Текст книги "Переход (СИ)"

Автор книги: Алексей Фирсов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 10 страниц)

Георгий замер, наблюдая за ними. Они смотрели друг на друга с такой искренней, пульсирующей любовью, словно были наивными молодоженами, а не супругами со стажем, ожидающими очередного ребенка. В мире Романовых, где браки заключались министрами иностранных дел, а мужья годами жили с балеринами, эта абсолютная преданность и нежность были аномалией. Чудом, выжившим в токсичной среде высшего света.

– Мамá в Гатчине сходит с ума от беспокойства и гнева, ты же знаешь ее характер, – Ксения с улыбкой, заботливо подкладывала брату лучший кусок кефали. – Она прислала мне три телеграммы за день. Она совершенно уверена, что твой внезапный, скандальный заезд в Крым вместо столицы – это тлетворное влияние Сандро. Она всегда считала его неисправимым «возмутителем спокойствия» и бунтарем.

– И Ее Императорское Величество, как всегда, абсолютно права в своих оценках, – Сандро изящно пригубил вино, но улыбка исчезла с его лица, уступив место жесткой линии губ. – Я возмущаю их сонное, сытое спокойствие. Потому что это спокойствие в нынешней России – это болото. Это смертельный застой, Жорж. Мы почиваем на истлевших лаврах былых побед Суворова и Скобелева, мы танцуем мазурку, пока другие нации строят стальное будущее и точат штыки.

Сандро отставил бокал и впился своим колючим, немигающим взглядом в лицо Георгия. – Но хватит о моих виноградниках и матушкиных страхах. Ты изменился, Жорж. И я говорю не о румянце. У тебя глаза другие. Расскажи мне про Абастумани. Что там произошло на самом деле? Как ты это сделал? Светила столичной медицины, эти надутые индюки с лейб-медицнскими значками, ведь уже давно потеряли всякую надежду. Тебя списали в расход.

– Мы не теряли надежду, Жорж, никогда… – тихо, с болью в голосе поправила мужа Ксения. – Конечно, милая. Мы – семья. Но двор тебя похоронил, – безжалостно констатировал Сандро.

Георгий отложил серебряную вилку. Он посмотрел на Александра Михайловича. В неровном, трепещущем свете свечей худое, породистое лицо Великого князя казалось лицом глубокого мыслителя и отчаянного, безрассудного авантюриста одновременно. Именно такой сплав интеллекта и готовности к риску был нужен Георгию.

– Я не пил чудодейственных эликсиров, Сандро, – спокойно, ровным, почти пугающим своей холодностью голосом ответил Георгий. – Я просто в один прекрасный день лежал в кровати, харкал кровью в таз и вдруг решил, что умирать мне сейчас категорически некогда. И запретил своему телу это делать.

Сандро насмешливо приподнял бровь, но промолчал, ожидая продолжения. Ксения замерла.

– Враг не будет деликатно ждать, пока Наследник престола попьет кумыса и поправит здоровье на водах, – продолжил Георгий, чеканя каждое слово. Он оперся локтями о стол и подался вперед, вторгаясь в личное пространство Сандро. – Ты, Александр Михайлович, два года жил в Японии. Ты не из окна посольской кареты на них смотрел. Ты видел их порты, их верфи, их людей, их новый флот, который им строят англичане на Эльсвике. Ты говорил с императором Мэйдзи. Скажи мне честно, без ура-патриотической чепухи, которой кормит Ники дядя Алексей Александрович. Скажи мне как моряк моряку – мы действительно сильнее макак, как пишут в петербургских газетах?

Воздух в столовой внезапно потяжелел. Звон цикад за окном словно отдалился. Александр Михайлович помрачнел так, будто на его лицо легла свинцовая тень. Светские маски были сброшены в одно мгновение. Разговор о семье, вине и здоровье мгновенно, без перехода, перетек в то, что невыносимо, до кровавых мозолей болело у них обоих.

– Мы сильнее числом бумажных вымпелов в справочнике «Джейн», Жорж. И всё, – сухо, с нескрываемой горечью отрезал Сандро. Он нервно отодвинул тарелку и сцепил пальцы в замок. – Но они тотально сильнее нас духом, дисциплиной и скоростью принятия решений. У них каждый матрос, каждый кочегар в трюме четко знает, за что он завтра пойдет на дно. Для них император – бог, а смерть в бою – высшая честь. Древний самурайский дух никуда не исчез, он просто пересел с лошадей на броненосцы и вооружился торпедами Уайтхеда. Они работают, как единая, фанатичная машина.

Сандро вскочил из-за стола, не в силах сдерживать бушующую внутри ярость. Он начал мерить шагами небольшую комнату.

– А что у нас⁈ – Великий князь махнул рукой в сторону невидимого Петербурга. – У нас в Адмиралтействе, где сидят эти выжившие из ума старцы в эполетах, до сих пор на полном серьезе спорят, нужны ли нашему флоту искровые радиостанции Попова! «Зачем нам эти искры, баловство одно, мы лучше по старинке, надежными флажными сигналами по мачтам передадим!» – вот их ответ! Японцы закупают новейшую крупповскую броню и начиняют снаряды мелинитом, который плавит сталь, а наши интенданты воруют на угле, закупая пыль, от которой котлы теряют ход! Если мы столкнемся с ними на Дальнем Востоке сейчас, с нашими недостроенными базами в Порт-Артуре и растянутыми коммуникациями… Жорж, это будет бойня. Они пустят наши тихоходные эскадры на дно. И это не пессимизм. Это математика.

Георгий сидел неподвижно, впитывая каждое слово, каждую эмоцию Сандро. Он слушал этот точный, безжалостный диагноз, который полностью совпадал с тем, что он знал из истории, и в нем росло странное, совершенно новое, пугающее своей силой чувство.

Он, жесткий, прагматичный солдат из кровавого 2026 года, человек, привыкший к тотальному одиночеству, к смерти товарищей, к суровому, безэмоциональному мужскому братству в окопах, вдруг со всей очевидностью ощутил небывалую, щемящую нежность к этим двоим людям, сидящим перед ним.

К Ксении, с ее мягким, грудным голосом, пахнущей лавандой, с ее безграничной, всепрощающей сестринской любовью, которая готова была защищать его от всего мира. К Сандро – этому блестящему, злому, колючему интеллектуалу, патриоту до мозга костей, который, как лев в клетке, метался в тесных, удушающих рамках своего великокняжеского титула, не имея возможности спасти флот, который любил больше жизни.

С внезапным, ошеломляющим удивлением Георгий понял: он влюблен в них. Не романтически, конечно. А той глубокой, безусловной, древней кровной любовью, которой у него – сироты, детдомовца, наемника – никогда не было в его прошлой, «настоящей» жизни. Они были его семьей здесь. Они перестали быть для него плоскими «историческими личностями», именами и датами из затертого учебника истории. Они стали живыми, дышащими, теплыми, искренними людьми, которые беззаветно верили ему.

И он не мог позволить их убить. Не мог позволить, чтобы Сандро прошел через горечь революции, а Ксения закончила свои дни в нищей лондонской эмиграции.

– Ты молчишь, Жорж? О чем ты задумался? – тихо, с тревогой спросила Ксения, снова накрывая его руку своей теплой ладонью.

Георгий медленно перевернул свою руку и крепко, ободряюще сжал ее тонкие пальцы. Лицо его разгладилось. – Я просто думаю о том, как невероятно нам повезло, Ксения, – произнес он, глядя ей в глаза. – Повезло, что мы есть друг у друга в этом сумасшедшем мире.

Затем он перевел тяжелый, свинцовый взгляд на Александра Михайловича, который остановился у окна. – Сандро. Вернись за стол и сядь.

В голосе Георгия прозвучал такой непререкаемый, властный металл, что старший по возрасту Великий князь, не сказав ни слова, повиновался.

– Мне нужна твоя помощь, Александр Михайлович, – Георгий смотрел на него в упор. – И мне не нужны просто умные советы опытного моряка, с которыми я потом пойду обивать пороги Адмиралтейства. Мне нужен полноправный соратник. Начальник штаба. Дальний Восток – это не просто проблема. Это смертельный, туго затянутый узел, на котором нас попытаются повесить.

Сандро внимательно, прищурившись, посмотрел на деверя. В его глубоких глазах, где только что плескалась желчная обида, вдруг ярко, как магний, вспыхнул азартный, хищный огонек человека, которому после долгих лет тюрьмы предложили побег. – Ты предлагаешь мне, Жорж, выйти из моей почетной крымской опалы через «черный ход»? Используя твое влияние Наследника?

– Я предлагаю тебе гораздо большее, Сандро, – Георгий понизил голос так, чтобы его не было слышно за дверями столовой, хотя там дежурили верные казаки Котова. – Я предлагаю тебе спасти Российскую Империю. Вместе со мной. Мы вырвем флот из рук паралитиков. Мы заставим их строить то, что нужно для войны, а не для парадов.

Сандро усмехнулся, но усмешка вышла горькой. – Звучит как тост для заговорщиков. А хочет ли сам Государь Император Ники этого спасения? Он слишком мягок, Жорж. Он слушает маменьку, слушает дядю Алексея, слушает этих франтов из свиты. Я пытался достучаться до него. У меня не вышло.

– У тебя не вышло, – согласился Георгий, не отводя взгляда. – Потому что ты просил. А я просить не буду. Я попробую сделать так, чтобы брат Ники сам отчаянно захотел этого спасения. У меня есть рычаги, которых не было у тебя. И у меня больше нет времени на реверансы. Теперь попробую я. Ты со мной, адмирал?

Сандро смотрел на протянутую через стол руку Георгия. Секунду он колебался, оценивая бездну, в которую ему предлагали шагнуть. А затем его рука, крепкая рука моряка, намертво сжала ладонь Георгия. – Я с тобой, Наследник. До конца.

Ксения, затаив дыхание, смотрела на них двоих. В ее огромных глазах, отражающих пламя свечей, блестели чистые слезы радости. Она мало что понимала в калибрах корабельных орудий и дипломатических интригах Японии, но женским, безошибочным чутьем она видела главное: ее любимый брат, которого она уже оплакивала, вернулся к жизни и наконец-то нашел общий язык с ее непримиримым, гордым мужем. Они больше не были одиноки.

В ту душную южную ночь в Ай-Тодоре, под сенью древних кипарисов, под непрерывный стрекот цикад, Георгий впервые, всем своим существом почувствовал, что он не один на этой огромной, чужой планете, в этом непонятном времени. У него появился Штаб. У него появилась Семья.

Георгий заснул в ту ночь мгновенно, едва его голова коснулась крахмальной прохладной наволочки. Сквозь открытое окно доносился мерный, вечный, успокаивающий шум прибоя.

И впервые за очень, очень долгое время – с того самого момента, как он очнулся харкающим кровью в кавказских горах, – ему не снилась война. Ему не снились серые украинские пейзажи, разорванный бетон и хищное жужжание пикирующих с неба дронов-камикадзе.

Ему снилось густое, ультрамариновое синее море. И белоснежные паруса на горизонте, которые шли ровным кильватерным строем и больше никогда не были одинокими.

Глава 14

Кровь земли и тень «Дредноута»

Утро в Ай-Тодоре началось с ранней, бодрящей прогулки к скалистым обрывам, откуда открывался головокружительный вид на бескрайнюю морскую даль. Однако к полудню безжалостная, плавящая воздух крымская жара загнала мужчин под спасительный навес широкой террасы, примыкающей прямо к прохладному винному погребу. Здесь, в густой тени, переплетенной лозами дикого винограда, было удивительно прохладно, а вид на сверкающее море за пиками кипарисов настраивал на неспешный, философский лад.

На массивном каменном столе, за которым они сидели, вместо привычных для офицеров штабных карт, свежих газет или табакерок, лежали странные, чужеродные предметы: потемневшие от времени, стертые медные монеты, осколки грубой расписной керамики и налет густой зеленой патины на обломке какого-то тяжелого бронзового инструмента.

– Гляди, Жорж, – Сандро бережно, двумя пальцами взял в руки небольшой, покрытый белесым известковым налетом черепок. В его глазах светилась страсть истинного исследователя. – Это не просто мусор, выброшенный морем. Это клеймо XI Клавдиева легиона Римской империи. Здесь, прямо на этих скалах, под нашими ногами, стояли люди в лориках и калигах, которые искренне верили, что их великая империя вечна и нерушима. Они строили капитальные водопроводы и термы там, где сегодня наши хваленые петербургские чиновники с их бюджетами не могут проложить приличную грунтовую дорогу без того, чтобы не украсть половину сметы.

Георгий взял тяжелую монету, ощущая подушечками пальцев неровный, стертый тысячелетиями профиль давно забытого кесаря. В его «прошлом» будущем, в двадцать первом веке, такие вещи лежали в стерильных музеях под пуленепробиваемым стеклом, снабженные электронными табличками. А здесь Сандро просто доставал их прямо из сухой крымской земли, вскапывая землю под новые лозы.

– Археология – жестокая наука. Она учит смирению правителей, – Сандро усмехнулся, ловко вытаскивая пробку и разливая по пузатым бокалам густое, маслянистое, почти черное на просвет вино. – Попробуй. Это «Каберне» с моего дальнего участка у горы. Я в шутку называю его «кровью земли». Лозы посажены прямо на древнем некрополе.

Георгий осторожно пригубил. Вино было поразительно тяжелым, терпким, с ярко выраженным привкусом вяленого чернослива, вишневой косточки и какого-то дикого, нагретого солнцем камня. После чистой, прямолинейной водки, которую он глушил со стариками-казаками в донском курене, этот напиток казался слишком сложным, аристократичным, но невероятно приятным. Оно согревало горло и прочищало мысли.

– И всё же, ты хотел говорить не о римлянах и не о виноделии. Ты хотел говорить о флоте, Жорж, – Сандро с легким стуком поставил бокал на каменную столешницу, и его лицо мгновенно, как по щелчку тумблера, утратило расслабленную мягкость увлеченного коллекционера. Перед Георгием снова сидел жесткий флотский офицер. – Так вот, слушай меня внимательно. Наш хваленый флот сегодня – это не инструмент ведения войны. Это просто дорогой, бессмысленный парадный выезд для дипломатических визитов к августейшим родственникам в Кобург или Копенгаген. Игрушки для смотров. А руководит всем этим чудовищным балаганом наш с тобой дражайший дядюшка, генерал-адмирал, Великий князь Алексей Александрович.

Георгий молча, с пониманием кивнул. Из своего обширного курса истории, вбитого в голову профессором Кадиным, он прекрасно помнил меткое прозвище, которое в обществе дали генерал-адмиралу – «Семь пудов августейшего мяса». Алексей Александрович был человеком, который любил Париж, общество пышных французских балерин, азартные игры и роскошные обеды с трюфелями гораздо больше, чем математику баллистики, расчеты метацентрической высоты броненосцев или скучную крупповскую броневую сталь. А свой покой, сибаритский комфорт и мнимую важность он охранял так же яростно, как мифический дракон охраняет свое награбленное в пещере золото.

– У нас конфликт, Жорж. И это мягко сказано. Точнее – я бьюсь головой о глухую, непробиваемую стену, – Сандро сжал кулаки. – Я регулярно, с цифрами в руках, подаю ему рапорты о критической необходимости внедрения искровой радиосвязи на эскадрах. Я кричу о том, что проклятые японцы прямо сейчас заказывают на верфях в Англии корабли с оперативной скоростью в восемнадцать узлов, а мы, как идиоты, до сих пор продолжаем строить по устаревшим проектам тихоходные, пузатые утюги, перегруженные лишней артиллерией разных калибров. И что, ты думаешь, я слышу в ответ от нашего генерал-адмирала? Он хлопает меня по плечу и говорит: «Сандро, ты слишком молод, ты безнадежный фантазер. Море не любит спешки и суеты. Оставь эти искры телеграфистам! Ступай-ка лучше командовать броненосцем береговой обороны и не лезь в большую стратегию!».

– А Ники? – тихо, но очень веско спросил Георгий, глядя Сандро прямо в глаза. – Он ведь Самодержец. Император Всероссийский. Одно его слово, один росчерк пера на высочайшем указе – и дражайший дядя Алексей с почетом отправится на заслуженную пенсию пить шампанское на вилле в Ницце, освободив тебе дорогу.

Александр Михайлович горько, безрадостно рассмеялся, отвернувшись и глядя на далекий морской горизонт, где едва виднелся белый парус рыбацкой фелюги.

– Ники… – Сандро замолчал на мгновение, подбирая слова. В его голосе звучала и любовь к племяннику, и глухое отчаяние. – Наш с тобой дорогой Ники больше всего на свете боится скандалов. Он панически боится огорчить семью, пойти против маменьки или авторитета старших дядей. Для него устроить публичный выговор и отставку Алексею – это не государственная необходимость, это личная трагедия и нарушение семейного мира. Понимаешь? Он выслушивает меня в своем кабинете. Он кивает, соглашается со всеми моими доводами… Его глаза при этом становятся такими глубокими, грустными и понимающими, что мне хочется его по-братски обнять. А на следующий же день этот самый «понимающий» Император покорно подписывает приказ Алексея на закладку очередного бессмысленного, слабо вооруженного крейсера-яхты для прогулок по Балтике! Это трусость, Жорж. Тихая, интеллигентная, вежливая, чисто семейная трусость. Но эта трусость стоит нам всем будущего. И она будет стоить нам большой крови.

Георгий сидел неподвижно, глядя на сверкающее море, и в его тренированном мозгу, словно на сдвоенном экране, накладывались друг на друга две абсолютно разные картинки.

Одна – здесь и сейчас: уютная, увитая виноградом терраса, мелодичный звон хрустального бокала, древние римские монеты и умный, злой, отчаявшийся Сандро. А другая картинка всплывала из его исторической памяти: чудовищная, горящая мазутом вода Цусимского пролива, исковерканные, разорванные внутренними взрывами железные борта русских кораблей, черные клубы дыма до небес и тысячи безвестных матросов, захлебывающихся в ледяных водах Японского моря под равнодушным прицелом орудий адмирала Того.

Он знал, что это случится. Это был исторический факт, записанный кровью. Он знал, что всего через пять лет эти самые «тихоходные утюги» броненосцев, спроектированные при дяде Алексее, станут гигантскими братскими могилами для экипажей. Но как, черт возьми, как это объяснить умному человеку 1899 года, не выглядя при этом буйным сумасшедшим, начитавшимся фантастических романов Жюля Верна?

– Я прекрасно знаю и понимаю всё, что ты чувствуешь, Сандро, – Георгий медленно повернулся к собеседнику. Его взгляд стал тем самым – ледяным, «хищным» и сканирующим, от которого инстинктивно ежились старые врачи в Абастумани и бледнели губернаторы на станциях. – Ты находишься на капитанском мостике. Ты своими глазами видишь по курсу смертельный айсберг, кричишь об этом, а капитан корабля благодушно велит оркестру громче играть вальс. Но у нас с тобой теперь есть одно неоспоримое преимущество перед ними.

– Какое же? – Сандро скептически поднял бровь, явно не веря в чудеса. – Мы больше не будем просить, – жестко, как саблей рубанул, отрезал Георгий. – В Петербурге я поговорю с братом Ники совершенно иначе. Я не буду жаловаться ему на дядю Алексея и взывать к его логике. Я предложу ему программу, от которой он просто физически и политически не сможет отказаться. Мне нужны все твои цифры, Сандро. До последнего рубля и дюйма. Все твои так называемые «фантазии»: искровое радио, подводные миноноски, новейшая скорострельная артиллерия, проекты новых баз. Я стану твоим политическим тараном, твоим ледоколом в столице. Дядя Алексей может безнаказанно игнорировать племянника-фантазера, но он не сможет игнорировать прямое давление Цесаревича, Атамана казачьих войск и любимца матери.

Сандро долго, в полной тишине, нарушаемой лишь стрекотом цикад, всматривался в изменившееся, жесткое лицо Георгия.

– Ты стал опасен, Жорж, – наконец, с расстановкой произнес Александр Михайлович. И в его голосе прозвучало не осуждение, а глубокое, искреннее уважение. – И я тебе так скажу: это лучшее, что случалось с фамилией Романовых за последние тридцать лет со дня смерти Александра Второго. Ладно. Хватит лирики. Пойдем в мой рабочий кабинет. Я покажу тебе те самые чертежи, которые наш многомудрый Алексей брезгливо назвал «детскими картинками».

Георгий порывисто поднялся из-за стола, чувствуя, как внутри него, словно шестерни гигантского механизма, начинает выстраиваться четкий, поэтапный план действий. Он еще не знал всех грязных методов подковерной столичной борьбы, не понимал до конца, как именно он будет рубить головы этой многоглавой бюрократической гидре империи, но он уже твердо нащупал свою первую, главную точку опоры. Сандро и флот.

Та пугающая темень неизвестности, о которой он думал ночью в вагоне, никуда не делась, но теперь в этой абсолютной темноте у него зажегся надежный маяк.

– Идем, – коротко кивнул Георгий. – Пора заканчивать с дегустацией вин и переходить к реальной стратегии.

Рабочий кабинет Сандро, расположенный в северном крыле дома, совершенно не походил на покои Великого князя. Он напоминал оперативный штаб боевого адмирала и чертежную лабораторию сумасшедшего ученого одновременно. По всем стенам, от пола до потолка, висели подробнейшие лоции Тихого океана и карты морских течений, а на огромном, сколоченном из неструганых досок дубовом столе, небрежно придавленные тяжелыми деревянными моделями миноносцев, ослепительно белели огромные листы ватмана, исчерченные карандашом и тушью.

Георгий подошел к столу и склонился над одним из развернутых листов. И в ту же секунду по его спине, несмотря на крымскую жару, пробежал ледяной, мурашечный холодок узнавания.

Перед ним на чертеже в боковой и верхней проекциях был изображен проект линейного корабля. Корабля, который в его «прошлом» будущем, в реальной истории, появится на свет лишь спустя семь долгих лет, будет построен британцами и навсегда, бесповоротно изменит весь облик морских сражений ХХ века. Это была концепция «all-big-gun» – судна, вооруженного исключительно тяжелыми, однородными орудиями главного калибра, без бессмысленных батарей среднего калибра, разбросанных по бортам. В будущем гордые англичане назовут такой корабль «Дредноутом» – «Неустрашимым», и одним фактом его спуска на воду превратят все существующие броненосные флоты мира в груду плавающего, устаревшего металлолома.

Но сейчас, в августе 1899 года, этот проект существовал лишь в гениальной голове опального Великого князя Александра Михайловича и на этих вот заляпанных китайской тушью листах ватмана в крымской глуши!

Георгий впился взглядом в линии чертежа. Ум солдата мгновенно оценил огневую мощь.

– А если увеличить калибры главного пояса с нынешних двухсот трех миллиметров до полновесных трехсот пяти? Двенадцатидюймовки? – Георгий уверенно, словно заправский корабел, ткнул пальцем в чертеж носовой орудийной башни. – Что, наш Путиловский завод или Обуховский арсенал технически не потянут таких стволов?

Александр Михайлович искренне, широко улыбнулся, и в его глазах блеснул настоящий профессиональный азарт инженера.

– Потянут, конечно. Обуховский завод льет отличные стволы. Но пойми, Жорж, в кораблестроении всё взаимосвязано. Тогда бронированные орудийные башни и их барбеты станут колоссально массивнее. Придется полностью, с нуля пересчитывать всю архитектуру: осадку корпуса, метацентрическую высоту, остойчивость судна на волне, мощность паровых машин для сохранения приемлемой эскадренной скорости. Мы получим настоящую, непотопляемую плавучую крепость, Жорж. Монстра. Но эта крепость будет стоить казне как добрая половина годового бюджета всего Морского ведомства!

– Зато совокупный вес залпа всего борта станет абсолютно смертоносным для любого противника, – Георгий резко выпрямился, оторвавшись от чертежа, и посмотрел на Сандро тем самым тяжелым, непоколебимым «командирским» взглядом, не терпящим возражений. – Тем более, если мы сможем технически управлять огнем всех этих башен централизованно, из одной бронированной боевой рубки, сводя данные оптических дальномеров Барра и Струда на одну цель с помощью электроприводов. Одной группе артиллерии – один приказ по проводам. Это голая математика, Сандро, а не романтика абордажей. Кто первым накроет врага полным, скорректированным залпом на дистанции в шестьдесят кабельтовых, тот и выиграл бой. А остальные пойдут кормить крабов.

Александр Михайлович замер, словно наткнувшись на невидимую стену. Он медленно, почти машинально отложил зажатый в пальцах карандаш и невероятно внимательно, словно видел Георгия впервые в жизни, посмотрел на деверя. В его взгляде сейчас смешались полнейшее изумление, шок и искренний, мальчишеский восторг.

– Ты молодец, Жорж… – потрясенно выдохнул Сандро, опираясь руками о стол. – Централизованная, сводная стрельба всем главным калибром по одной выявленной цели на предельной дистанции… это же гениально. Гениально и дьявольски просто! Это решает проблему пристрелки! Но, черт возьми, объясни мне, откуда, из каких глубин у тебя такие глубокие, узкоспециальные тактические мысли⁈ Чем ты вообще занимался в своем дворце на Кавказе всё это время⁈

Георгий заставил себя усмехнуться, мастерски скрывая правду о своем происхождении за маской горькой самоиронии. – Болезнь очень располагает к долгим, философским размышлениям, дорогой Сандро. Когда лежишь целыми месяцами на веранде, харкаешь кровью и слушаешь, как горы молчат, начинаешь очень ясно понимать одну вещь: время – это единственный, абсолютно невосполнимый ресурс, который нельзя купить ни за какое золото империи. Я очень много читал в изоляции. Заказывал книги по стратегии из Европы. И много думал о том, почему наша страна, с ее колоссальным потенциалом, всегда выступает в роли догоняющего, судорожно копируя чужие образцы, вместо того чтобы возглавить гонку вооружений и диктовать свои условия.

Он отошел от стола и снова подошел к открытому окну. За стеклом безмятежно синело мирное, ласковое море, по которому скользили белые чайки, но в голове Георгия уже на полных оборотах работала безжалостная «адская машина» стратегического анализа.

Сандро подошел неслышно и встал рядом, по-дружески, крепко положив руку на плечо Георгия. – Твои идеи, Жорж… они пугают. Пугают своей холодной математической точностью. Если мы сможем продавить этот проект и построим хотя бы четыре таких линейных корабля к тысяча девятьсот четвертому или пятому году… Уверяю тебя, японцам с их хвалеными английскими крейсерами просто нечего будет нам противопоставить в генеральном сражении. Они захлебнутся собственной кровью еще на подходе.

– Мы построим их, Сандро, – Георгий медленно повернулся к нему, и в его голосе не было ни капли сомнения. – Я клянусь тебе. Я выбью эти бешеные деньги у Ники, я прижму к ногтю и опозорю дядю Алексея перед всем светом, и если нужно – я сам встану рядом с тобой за чертежный стол на верфи. Но этот непобедимый корабль должен выйти в море под Андреевским флагом раньше, чем британцы на своих островах успеют дописать свой проект. Это вопрос выживания России.

Александр Михайлович еще крепче сжал плечо Георгия. Лицо его было суровым и торжественным. – Значит, договорились, Жорж. Жребий брошен. Я немедленно сажусь за работу и подготовлю детальный, с точностью до заклепки, инженерный расчет «проекта 305». Но помни одну вещь: сытый Петербург нам этого никогда не простит. Ты покушаешься не просто на их традиции, ты покушаешься на их спокойствие и, что еще страшнее, на их бездонные кошельки с откатами от заводчиков. Нас будут жрать живьем.

– Петербургский свет уже мертв, Сандро, – жестко, как приговор, отрезал Георгий. – Просто этот разлагающийся труп еще не понял, что он умер. А нам с тобой нужно жить. Жить и побеждать.

В этот момент, стоя у окна крымского кабинета, Георгий абсолютно четко осознал: его внутренний «переход» из роли слабого, умирающего пациента в безжалостного полководца и стратега завершился окончательно и бесповоротно. Теперь за его спиной стоял не только его личный, кровавый опыт современного солдата, но и неукротимый гений лучшего, самого недооцененного моряка Российской империи.

Та пугающая темень неизвестности грядущего двадцатого века, что стояла впереди, начала зримо обретать для него четкие, геометрические контуры. Это были тяжелые, стальные контуры крупповских броневых плит и длинные, наведенные на врага стволы башенных двенадцатидюймовых орудий. И он был готов сделать первый выстрел.

Глава 15

Музыка будущих штормов

Разговор о тяжелых броненосцах и надвигающейся войне постепенно иссяк, оставив после себя в воздухе терпкое послевкусие решимости и тревоги. Георгий, заложив руки за спину, медленно прошелся по кабинету Сандро, разглядывая корешки книг в застекленных шкафах и модели кораблей на подставках. Внезапно его взгляд зацепился за предмет, совершенно не вписывающийся в этот суровый, пропитанный табаком и тушью интерьер морского стратега.

На стене, между лоцией Японского моря и барометром, висела гитара. Это была великолепная, старинная испанская гитара из темного палисандра с изящной перламутровой инкрустацией вокруг розетки.

– Сандро, я смотрю, ты стал играть? – Георгий кивнул на инструмент, слегка приподняв бровь. Александр Михайлович, всё еще погруженный в расчеты водоизмещения «Дредноута», отмахнулся с легким смущением: – Так, балуюсь изредка, для Ксении… Бренчу романсы вечерами. Моряцкая привычка. – Позволишь? – Георгий протянул руку к стене. – Ради Бога, Жорж! Только она, кажется, немного расстроена из-за влажности.

Георгий бережно, обеими руками снял гитару со стены, ощущая чувствительными кончиками пальцев приятную, гладкую прохладу лакированного дерева. Это было странное, острое, почти забытое чувство из его «прошлой», навсегда ушедшей жизни – знакомая тяжесть инструмента в руках, едва уловимый запах канифоли, старого дерева и сладкое, томительное предвкушение первого взятого аккорда. В двадцать первом веке он часто брал гитару в руки у костра, после тяжелых боев, когда нужно было выплеснуть адреналин.

Он удобно устроился на глубоком, скрипнувшем кожаном диване, положив ногу на ногу. Привычно, мастерски подтянул пару колков, внимательно прислушиваясь к чистому, глубокому, бархатному резонансу корпуса. Инструмент был превосходным.

Сандро замер у стола, опираясь на чертежи, и наблюдал за шурином с искренним, нарастающим любопытством. В 1899 году музыка в этих аристократических стенах обычно звучала совсем иная: классическая, академически выверенная, исполняемая на рояле благовоспитанными барышнями или заезжими маэстро. Но сейчас от сидящего на диване Цесаревича исходила совершенно иная, дикая энергия – жесткая, собранная, суровая мужская сила.

Георгий резко, с силой ударил по струнам. Ритм, который он задал, был отрывистым, четким, маршевым. Он удивительно напоминал тяжелые удары штормовых океанских волн о стальной борт крейсера. Георгий запел, и его голос, окончательно окрепший после болезни, лишенный былой хрипоты, наполнил просторный кабинет небывалой, магнетической силой:

– На полярных морях и на южных,По изгибам зеленых зыбей,Меж базальтовых скал и жемчужныхШелестят паруса кораблей…