Текст книги "Переход (СИ)"

Автор книги: Алексей Фирсов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 10 страниц)

Они ждали в Гатчине выздоровевшего мальчика. Послушного, меланхоличного младшего брата, который покорно вернется в свою золотую клетку, займет положенное место в тени императорского трона, будет мило улыбаться на балах, изредка тихо кашлять в батистовый платок и ни во что не вмешиваться.

«Они еще не знают, – усмехнулся про себя Георгий, комкая телеграмму и бросая ее на стол. – Они не знают, что к ним едет совершенно чужой человек. Человек, знающий истинный, горький вкус пороха, запах горелого человеческого мяса и точную цену их будущих фатальных ошибок. Я не собираюсь стоять в тени и ждать Ипатьевского подвала».

– Собирайся, Василий, – резко, не оборачиваясь, бросил Георгий стоявшему у дверей камердинеру. – Поднимай людей. Выезжаем в Тифлис завтра на рассвете. И прикажи подать мой мундир. Тот, что без орденов, походный.

Началась суета. По коридорам дворца заметались свитские офицеры, застучали кованые сапоги вестовых, захлопали сундуки.

Тифлис встретил кортеж Цесаревича через несколько дней. Город обрушился на Георгия одуряющей смесью красок, звуков и запахов. Древняя столица Кавказа, перекресток цивилизаций, где восточные базары с ароматами специй, жареного мяса и конского пота соседствовали с европейскими бульварами и помпезными казенными зданиями. Колокола православных храмов били торжественный, густой благовест. На вокзальной площади, вытянувшись в струну, стоял парадный строй из сотни кубанских казаков личного конвоя. Их черкески, расшитые серебром газыри и обнаженные шашки сверкали под безжалостным южным солнцем.

Главноначальствующий гражданской частью на Кавказе, генерал-адъютант князь Григорий Сергеевич Голицын, лично встречал Августейшего гостя у перрона. Это был вельможа старой, николаевской закалки – высокий, грузный, с роскошными седыми бакенбардами и грудью, сплошь усыпанной крестами и звездами. Князь явно был готов исполнить роль заботливого дядюшки: он ожидал увидеть бледную, изможденную тень Наследника, которого придется поддерживать под локти при выходе из кареты.

Но Голицын замер, растерянно моргнув, когда дверца экипажа распахнулась, и на брусчатку, отстранив руку услужливого лакея, легко, по-кошачьи пружинисто выпрыгнул подтянутый молодой человек. Лицо Георгия больше не напоминало восковую маску покойника; оно обветрилось, приобрело легкий загар, а глаза… Князь Голицын, прошедший не одну военную кампанию, поежился под этим цепким, тяжелым, пронизывающим насквозь взглядом. Так смотрели люди, привыкшие отдавать приказы под картечью.

– Ваше Императорское Высочество… – Голицын с достоинством склонился в глубоком поклоне, пряча неподдельное изумление за протокольной улыбкой. – Весь Кавказ скорбит о вашем скором отъезде, но ликует о вашем чудесном здравии. Позвольте выразить… Парадный обед в вашу честь уже накрыт в резиденции, лучшие люди города ждут…

– Благодарю вас, князь, но давайте сегодня обойдемся без долгих церемоний, – голос Георгия прозвучал сухо, с металлической, командирской ноткой, отрезая все заготовленные витиеватые речи. – Я признателен Кавказу за гостеприимство, но у меня крайне мало времени. Обед – не более часа. Завтра утром – поезд. Прошу дать соответствующие распоряжения начальнику дороги.

На вечернем приеме Георгий вел себя безупречно, словно играя блестяще заученную роль. Физическая память «прежнего» хозяина тела не подвела: он грассировал по-французски, непринужденно улыбался пышным, усыпанным бриллиантами местным дамам, со знанием дела обсуждал тонкости псовой охоты с седыми генералами. Но за этой светской маской непрерывно работал холодный, расчетливый компьютер аналитика. Георгий сканировал зал. Он вглядывался в лица, ловил интонации, фиксировал подобострастные взгляды и завистливые перешептывания. Он оценивал этих людей не как подданных, а как материал. Кто из них может стать опорой в грядущей буре? Кто – трус и продаст за лишнюю звезду на эполеты? А кто – просто балласт, который придется безжалостно выбросить за борт?

На следующее утро на перроне Тифлисского вокзала шипел паром особый литерный состав. Это был шедевр технической мысли и роскоши – купейные вагоны, украшенные двуглавыми орлами, сверкающие свежим синим лаком, надраенной медью и огромными зеркальными стеклами.

Едва поезд тяжело вздрогнул, лязгнул буферами и, набирая ход, покатился на север, увозя Наследника прочь от гор, Георгий прошел в свой кабинет-салон. Он раздраженно отмахнулся от суетящегося камердинера Василия, который уже нес серебряный поднос с горячим шоколадом и бисквитами.

– Вон, – коротко бросил Георгий. – И позови ко мне урядника Котова. Одного. В коридоре выставить часового, никого не пускать, пока не вызову.

Когда Степан Котов несмело шагнул в салон, он выглядел непривычно потерянным. Одно дело – сопровождать цесаревича на горных тропах Абастумани, быть при деле, на ветру и на коне, и совсем другое – оказаться в этом дворце на колесах, где стены обиты тисненым лионским шелком, на полу лежат ковры толщиной в палец, а в углах мягко светятся электрические плафоны. Казак снял папаху и замер у двери, боясь лишний раз ступить кованым сапогом на роскошный ковер.

– Садись, Степан. Проходи, не стесняйся, – Георгий указал на массивное кресло, обитое бордовым бархатом, напротив своего стола. – Расслабься. Это не допрос и не смотр. Это разговор.

Котов осторожно, словно кресло было заминировано, присел на самый краешек, нервно поправив тяжелую портупею с шашкой.

– Рассказывай мне, Степан. Только не по уставу, не теми гладкими словами, которыми меня генералы кормят, а по совести, – Георгий подался вперед, скрестив руки на столе. – Как на самом деле живет Войско Донское? Как станицы дышат?

Котов сглотнул, опустил глаза на свои руки, покрытые ссадинами от поводьев, потом поднял взгляд на Наследника. В глазах Георгия не было высокомерия – только жесткое, требовательное внимание.

– Да как живут, Ваше Императорское Высочество… – урядник тяжело вздохнул, и официозная шелуха начала слетать с него. – Трудно живут, если правду сказать. Земли маловато стало, батюшка. Население в станицах растет, сыновей много, а наделы казачьи всё дробят да делят. Паи мельчают. Казак-то, он ведь к земле намертво привязан, он хлебороб в первую голову. А служба наша – дело государево, почетное, спору нет, святое дело. Но больно разорительное.

Степан потеплел, заговорил быстрее, забывая о роскоши вагона. – Ведь как у нас заведено? Коня строевого сам справь. Да не абы какую клячу, а чтоб комиссию прошел! Шашку, винтовку, седло, мундиры на каждый сезон, шинель – всё за свой кошт покупай. Это ж какие деньжищи нужны! Иной раз отцу приходится последнюю пару волов со двора свести, чтоб сына на службу собрать. А дома хозяйство на ком остается? На бабах да на стариках. Мужики-то в полках. Вот и беднеют станицы. Обида есть, Ваше Высочество. Не бунт, упаси Боже, казак Царю верен до последней капли крови! Но обида на чиновников петербургских, что земли наши под заводы да железные дороги отрезают – имеется.

Георгий слушал предельно внимательно, не перебивая, лишь изредка делая короткие, резкие пометки в маленьком кожаном блокноте. Он знал эту историю. Он знал, чем закончится эта земельная теснота и нищета через два десятилетия. Он знал о страшном, кровавом расказачивании, о директиве Свердлова, о тысячах казаков, зарубленных в оврагах, о сожженных станицах и уничтожении целого сословия. Кавказская и Донская армии станут ядром Белого движения, но будут преданы и раздавлены.

Он задавал Котову точные, бьющие в цель вопросы. О системе снабжения, о настроениях молодежи, о том, что шепчут урядники и вахмистры по вечерам у костров в летних лагерях, кого из атаманов уважают, а кого презирают за казнокрадство. Котов, поначалу запинавшийся, вскоре разошелся вовсю. Он нутром, инстинктом станичника чувствовал – этому необычному Наследнику не нужны красивые, прилизанные рапорты с сургучными печатями. Ему нужна голая, неприглядная правда.

– Значит так, Степан, – Георгий резко захлопнул блокнот. Звук прозвучал в тишине купе, перекрывая стук колес. – В Санкт-Петербург мы приедем не сразу.

Котов удивленно поднял выцветшие на солнце брови.

– Расписание императорского поезда мы подправим. Телеграфисты пошлют нужные депеши. Мы сделаем остановку в Новочеркасске, – голос Георгия был спокоен, но не терпел возражений. – И задержимся там на пару-тройку дней.

– В столице Войска Донского⁈ – ахнул урядник, едва не вскочив с кресла. – Ваше Высочество, батюшка! Так там же приема не готовили! Наказной атаман не предупрежден, конвой не собран, квартиры не готовы… Это ж какой переполох будет!

– Вот и отлично, – холодно, без тени улыбки произнес Георгий. – Внезапность – лучшее оружие. Если я по праву рождения ношу титул Атамана всех казачьих войск, то сам Бог велел мне увидеть своих людей не на вышколенном параде в Красном Селе, где все лошади намыты шампунем, а дома. В их естественной среде. Мне нужны контакты, Степан. Настоящие, живые нити. Мне нужны те люди, вахмистры, офицеры, старейшины, которые пойдут за своим Атаманом не потому, что он брат правящего Царя, а потому, что он их понимает. Потому что он – свой.

Георгий откинулся на спинку кресла, переведя взгляд в широкое окно. За стеклом, в сизых сумерках, быстро мелькали пейзажи предгорий, редкие хутора, желтые огоньки керосиновых ламп в крестьянских окнах. Огромная, спящая страна.

«Сначала – казаки, – быстро и четко рассчитывал он про себя. – Это мой единственный легальный силовой ресурс на данном этапе. Это моя будущая преторианская гвардия, моя опричнина. В Питере будет бой, тяжелая, грязная подковерная война с министрами, с маменькой, с либералами и консерваторами. И мне нужно, чтобы за моей спиной стояли не напомаженные паркетные флигель-адъютанты, умеющие лишь щелкать каблуками, а люди, умеющие рубить лозу, держать шашку и не кланяться пулям».

– Готовь людей, Котов. Думай, вспоминай имена, – тихо, но веско добавил Георгий, возвращая взгляд на урядника. – Мне нужны надежные. Те, у кого глаза горят, кому за державу обидно. Что в огонь и в воду пойдут по первому моему слову. И запомни: я таких людей без наград и без поддержки не оставлю.

Степан вытянулся в кресле, грудь его колесом подалась вперед. В его ясных глазах вспыхнул тот особенный, фанатичный огонек, которого Георгий у него еще не видел. Это была уже не просто казенная верность присяге, не страх перед поркой. Это была древняя, инстинктивная преданность Вождю, настоящему боевому Атаману, за которым не страшно шагнуть в ад.

– Слушаюсь, господин Атаман, – твердо, с хрипцой ответил казак, впервые назвав его этим древним титулом вместо положенного дворцового обращения. – Пригласи капитана Ермолинского ко мне, – Георгий кивнул на дверь. – Слушаюсь! – Котов вскочил, четко развернулся через левое плечо и вышел.

Через несколько минут в красное дерево двери деликатно постучали. В купе, мягко ступая начищенными сапогами, вошел капитан Николай Николаевич Ермолинский, адъютант Цесаревича.

Это был типичный представитель гвардейской элиты – высокий, статный, с тщательно закрученными усами и идеальным пробором. От него неуловимо, но отчетливо пахло дорогим французским коньяком, сигарами и хорошим шоколадом. Свитские офицеры, привыкшие к праздному времяпрепровождению при больном Наследнике, явно уже начали расслабляться в соседнем салон-вагоне, предвкушая легкую дорогу до столицы.

Георгий смерил вошедшего тяжелым, немигающим взглядом. Этот человек был из другого теста. Придворный. Игрок. Возможно, соглядатай маменьки.

– Прошу вас, Николай Николаевич, присаживайтесь, – Георгий указал на то же кресло, где только что сидел казак. Голос его был ровен, лишен всяких эмоций, как ледяная вода. – Есть разговор к вам. Крайне личного характера.

– Да, Ваше Императорское Высочество, весь внимание, – Ермолинский грациозно опустился в кресло, привычно изобразив на лице выражение почтительной преданности, но в его глазах промелькнула тень легкой тревоги. Он чувствовал напряжение, исходящее от шефа.

Поезд, мерно, гипнотически постукивая колесами на стыках, уносил их на север, во тьму наступающей ночи. Переход из призрачной жизни обреченного, больного юноши в жестокую жизнь безжалостного политического игрока входил в свою решающую, активную фазу. Интриги Гатчины, истерики министров и недовольство матери могли подождать. Казачий Тихий Дон ждал своего Атамана, а Георгий знал, с какой фигуры нужно сделать первый ход на этой великой шахматной доске.

Глава 7

Тени прошлого и блеск Парижа

Огромная, неповоротливая свита Наследника, этот пестрый, суетливый двор в миниатюре, еще недавно заполнявший просторные коридоры дворца в Абастумани, в путешествии резко и безжалостно ужалась. Георгий лично, жесткой рукой вычеркнул из списков сопровождающих десятки нахлебников. В Тифлисе остались скучающие фрейлины матушки-императрицы, приставленные следить за каждым его вздохом, толпа узкоспециализированных лекарей с их пиявками и микстурами, и целый выводок третьесортных чиновников Двора, чьей единственной задачей было писать каллиграфические отчеты о том, сколько унций бульона изволил откушать Августейший больной.

Теперь это был тесный, спаянный мужской круг, уместившийся в нескольких вагонах литерного поезда. Два адъютанта, неизменный камердинер Василий, один лейб-медик, напуганный переменами в пациенте до полусмерти, и десяток рослых казаков личного конвоя из Атаманского полка. Поезд превратился из госпиталя в мобильный командный пункт.

Вечер в великокняжеском вагоне-салоне тянулся под мерный, гипнотический, убаюкивающий стук тяжелых стальных колес на стыках рельсов. За огромными, толстого стекла окнами лежала глухая, беспросветная тьма – поезд вырвался из горного плена и теперь на всех парах летел сквозь бескрайние, продуваемые ветрами степи Предкавказья.

Внутри же царил уют, достойный лучших клубов Лондона. Бронзовые лампы под тяжелыми зелеными стеклянными абажурами отбрасывали мягкие, изумрудные круги света на полированные панели из мореного дуба и красного дерева. Воздух был пропитан тонкими, истинно мужскими ароматами: запахом дорогой кожи кресел, хорошего коньяка, оружейной смазки от сабель конвоя в коридоре и едва уловимым, горьковатым угольным дымком паровоза.

На круглом столе, застеленном зеленым сукном, прямо между тяжелой серебряной пепельницей, выполненной в виде оскаленной медвежьей головы, и пузатым хрустальным графином с выдержанным французским коньяком, была развернута подробная стратегическая карта железных дорог Империи. Однако разговор в этот поздний час шел совершенно не о логистике угольных поставок или пропускной способности станций.

Второй адъютант Георгия, гвардии ротмистр Петр Александрович Базилевский – блестящий, подтянутый кавалерист с лихо, по-гусарски закрученными темными усами и умными, насмешливыми карими глазами – сегодня был настроен на удивительно лирический лад. Выпитый коньяк подействовал на него благостно, растворив жесткую гвардейскую выправку. Широкая спина в безупречно скроенном кителе чуть расслабилась, опираясь на бархат кресла, а в глазах появился тот специфический, влажный и горячий блеск, который выдает в русском человеке непреодолимую, надрывную готовность излить душу.

– А ведь батюшка мой, Александр Петрович, Царствие ему Небесное, – Базилевский изящным движением тонких пальцев пригубил янтарную жидкость из пузатого бокала и мечтательно прикрыл глаза. На его породистом, с тонкими чертами лице отразилась сложная смесь гордости и затаенной печали. – Он ведь Париж не просто любил, Ваше Императорское Высочество. О, нет! Любить Париж может любой заезжий купец, дорвавшийся до Мулен Руж. Батюшка мой его покорил. Жил на рю де л’Аркад, в тридцать третьем номере. Выстроил там особняк… Нет, это был не особняк. Это был настоящий храм искусств. Филиал Лувра, клянусь честью! Весь свет Франции, все эти Ротшильды, герцоги де Морни, академики – все почитали за честь получить приглашение на его журфиксы.

Георгий молча откинулся на высокую спинку кресла. В правой руке он медленно, наслаждаясь тактильным ощущением упругого табачного листа, крутил толстую, еще не зажженную гаванскую сигару. Эту сигару, извлеченную из личных запасов, принес по его же просьбе Базилевский.

Георгий прекрасно знал из внезапно проснувшейся «памяти цесаревича», о чем говорит его адъютант. История коллекции Базилевского-старшего была легендарной, о ней шептались в кулуарах Зимнего дворца. Средневековье, ранний Ренессанс, потрясающие лиможские эмали, филигранная резьба по слоновой кости, древние византийские кресты… Русский богач, аристократ, годами методично скупавший на аукционах Европы величайшие сокровища человечества, соря бешеными деньгами, выкачанными из русских поместий, чтобы построить свой личный, недосягаемый рай на берегах Сены.

– Шесть миллионов франков, – негромко, ровным голосом произнес Георгий, не глядя на адъютанта, а изучая срез сигары. – Огромная, колоссальная сумма. Помнится, мой отец, покойный Император Александр Александрович, узнав, что коллекция может уйти с молотка по частям, распорядился выкупить ее целиком для Императорского Эрмитажа в тысяча восемьсот восемьдесят четвертом году.

– Именно так, Ваше Высочество! – ротмистр искренне воодушевился, резко подавшись вперед, так что звякнули ордена на груди. – Государь Император проявил истинно царскую мудрость! Батюшка был знаток тончайший, гений атрибуции. Дипломат, меценат… Но, знаете, что самое удивительное? При всей этой парижской изысканности, при всем этом погружении в готику и католические эмали, кровь-то в нас течет – ого-го какая! Вы не смотрите на нас, Ваше Высочество, что мы во фраках у Кюба шампанское пьем да при золотых эполетах на парадах гарцуем.

Базилевский поправил золотое пенсне на переносице, заговорщицки понизил голос, словно собирался выдать государственную тайну, и снова плеснул себе на два пальца коньяку.

– У нас в роду, если поглубже в архивы копнуть, такие бездны открываются… По материнской линии мы ведь самому Михаилу Юрьевичу Лермонтову прямая родня. Тем самым, суровым шотландским Лермонтам из Эркьюлдуна, что пришли служить московским царям. Оттуда, из туманов Шотландии, у нас в крови эта неистребимая меланхолия и тяга к мрачному фатализму. «Печальный Демон, дух изгнанья» – это ведь не просто стихи. Это диагноз. Это про нас, Базилевских, в каждом втором поколении. Скука, поиск смерти, презрение к покою…

Георгий поднес сигару к носу и глубоко, с наслаждением втянул пряный, тяжелый аромат ферментированного табака. Ему, старому солдату, курить хотелось невыносимо, до нервной дрожи в пальцах. Воспоминания о терпком дыме дешевых сигарет в сырых блиндажах накрыли его с головой. Но он держал себя в руках. Как ответит это хрупкое, только-только начавшее восстанавливаться тело, отягощенное закрывающимися кавернами туберкулеза, на удар ядовитого дыма по легким? Рисковать было нельзя. Малейший спазм, кашель с кровью – и всё, его авторитет волевого лидера рухнет, он снова станет «больным мальчиком». Он с сожалением, но твердо положил сигару обратно на стол.

Пока Базилевский распинался о своих демонах, Георгий смотрел на него и размышлял об этой странной, пугающей химере – Российской Империи начала двадцатого века. И о семье Романовых, стоящей во главе этого колосса на глиняных ногах.

Его покойный «отец», Александр III, выкупивший коллекцию Базилевского за миллионы… Сильный, грузный царь-медведь. Он искренне любил Россию, но его любовь была похожа на хватку тюремщика. Он заморозил страну, запретил ей развиваться, наивно полагая, что подмороженная империя не сгниет. А брат Ники? Николай II… Идеальный английский джентльмен на русском престоле. Человек, который запишет в дневнике о расстреле кошек в парке в тот же день, когда получит донесение о разгроме флота.

И вот эта элита, этот срез высшей аристократии, сидящий перед ним в лице Базилевского. Они выкачивали соки из своих рязанских, тамбовских, полтавских деревенек, где мужики до сих пор пахали деревянной сохой и ели лебеду в неурожай, чтобы строить дворцы в Париже и покупать эмали двенадцатого века. Они жили в выдуманной Европе, физически находясь в Азии. Этот разрыв, эта чудовищная социальная пропасть неизбежно должна была сомкнуться. И когда она сомкнется – а она сомкнется через каких-то восемнадцать лет – этот прекрасный, изысканный мир рухнет в кровь, подвалы ЧК и эмигрантскую нищету Константинополя.

– Но и это далеко не всё, – продолжал между тем Базилевский, лицо которого окончательно раскраснелось от хмеля. Его черты вдруг неуловимо заострились, скинув налет европейского лоска. – Предком-то нашим, по самому старому семейному преданию, которое батюшка рассказывал только шепотом и пьяным, был самый настоящий разбойничий атаман! Где-то на диких окраинах Малороссии, в Запорожье, лютовал страшно. Грабил купеческие кареты, жег польские усадьбы, наводил ужас на турок. А потом, видать, за ум взялся, покаялся, или просто фарт такой попер, что к царю на службу перешел с ватагой… Вот вы, человек глубокого ума, скажите мне, Ваше Высочество: как? Как в одной крови, в одной человеческой душе уживается эта болезненная страсть к утонченным лиможским эмалям и первобытное желание выйти на большую дорогу с кистенем, свистнуть в два пальца так, чтоб листья с деревьев осыпались?

Георгий чуть склонил голову набок, внимательно изучая собеседника. В этот момент Базилевский не выглядел «паркетным» шаркуном. В его расширившихся зрачках, в нервном подергивании щеки Георгий – профессиональный военный, привыкший читать людей как раскрытые книги перед боем, – увидел ту самую дикую, неконтролируемую пассионарную энергию. Ту страшную русскую силу, которая могла как свернуть горы, так и разнести собственную страну в пыль. Если направить эту «разбойничью кровь» в правильное, прагматичное русло, сковать железной дисциплиной и дать великую цель – цены такому офицеру не будет. Из таких получались лучшие командиры штурмовых групп.

– В этом и есть вся наша Россия, Петр Александрович, – тихо, но так веско, что ротмистр мгновенно замолчал, ответил Георгий. – В этом и кроется суть нашего вечного «перехода». Мы одной рукой в белой перчатке покупаем лучшее искусство Европы, рассуждаем о Канте и Вольтере, а другой, черной от пороха и грязи – намертво держимся за сыромятную нагайку и шашку. У нас, русских, казачья, атаманская удаль и презрение к смерти всегда намертво перемешаны с тоской непонятого поэта. Это наша сила. Но это и наше проклятие, потому что мы вечно мечемся из крайности в крайность, не умея строить скучную, правильную жизнь.

Солдат из будущего тяжело оперся локтями о стол и посмотрел своему адъютанту прямо в глаза. Взгляд Георгия был лишен всякой мечтательности. Это был холодный расчет архитектора, стоящего перед зданием, готовым рухнуть.

– Ваш батюшка, – Георгий медленно, вколачивая каждое слово, постучал указательным пальцем по полированной столешнице, – совершил, бесспорно, великое дело. Он вернул красоту на родину. Но нам с вами, ротмистр, предстоит дело куда посложнее и страшнее.

Базилевский замер, не донеся бокал до губ. Хмель начал стремительно выветриваться из его головы под тяжестью этого металлического тона.

– Нам нужно сделать так, – продолжил Георгий, понизив голос почти до шепота, в котором, тем не менее, звенела сталь, – чтобы эту самую родину, вместе со всеми эрмитажными эмалями, вашими дворцами, нашими заводами и нашими жизнями, не пришлось продавать по кускам за те же самые французские франки через какие-нибудь пятнадцать-двадцать лет. Потому что мир меняется, Петр Александрович. Эпоха изящных искусств заканчивается. Начинается эпоха крупповской стали, скорострельных пушек и безжалостного капитала. И если мы не подготовимся, если будем только вздыхать по Лермонтову – нас растопчут и выбросят на свалку истории. Вы понимаете меня Петр Александрович?

Ротмистр Базилевский медленно, словно во сне, поставил бокал на стол. Он выпрямился, расправил плечи, мгновенно и безвозвратно сбросив с себя хмельную, аристократическую расслабленность. В его потемневших глазах, где еще секунду назад беззаботно плясали тени уютных парижских бульваров, вдруг полыхнул мрачный, яростный огонь. Тот самый огонь, с которым его предок-атаман выводил свою ватагу в Дикое Поле.

– Мы не продадим, Ваше Императорское Высочество, – голос Базилевского сорвался на хрип. Он стиснул кулаки так, что побелели костяшки. – Клянусь Всемогущим Богом – костьми в степи ляжем, зубами глотки рвать будем, а не продадим. Прикажите только.

– Вот и славно, – коротко, удовлетворенно кивнул Георгий. Лицо его оставалось непроницаемым. – Я запомню вашу клятву, Петр Александрович. А теперь – допивайте свой коньяк и идите отдыхать. Завтра рано утром мы прибываем в Новочеркасск. Нам всем нужно быть в идеальной форме. А Лермонтова… – Георгий позволил себе легкую, саркастичную усмешку. – Лермонтова я на досуге еще почитаю. Спокойной ночи, ротмистр.

Когда Базилевский, четко щелкнув каблуками, вышел, аккуратно притворив за собой тяжелую дверь купе, Георгий остался один. Он долго сидел неподвижно, вслушиваясь в ритмичный перестук колес, а затем отвернулся от карты и уставился в темное стекло окна.

Там, за окном, неслась во мраке огромная, непостижимая, беременная кровью и бунтами страна.

Георгий не испытывал иллюзий. Он не спаситель и не святой. Но сейчас, глядя на свое отражение в темном стекле вагона, он понимал главное: его окружают люди с невероятным, чудовищным потенциалом. В них спала страшная сила. Нужно было только выбить из их голов дурь, прекратить их метания между Парижем и степью, и дать им ясную, жесткую цель. Цель, достойную их безумной, чисто русской гремучей смеси из разбойничьей удали, слепой преданности и дворянской чести.

«Завтра Дон, – подумал Георгий, чувствуя, как внутри разгорается холодный азарт полководца перед генеральным сражением. – Завтра мы начнем собирать армию».

Глава 8

Паруса и канонады

Томик стихов Лермонтова нашелся на самом дне кожаного походного саквояжа, заботливо уложенный туда скрупулезным камердинером Василием вместе со сменой белья. Георгий, оставшись в одиночестве, небрежно вытащил книгу – изящное издание в тисненом сафьяновом переплете с золотым обрезом – и раскрыл наугад.

Он опустил взгляд на открытую страницу. Мелкий, старомодный шрифт с ятями и ерами, слегка пожелтевшая, пахнущая ванилью и старой пылью бумага.

«Белеет парус одинокийВ тумане моря голубом!..Что ищет он в стране далекой?Что кинул он в краю родном?..»

Страницы именно в этом месте были затерты пальцами почти до прозрачности, края их истончились и потемнели. Видно было, что прежний владелец этого тела открывал книгу на этих строках не десятки – сотни раз. Видимо, там, в удушливой, звенящей тишине Абастумани, среди подавляющих своей неподвижностью кавказских гор, «тот» Георгий до боли в суставах, до кровавого кашля тосковал по соленому ветру, по качке и бескрайнему морскому простору, отнятому у него болезнью. Для обреченного Цесаревича этот призрачный парус был символом несбывшейся, украденной свободы, символом невозможного бегства от чахотки, от бдительных докторов и сковывающего, как смирительная рубашка, дворцового этикета.

Георгий-солдат лишь неопределенно, с легким недоумением пожал плечами. Для него, человека прагматичного, дитяти циничной эпохи «олл-инклюзива» и горящих туров в Анталию, море всегда было не более чем местом для расслабления между командировками. Мозг послушно, словно издеваясь над лермонтовской романтикой, подкинул из глубин памяти навязчивый, пошловатый мотивчик шансона: «Шашлычок под коньячок – вкусно очень…»

Он криво усмехнулся, чувствуя абсурдность ситуации. В его прошлом мире море пахло кокосовым кремом от загара, вареной кукурузой, дешевым пивом и хлоркой бассейнов. Здесь же, в этом красивом, но жестоком девятнадцатом веке, море очень скоро запахнет по-другому. Оно запахнет едкой гарью несгоревшего японского пироксилина «шимозы», раскаленной сталью, рваным человеческим мясом и густым мазутом тонущих в Корейском проливе русских броненосцев.

– Парус… – хрипло прошептал Георгий, с сухим щелчком захлопывая книгу. – Сейчас, брат Лермонтов, не паруса нужны. Сейчас нужны крупповская цементированная броня, турбины Парсонса и скорострельные пушки.

Он слишком хорошо знал, что будет дальше. Ход истории был вбит в его голову намертво. На дворе 1899 год. До рокового 1904-го, когда японские миноносцы атакуют эскадру на рейде Порт-Артура – всего пять коротких лет. Пять лет до того момента, когда бравурная, шапкозакидательская «маленькая победоносная война» превратится в тяжелейшую, позорную бойню на сопках Маньчжурии.

Огромная, уверенная в своем непоколебимом величии Россия снова шла к пропасти с завязанными глазами. Дальний Восток – вот где сейчас звенело самое тонкое, самое слабое звено имперской цепи. Единственная артерия – тонкая, одноколейная, еще даже не достроенная нить Транссибирской магистрали. Разбросанный, лишенный нормальных баз флот, укомплектованный разношерстными кораблями. Дикая, пещерная некомпетентность высшего командования, и полное, абсолютное отсутствие современной связи и логистики.

Япония уже хищно точила зубы. На британских верфях в Эльсвике стапеля гудели днем и ночью, штампуя для микадо новейшие, до зубов вооруженные крейсера. А в это самое время в Петербурге, в сверкающих залах Зимнего, свитские генералы с упоением обсуждали фасоны парадных мундиров, а великие княгини крутили столы на спиритических сеансах у модных французских шарлатанов.

Тяжелый императорский вагон мягко, ритмично покачивался на рессорных тележках, убаюкивая, но сна не было ни в одном глазу. Георгий встал, заложил руки за спину и подошел к окну. Он прислонился разгоряченным лбом к холодному, вибрирующему стеклу. За ним царила абсолютная, непроглядная, густая темень южной ночи. Ни единого огонька жилья – лишь редкие рои красных искр, вырывающихся из трубы пыхтящего локомотива, пролетали мимо, мгновенно гаснув в холодной черноте.

– И у меня впереди такая же темень, – подумал он, вглядываясь в свое бледное отражение на фоне ночи. – Темень неизвестности.

Он не знал, как его, изменившегося, чужого, примет брат-император. Ники не терпел давления и резких шагов. Он не знал, хватит ли у него, одиночки, сил переломить гигантскую инерцию заржавевшей государственной машины. Он был один против чудовищного течения времени. Одинокий парус в густом тумане истории.