Текст книги "Переход (СИ)"

Автор книги: Алексей Фирсов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 10 страниц)

– Поразительная, невероятно поучительная история, дорогой дядя, – совершенно спокойно, ровным голосом произнес Георгий, когда гулкое эхо удара затихло в углах столовой. – Однако позволю себе заметить: на тех самых скалах Скагена ваш великолепный фрегат погиб исключительно из-за полнейшего отсутствия на борту точных навигационных карт, современных средств пеленгации и связи. Я здесь сегодня именно для того, чтобы наши новые, стальные корабли на Тихом океане не повторяли бесславную судьбу деревянного «Александра Невского».

На красивом лице Алексея Александровича мгновенно, словно от зубной боли, появилась та самая мученическая, брезгливая гримаса, о которой Георгия подробно предупреждал Сандро в Крыму. Абсолютно любое упоминание современных технических преобразований, чертежей или скучных цифр действовало на сибарита-адмирала как кислая оскомина.

– Жорж, ну к чему все эти мудреные, утомительные сложности? – поморщился генерал-адмирал, отмахиваясь пухлой рукой с перстнем. – Какие-то турбины, радио, телеграфы, миноноски… Боже мой, какая скука! Наши славные предки блестяще побеждали турок и шведов под белыми парусами, победим и мы. Русский флот – это прежде всего неописуемая красота обводов, это безупречный строй на параде в Кронштадте, это блистательные дипломатические визиты наших кают-компаний в Ниццу и Тулон! А вы с Сандро всё хотите превратить наши прекрасные, белоснежные корабли в какие-то грязные, чадящие плавучие заводы с трубами, перепачканные углем. Это неэстетично!

– Я хочу, чтобы эти корабли возвращались на базу из реального боя, а не кормили рыб на дне пролива вместе со своими экипажами, дядя, – жестко, чеканя каждое слово, отрезал Георгий. Его ледяной тон резко контрастировал с теплой атмосферой застолья. – В Японии, прямо сейчас, на английских верфях строят броненосцы, которые благодаря новейшим дальномерам видят и поражают цель на дистанции в десять миль. А мы, под вашим чутким руководством, всё еще упрямо надеемся на матросский «глазомер», абордаж и старые, недальнобойные пушки. Это путь к катастрофе.

Алексей Александрович тяжело, с видимым страданием вздохнул, потянувшись серебряными щипчиками к изысканному блюду с черными трюфелями. – Ты слишком, невыносимо серьезен для своих лет, мой дорогой племянник. Это всё последствия твоей кавказской меланхолии и дурного влияния Сандро. Знаешь что? Поезжай-ка ты этой весной в Лондон. Посмотри сам, своими глазами на их хваленый прогресс. Англичане – нация торгашей, народ неимоверно скучный, абсолютно помешанный на механике и коммерции. Ты посмотришь на эти уродливые, дымящие гробы из стали, подышишь их угольным смогом и сам прекрасно поймешь, что наше теплое, живое, старое дерево куда милее русскому сердцу и глазу.

Георгий сидел молча, глядя на жующую физиономию дяди, и с кристальной ясностью понимал: перед ним сидит не просто ленивый человек, не просто вороватый сановник. Перед ним монолитная, непробиваемая никакими логическими доводами стена, возведенная из фуа-гра, французского шампанского, лени и абсолютной безнаказанности.

Для Алексея Александровича императорский флот был не щитом родины. Это была его личная, бездонная кормушка, гигантский источник средств, которые он не задумываясь тратил на покупку шато во Франции, на бриллиантовые колье для своих парижских кокоток и на карточные долги. И похоже, этот человек, упиваясь своим героическим прошлым, совершенно запамятовал тот факт, что его любимый «Александр Невский» был, по сути, последним крупным деревянным фрегатом русского флота, навсегда ушедшим в небытие.

А для Георгия, солдата, знающего будущее, флот был единственным, последним шансом спасти страну от национального позора Цусимы и последующего обрушения империи в революционный хаос.

– Возможно, мне и в самом деле стоит в скором времени посетить туманный Лондон, дорогой дядя, – очень тихо, но так, что адмиралы за столом перестали жевать, сказал Георгий, поднимаясь из-за стола. – И я очень, очень искренне надеюсь, что на нашем следующем семейном обеде мы будем обсуждать не романтические очертания датских скал тридцатилетней давности, а глубины фарватеров новых японских портов, которые нам предстоит блокировать.

Дядя Алексей лишь снисходительно, густо рассмеялся, добродушно подливая в свой бокал еще коньяка. Он был абсолютно, железобетонно уверен, что этот уютный, сытый мир вокруг него никогда не изменится, пока его французский повар исправно готовит лучшие трюфельные соусы в холодном Петербурге.

Выходя из душного дворца на свежий морозный воздух набережной Мойки, Георгий на секунду обернулся и посмотрел на ярко освещенные, сияющие хрусталем окна столовой.

«И только тогда узнал суровый командир очертания скал…» – насмешливым эхом отозвалось в его голове.

«Главное, чтобы вся эта неповоротливая Империя, вместе с моим братом, не узнала эти смертоносные очертания слишком поздно, когда днище уже будет распорото», – мрачно подумал Георгий, садясь в темный салон ожидающего его закрытого экипажа. Гатчина ждала.

Глава 23

Гатчинские путы и фарфоровые куклы

Гатчина, колоссальная загородная резиденция, встретила Георгия своей привычной, давящей на плечи строгостью. Массивные, облицованные пудостским камнем стены дворца-замка, казалось, вросли в землю, окруженные кольцом темных, вековых парков и свинцовых озер. Этот дворец был не просто местом отдыха; он казался нерушимым, вечным оплотом старой, консервативной власти.

Здесь абсолютно всё, от дубовых панелей до запаха мастики, было густо пропитано памятью об отце, императоре Александре III. Каждый длинный, полутемный коридор словно нашептывал о тех ушедших временах, когда Империя чувствовала себя незыблемой, как скала, когда ее боялась вся Европа, а царь мог позволить себе удить рыбу, пока послы ждут в приемной. А еще глубже, сквозь викторианский уют комнат Марии Федоровны, здесь явственно витал мрачный, мистический дух создателя этого замка – убитого заговорщиками императора Павла Первого. Гатчина была памятником. А Георгию нужны были не памятники, а арсеналы.

У парадного, богато украшенного резьбой входа в личные, изолированные покои Вдовствующей Императрицы на бессменном карауле застыл знакомый, рослый силуэт. Урядник Степан Котов, которого Георгий предусмотрительно, под личным нажимом, вытащил из казачьих списков и перетянул за собой в снобский Петербург, в состав личного конвоя, выглядел непривычно щегольски и как-то по-столичному сухо.

На казаке была парадная форма нового, утвержденного для дворцовой стражи образца – превосходное тонкое сукно сидело на его широких плечах идеально, без единой морщинки, а высокая мерлушковая папаха была надета строго по уставу, прямо, без той отчаянной, хулиганской кавказской лихости и залома, которые он позволял себе на Дону. Котов понял правила игры: здесь, в логове, нужно быть незаметным и безупречным.

Едва императорский экипаж, скрипнув рессорами, остановился у подъезда, Котов с четким, сухим, пугающе громким костяным стуком «принял винтовку на караул». Движение было отточенным, почти механическим, каноническим до тошноты. Но глаза казака, скользнувшие по фигуре Наследника, оставались живыми и преданными.

Георгий, тяжело, по-солдатски выходя из кареты, не стал просто скользить равнодушным, невидящим взглядом мимо застывшего часового, как это делали все Романовы. Он остановился на секунду, встретился взглядом со Степаном и четко, по-армейски отдал ему честь, приложив два пальца к козырьку своей конногвардейской фуражки. Котов едва заметно, одними ресницами, моргнул, принимая этот безмолвный знак доверия: «Мы здесь, шеф. И мы готовы».

Но едва Георгий переступил порог своих роскошных, отделанных штофом и золотом комнат, как Гатчина мгновенно превратилась для него в элитный, удушающий своими заботами госпиталь. Мамá совершенно не собиралась наивно полагаться на слухи о «чудесном исцелении» и молитвы. Она доверяла науке. По ее приказу в замок срочно вызвали лучших, самых дорогих светил медицины из Санкт-Петербурга, профессоров из Военно-медицинской академии.

Тщательный, изматывающий медосмотр затянулся с раннего утра до самого обеда.

Консилиум: Четверо седых, почтенных профессоров в безукоризненных, пахнущих карболовой кислотой сюртуках с академическими значками, окружили полуобнаженного Георгия, словно редчайший, непознанный экспонат в Кунсткамере. Его бесконечно, методично простукивали костяными молоточками, болезненно вминая пальцы в ребра. Его грудную клетку и спину прослушивали новыми, французскими бинауральными стетоскопами, заставляли дышать ртом, дышать носом, кашлять, говорить «тридцать три» и подолгу, до потемнения в глазах, задерживать дыхание.

Опрос: Подробные, въедливые расспросы о его так называемом «кавказском режиме», о питании, о физических нагрузках и, главное, о «внезапном исчезновении влажных хрипов и кровохарканья» больше напоминали Георгию жесткий допрос в контрразведке, а не медицинскую беседу. Врачи непрерывно переглядывались поверх своих золотых пенсне, шушукались на латыни по углам просторной спальни и с явным, профессиональным недоверием качали седыми головами. Медицинская наука того времени была просто не в силах объяснить, каким образом глубокие туберкулезные каверны в легких молодого человека могли полностью, без следа зарубцеваться и затянуться за такой ничтожно короткий, нереальный срок. Это нарушало все законы патогенеза.

Скука: Георгий сидел на краю кушетки, чувствуя себя беспомощным, подопытным кроликом. Для человека, привыкшего к стремительному, бешеному темпу XXI века, к мгновенной реакции на угрозу и к той самой «математической жестокости» современного боя, эти бесконечные, тягучие медицинские церемонии были настоящей, физической пыткой. Пыткой звенящей скукой.

«Господи, они ищут болезнь там, где её больше нет и в помине, – с тоской и раздражением думал он, пустым взглядом следя за большой, сонной мухой, медленно ползущей по затейливой золоченой лепнине высоченного потолка. – Пока эти надутые академики тратят драгоценные часы на замеры моего пульса, выслушивание шумов и поиски бацилл Коха, время Империи безвозвратно утекает в никуда, как сухой песок в разбитых песочных часах».

Он знал, что прямо сейчас под массивной дверью его спальни, как верный пес, дежурит камердинер Василий, а за толстыми каменными стенами дворца стоит на посту казак Котов. У него была своя, пусть крошечная, но армия. Но прямо сейчас он был вынужден стиснуть зубы и покорно терпеть холодные пальцы врачей и их непонятную латынь.

– Ваше Императорское Высочество, это… это феноменально. Поистине, пути Господни неисповедимы, – наконец, после долгого шушуканья, произнес старший из профессоров, нервно протирая стекла пенсне батистовым платком. – Организм словно полностью переродился, запустив неизвестные нам компенсаторные механизмы. Однако, опираясь на наш опыт, мы категорически настаиваем на строжайшем, щадящем режиме… Никаких физических нагрузок, сквозняков, волнений…

Георгий лишь криво, презрительно усмехнулся одним уголком губ. Он уже слышал эту песню в Абастумани.

– Режим будет, господа профессора. Обещаю вам, – сухо, как топором отрубил, прервал он светило медицины, неторопливо накидывая на плечи тонкую шелковую рубашку и застегивая пуговицы. – Но определять рамки этого режима, поверьте, буду я сам. Мамá ждет меня к семейному обеду, а я совершенно не намерен опаздывать и расстраивать ее из-за ваших научных сомнений. Вы свободны, господа.

Он решительно вышел из кабинета, оставив именитых медиков в полнейшем замешательстве. Скука мгновенно отступала, растворялась, уступая место холодному, прагматичному политическому расчету. Впереди был следующий, куда более сложный экзамен.

Вечером, после тихого семейного ужина, Георгий сидел в уютной Малой библиотеке Вдовствующей Императрицы, освещенной мягким светом торшеров. Он медленно, с показным вниманием перелистывал тяжелые, пахнущие кожей и старой бумагой картонные страницы огромного сафьянового альбома.

С безупречных студийных фотографий на него смотрели юные, совершенно незнакомые ему лица, туго затянутые в китовый ус корсетов и погребенные под слоями дорогих брабантских кружев: принцессы Гессенские, пухленькие Мекленбургские, высоконосые датские кузины, британские родственницы. У одних, совсем еще девочек, был испуганный, затравленный взгляд пойманных оленят, у других – надменная, мертвая холодность дорогих фарфоровых кукол. Это был каталог невест. Товар лицом.

Мария Федоровна сидела рядом на кушетке с неизменным рукоделием. Специфический аромат её любимых французских духов – тонкий, пудровый, отчетливо фиалковый – плотно заполнял небольшое пространство библиотеки. Она, не отрываясь от вышивки, очень внимательно, из-под опущенных ресниц наблюдала за реакцией сына, отчаянно надеясь увидеть в его глазах хоть крошечную искру мужского интереса.

– Посмотри на Викторию Мелиту, Жорж. Какая у нее стать, какая порода. Или вот, взгляни правее – маленькая Елена Черногорская. Говорят, она прекрасно воспитана и поет… – голос Мамá звучал убаюкивающе мягко, журчал, как ручеек, но сквозь эту материнскую нежность отчетливо, как стальной каркас, чувствовалась та самая «железная воля», которая уже много лет негласно управляла всей Гатчиной и половиной Петербурга.

Георгий мысленно, стиснув зубы, застонал. В его прошлой жизни, в далеком 2026 году, брак был делом абсолютно добровольным, личным выбором двух людей. А здесь, сидя на бархатном пуфе с этим альбомом, он чувствовал себя дорогим, породистым жеребцом, которого после удачной случки или выздоровления вывели на элитный аукцион исключительно для политического улучшения монаршего поголовья и укрепления династических связей с Европой.

– Мамá, – Георгий резко, с силой закрыл тяжелый альбом. Звук захлопнувшейся толстой кожаной крышки прозвучал в густой тишине библиотеки сухо и громко, как пистолетный выстрел. – Я до глубины души глубоко тронут вашей неустанной заботой о моем будущем. Но, прошу вас, поймите меня правильно: я только что, чудом, вырвался из цепких объятий верной смерти. Мои легкие наконец-то дышат полной грудью, моё сердце бьется. Но бьется оно ради России, ради империи, а вовсе не ради дворцовых бальных залов и котильонов.

– Но династия, Жорж! Твой долг! – Мария Федоровна резко подалась вперед, вышивка упала ей на колени, и в её потемневших глазах на секунду промелькнула страшная, черная тень всех её прошлых, невосполнимых утрат. – У Ники и Аликс пока только рождаются дочери. Великие княжны. Ты – официальный Наследник престола. Цесаревич. Ты просто обязан думать о будущем, о стабильности престола!

Георгий встал, отложил альбом и подошел к высокому окну. За стеклом, в синих сумерках, расстилался огромный, ухоженный гатчинский парк, по гравиевым дорожкам которого мерно, словно заведенные куклы, вышагивали часовые гвардейцы. Он знал то, чего не знала и не могла знать она. Он знал, что через каких-то пять лет начнется кровавая, позорная бойня с Японией. А через восемнадцать – в пламени мировой и гражданской войны рухнет всё. Абсолютно всё, что они так тщательно, с таким снобизмом выстраивали и оберегали столетиями.

– Будущее этого престола, Мамá, прямо сейчас зависит вовсе не от того, на какой именно гессенской или датской принцессе я женюсь в этом году, – Георгий обернулся, и его голос звучал холодно, без малейшей почтительности. – Оно зависит от того, сколько новых, дальнобойных двенадцатидюймовых орудий мы успеем отлить и поставить на наши новые линкоры на Дальнем Востоке. Если эта неповоротливая Империя рухнет в кровь и хаос, маменька, моим нерожденным детям будет абсолютно всё равно, течет ли в их простреленных жилах кровь великой королевы Виктории или датских королей. Их убьют одинаково.

Мария Федоровна замолчала, словно наткнувшись на стену. Она была поражена, почти шокирована его прямотой и резкостью. Она, привыкшая читать людей как раскрытые книги, вдруг со страхом увидела, что её «милый, послушный Жорж» безвозвратно исчез. Он превратился в чужого, жесткого человека, который мыслит категориями не семейного уюта и балов, а холодными категориями физического выживания государства.

– Ты стал слишком суров. Даже жесток, – тихо, с обидой произнесла она, собирая рассыпавшиеся нитки. – Это Сандро. Я так и знала. Это он плохо на тебя влияет в своем Крыму. Эти его вечные, безумные разговоры о стальных пушках, о радио и коварных японцах отравили твой ум…

– Сандро – единственный во всей нашей семье, кто реально видит надвигающийся на нас айсберг, Мамá, – Георгий шагнул к ней, и его взгляд был тем самым «хищным» взглядом выжившего штурмовика, прошедшего ад. – А весь блистательный Петербург продолжает упоенно танцевать вальс на верхней палубе, споря о меню ужина. Я не отказываюсь от династической женитьбы, я понимаю свой долг. Но мне нужна не послушная фарфоровая кукла для официальных приемов и позирования фотографам. Мне нужен настоящий соратник. Женщина с характером. Женщина, которая не упадет в истерический обморок, когда я приду и расскажу ей о том, что завтра мы начинаем войну.

Он подошел вплотную к матери, сел рядом с ней на кушетку и осторожно, бережно взял её маленькие, дрожащие руки в свои.

– Дайте мне немного времени, Мамá. Пожалуйста. Позвольте мне сначала заняться насущными, государственными делами здесь, в тишине Гатчины. Я хочу встретиться с министром финансов Витте без лишних ушей. Я хочу досконально, с цифрами в руках изучить все отчеты по пропускной способности Транссиба. А эти прекрасные принцессы в альбоме… они никуда от нас не денутся. Подождут.

Мария Федоровна тяжело вздохнула, мягко высвободив одну руку и погладив его по жестким волосам. Она всем своим материнским и политическим нутром чувствовала, что сын окончательно и бесповоротно ускользает из-под её плотного контроля. Он на ее глазах превращался в самостоятельного, сильного политического игрока, чьи глобальные, пугающие цели ей были пока до конца не понятны. Но, к своему собственному удивлению, его внезапная сила, его проснувшаяся, бешеная энергия, его мужская хватка вызывали в ней не только тревогу за его судьбу, но и огромную, тщательно скрываемую тайную гордость. Он был сыном своего отца.

– Хорошо, Жорж. Я уступаю. Я дам тебе это время, – она грустно улыбнулась. – Но пообещай мне только одно: что в этих своих чертежах и цифрах ты не превратишься в бездушного, холодного сухаря, подобно твоему дяде Сергею Александровичу.

– Обещаю, Мамá, – улыбнулся Георгий, чувствуя, как ослабевает невидимая удавка гатчинской клетки.

Он выиграл время. И он знал, как им распорядиться.

КОНЕЦ первой книги