечном танце пары: эполеты, шлейфы, бриллианты, голые плечи. Со всех сторон Георгия атаковали дежурные улыбки и жадные, любопытствующие, оценивающие взгляды. Весь цвет аристократии пришел посмотреть на воскресшего Цесаревича.

А Ники был абсолютным, гениальным мастером уклонения от любых серьезных разговоров. Каждый раз, когда Георгий, улучив момент между танцами или сменой блюд, пытался жестко заговорить о делах – о катастрофической нехватке пулеметов, о которых докладывал генерал Максимович, или о растущих, агрессивных японских амбициях на Дальнем Востоке – Император с обезоруживающей, легкой улыбкой ловко менял тему.

– Жорж, послушай, а помнишь, как тогда, во время нашего плавания на броненосце «Память Азова», мы ловили летучих рыб сачками с палубы? – Ники со звонким, искренним смехом похлопал брата по плечу, передавая ему хрустальный бокал с холодным шампанским «Редерер». – А помнишь того смешного, чудаковатого проводника в Бомбее, который пытался продать нам поддельную шкуру тигра? Боже мой, какое было беззаботное, золотое время! Как жаль, что оно ушло.

Николай шутил, с видимым удовольствием вспоминал милые, сентиментальные истории из их общего, безоблачного детства в Гатчине, расспрашивал о красотах кавказских видов – о чем угодно, о любой светской чепухе, лишь бы только не касаться того «свинцового груза» государственных проблем, который, по словам матери, невыносимо давил на его плечи. Николай словно панически боялся, что любой серьезный, тяжелый разговор о войне, о нехватке денег или пушек немедленно разрушит ту хрупкую, стеклянную иллюзию абсолютного семейного счастья, которую он так старательно, по кирпичику, выстраивал сейчас вокруг своего чудесно возвратившегося с того света брата.

Этот бесконечный, изматывающий вечер завершился грандиозным фейерверком над темными водами Невы. Огромные, разноцветные огненные цветы с шипением распускались в черном, беззвездном небе, многократно отражаясь в темной, свинцовой воде реки, а невидимая толпа на Дворцовой набережной при каждом залпе взрывалась многоголосыми, восторженными криками «Ура!».

Георгий стоял на мраморном балконе Зимнего дворца, опираясь на балюстраду, и чувствовал, как резкая, влажная ночная прохлада немного успокаивает его горящие от духоты бала виски. Рядом с ним стоял Ники, с по-детски открытым восхищением любуясь красивой игрой света в небе.

– Красиво, не правда ли? Просто завораживает, – тихо, с мечтательной улыбкой спросил Император.

– Красиво, – сухо согласился Георгий, не отрывая взгляда от гаснущих искр. – Но любой, даже самый яркий фейерверк сгорает очень быстро, Ники. А после него остается только едкий дым, пепел и глухая темнота. Нам с тобой нужно строить для этой страны что-то гораздо более прочное и долговечное, чем красивые пороховые искры в небе. Иначе мы все сгорим вместе с ними.

Николай тяжело, судорожно вздохнул, улыбка мгновенно исчезла с его лица. На одно короткое мгновение его лицо при свете очередного залпа стало именно таким, каким его с болью описывала Мария Федоровна – невероятно усталым, изможденным лицом Атланта, чьи физические и моральные силы уже на исходе под непомерной тяжестью свода.

– Завтра, Жорж. Я обещаю тебе, даю слово брата: завтра мы закроемся в моем рабочем кабинете, велим никого не пускать, и ты расскажешь мне абсолютно всё, что тебя так тревожит. А сегодня… сегодня умоляю, дай мне просто побыть твоим любящим старшим братом. Не Государем. Просто братом, который счастлив, что ты жив.

Георгий промолчал, стиснув челюсти. Он кивнул, соглашаясь на отсрочку, но внутри него всё кипело. Он физически, кожей понимал, что драгоценное время, которого и так катастрофически мало, прямо сейчас безвозвратно утекает сквозь пальцы, как сухой песок в песочных часах.

Утреннее солнце следующего дня щедро заливало Малую столовую, весело играя зайчиками в тяжелом, старинном столовом серебре и просвечивая сквозь тончайший саксонский фарфор чашек. Завтрак в узком семейном кругу проходил в нарочито непринужденной, почти дачной, расслабленной атмосфере.

Ники, явно пребывавший в отличном, безмятежном расположении духа, без умолку шутил, рассказывал анекдоты и по-доброму, по-братски подтрунивал над самым младшим братом – юным, беззаботным Великим князем Михаилом, который со смехом весело отбивался от острот Государя.

Мария Федоровна сидела во главе длинного стола, в своем неизменном черном платье. Она наблюдала за своими тремя сыновьями с той самой мягкой, светящейся изнутри, теплой улыбкой, за которой были надежно скрыты долгие годы черных тревог, бессонных ночей и страшных потерь. Она словно всё еще боялась слишком громко дышать, боялась спугнуть это внезапное, свалившееся на нее счастье – видеть всех своих мальчиков за одним столом, здоровыми, смеющимися и вместе.

Императрица Александра Федоровна сидела чуть поодаль, держась неестественно прямо. Её красивое, тонкое лицо оставалось безупречной, но абсолютно холодной, непроницаемой фарфоровой маской. Она изредка, механическим жестом пригубливала крепкий чай с лимоном, храня ледяное молчание, которое Георгий безошибочно считывал как глухую, враждебную оборону. Она не участвовала в общем веселье, она наблюдала за Георгием, как за проникшим в дом хищником.

– Знаешь, Жорж, – Ники с аппетитом отломил кусочек свежей, парящей горячей булки и щедро намазал его икрой. – Мы тут с Мишей вчера вечером долго обсуждали наше традиционное, ежегодное плавание по финским шхерам на яхте. Узкие проливы, свежий соленый ветер, рыбалка… Наша новая яхта «Штандарт» уже полностью готова и заждалась нас в Кронштадте. Это будет самым лучшим, самым надежным лекарством для тебя после твоего долгого, унылого затворничества в горах. Никаких министров, никаких бумаг. Только море и семья.

Георгий почувствовал, как глубоко внутри него снова просыпается и поднимается темной волной глухое, яростное раздражение. Вчерашние обещания серьезного разговора в кабинете испарились, как утренний туман. Опять увертки? Снова попытка спрятаться от реальности за парусами императорской яхты?

Но прежде чем он успел открыть рот и выдать брату жесткую отповедь, в разговор вмешалась Мария Федоровна.

– На яхте в заливе сейчас слишком ветрено и сыро, мой дорогой Ники, – мягко, но с такой ледяной, безапелляционной твердостью произнесла Вдовствующая Императрица, что звон чайных ложечек мгновенно прекратился. В её негромком голосе отчетливо, как стальной клинок из бархатных ножен, проступила та самая железная воля принцессы Дагмар, не терпящая никаких возражений. – Георгию, после такого тяжелого переезда, нужно окончательно окрепнуть в полной тишине и сухом покое. Эта промозглая морская сырость Балтики ему сейчас совершенно ни к чему. Он едет со мной в Гатчину. Вопрос решен.

Николай на мгновение замер с куском булки в руке. Он виновато, с досадой взглянул на мать, затем перевел извиняющийся взгляд на мрачного Георгия и легко, с привычной покорностью развел руками, признавая поражение. – Что ж, воля дорогой Мамá – это закон для всех нас. Очень жаль, Жорж, я так надеялся… Но ничего, лето длинное, всё еще впереди. Отдыхай, милый, набирайся сил. Гатчинские парки в это время года сейчас просто великолепны. Дыши воздухом.

– Конечно, Ники. Как скажет Мамá, – Георгий вежливо, с легким полупоклоном кивнул, хотя внутри него в этот момент всё буквально кипело от бешенства.

Он кристально ясно понимал, что прямо сейчас, за этим красивым завтраком, происходит на самом деле. Его снова, под благовидным предлогом материнской заботы о здоровье, пытаются надежно запереть в тихую, охраняемую «золотую клетку». Подальше от Зимнего дворца, подальше от министерств, генеральных штабов, чертежей и реальных рычагов государственного управления. Для всей своей любящей семьи он всё еще оставался хрупкой, драгоценной «хрустальной вазой», которую нужно тщательно беречь от малейшего политического сквозняка и волнений, в то время как он сам ощущал в себе дикую, животную силу, готовую сворачивать горы и ломать хребты коррупционерам.

«Отдыхай… – горько, саркастично подумал Георгий, глядя на снова повеселевшего брата, который вернулся к шуткам с Михаилом. – В то время как враг уже открыто точит зубы, строит броненосцы и скупает уголь, в то время как гигантская Империя крепко спит, убаюканная мелодичным звоном серебряных чайных ложечек и вальсами. Но… – он на секунду задумался, холодный расчет стратега взял верх над эмоциями. – Возможно, изоляция в Гатчине – это именно то, что мне сейчас нужно. Тактическое отступление для подготовки главного удара. Вдали от шпионов Аликс и суеты Зимнего я смогу спокойно проработать наши с Сандро планы».

– Я с великой радостью поеду с вами в Гатчину, Мамá, – громко и четко произнес Георгий, встречаясь прямым, спокойным взглядом с Марией Федоровной. – Вы абсолютно правы. Тишина и покой – это именно то, что мне сейчас жизненно необходимо. Для глубокого обдумывания некоторых… весьма важных, масштабных идей, которые касаются будущего нашей Империи.

При этих словах Аликс, до этого молча смотревшая в свою чашку, на мгновение резко подняла на него свои серые, холодные глаза. И Георгию не просто показалось – он отчетливо увидел, что Императрица безошибочно почувствовала прямую, недвусмысленную угрозу в его уверенных, лишенных привычной меланхолии словах. Зверь почуял другого зверя.

Завтрак подходил к концу. Слепящий петербургский дворцовый блеск неумолимо сменялся для него удушливой тишиной старой загородной резиденции. Но Георгий, выходя из столовой, точно знал: его настоящая, черная, подковерная работа по спасению страны только начинается. Гамбит был разыгран, фигуры расставлены. Пора было начинать партию всерьез.

Глава 22

Скалы Скагена и стена из фуа-гра

Перед вынужденным, тактическим отъездом в гатчинскую ссылку, под неусыпный надзор матери, Георгий абсолютно четко понимал одну вещь: он не может просто взять и проигнорировать главного «морского бога» Российской Империи. Великий князь Алексей Александрович, бессменный генерал-адмирал флота, младший брат покойного Александра III и родной дядя Государя, был той самой колоссальной, неподвижной, обросшей ракушками скалой, о которую десятилетиями с грохотом разбивались в пыль абсолютно любые волны технического прогресса.

Алексеевский дворец на Мойке встретил Георгия не запахом просмоленных канатов или сургуча штабных депеш. Он встретил его густыми, тяжелыми, сладковатыми ароматами лучших гаванских сигар, французских духов от «Герлен» и жареной дичи.

Дядя Алексей, несмотря на свои пятьдесят лет и репутацию сибарита, умудрился сохранить славу самого красивого и статного мужчины в огромном роду Романовых. Несмотря на весьма внушительный, избыточный вес – те самые знаменитые «семь пудов августейшего мяса», – он носил свою тучность с таким истинно галльским шиком и изяществом, что это вызывало не усмешку, а зависть. Признанный «Beau Brummell» чопорного Петербурга, человек, чей дух, привычки и сердце безраздельно жили на парижских бульварах, а грузное тело лишь по досадной служебной необходимости временно пребывало в снежной России, радушно, с распростертыми объятиями принял воскресшего племянника.

Сегодня во дворце генерал-адмирала готовились к важному государственному событию – очередному заседанию высшего Адмиралтейств-совета. Однако это заседание, по давно и прочно заведенной уютной традиции Алексея Александровича, проходило не в сухом, пыльном кабинете над чертежами, а в форме роскошного, многочасового гастрономического обеда в парадной столовой.

Георгий сидел по правую руку от сверкающего орденами дяди, мрачно наблюдая за тем, как седые, увешанные крестами и медалями за давно забытые кампании адмиралы с нескрываемым благоговением и придыханием пробуют кулинарные шедевры личного повара Великого князя – знаменитого француза, настоящего артиста своего дела, выписанного за бешеные деньги из Парижа.

Когда на столах, после многочисленных перемен блюд, наконец появился пузатый графин с коллекционным, густым наполеоновским коньяком, Алексей Александрович, сытый, раскрасневшийся и благодушный, счел, что пора переходить к скучной «деловой» части заседания.

– Морское дело, Жорж, мальчик мой, – бархатисто, с легким французским грассированием начал он, изящно покручивая пузатый бокал в пухлых пальцах, унизанных перстнями. – Это, прежде всего, великий дух! Незыблемые традиции! Аристократизм! А вовсе не эти ваши бездушные, грязные железки, болты и паровые котлы, о которых так надрывно и утомительно поет нам фантазер Сандро.

Георгий боковым зрением уловил, как присутствующие за столом убеленные сединами адмиралы – элита императорского флота – синхронно, словно по невидимой команде, и очень осторожно отодвинули свои тяжелые резные стулья чуть дальше от края стола. Для Георгия, знавшего дворцовые байки, это был верный, безошибочный знак: крейсер «Александр Невский» уже вышел в свое вечное плавание.

Дядя Алексей, сделав глубокий глоток коньяка, с упоением начал свой коронный, отшлифованный годами рассказ о трагическом крушении парусно-винтового фрегата «Александр Невский» у суровых берегов Дании в далеком 1868 году. Георгий, сохраняя на лице вежливую маску внимания, слушал, как в десятый раз (судя по стеклянным, откровенно скучающим, но почтительным лицам адмиральской свиты) разворачивается эпическая драма среди подводных скал Скагена.

Дядя, активно жестикулируя, живописал рев бури, страшный треск ломающихся мачт, соленую пену, заливающую палубу, и невероятное мужество экипажа, спасавшего своего Августейшего командира. При этом он совершенно искренне, по-детски игнорировал тот упрямый факт, что с тех пор минуло больше тридцати лет, и мировой флот изменился до абсолютной неузнаваемости, шагнув в эру брони и электричества.

Наконец наступил давно ожидаемый всеми кульминационный момент. Алексей Александрович театрально набрал в могучие легкие воздуха, его красивое, ухоженное лицо напряглось, наливаясь кровью, и он громовым, командным басом, от которого жалобно звякнул богемский хрусталь в буфетах, выкрикнул свою коронную фразу:

– И только тогда, друзья мои! Только в ту самую страшную секунду узнал этот суровый, бесстрашный командир смертоносные очертания скал Скагена!

Бам! Тяжелый, пухлый кулак генерал-адмирала со всего размаха, театрально обрушился на столешницу. Тарелки с недоеденным десертом испуганно подпрыгнули, звякнули вилки, а случайная капля темного коньяка выплеснулась из бокала и оросила безупречный, хрустящий крахмальный пластрон дяди. Адмиралы, словно китайские болванчики, дружно закивали седыми головами, выражая глубочайшее, неподдельное восхищение стратегической мудростью и героизмом рассказа.