Текст книги "Переход (СИ)"

Автор книги: Алексей Фирсов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 10 страниц)

Но деньги – это еще не всё. Нужна сила. Армия.

«Степан Котов, урядник лейб-гвардии Атаманского полка, – пронеслось в голове Георгия. Он вспомнил преданный, дисциплинированный взгляд молодого казака. – Атаманский полк… Стоп».

Георгий выпрямился, пораженный внезапной, ослепительно простой мыслью. Цесаревич. Наследник престола по традиции носит не только этот пустой, декоративный титул. С момента рождения он является Августейшим Атаманом всех казачьих войск Российской Империи. Всех казаков. Донских, Кубанских, Терских, Сибирских. Это сотни тысяч превосходно обученных, вооруженных, скованных железной дисциплиной и традициями воинов. Воинов, которые присягали лично ему. У него уже есть армия. Ему не нужно ее создавать – ему нужно просто забрать ее из рук замшелых генералов и подчинить себе. Сделать из нее инструмент хирургического вмешательства в судьбу страны.

Он надел очки и решительно подошел к трициклу. Лицо его было спокойно и непроницаемо, как литая маска.

Георгий развернул тяжелую машину в сторону спуска к Абастумани. Пора было возвращаться в свою роскошную палату с лепниной и услужливыми врачами. Но он возвращался туда не как обреченный пациент и не как безвольный принц. Он возвращался как человек, который понял механику предстоящей войны. И эта война начнется не в окопах Маньчжурии, а в тишине дворцовых кабинетов.

Он с силой нажал на рычаг. Мотор взревел, разорвав горную тишину, и трицикл покатился вниз, навстречу двадцатому веку.

Глава 4

Призраки «Памяти Азова»

Георгий проснулся рано, когда ночь еще не сдала своих позиций, но в воздухе уже разлилось то неуловимое, звенящее напряжение, которое всегда предшествует рассвету. За высоким, с полуциркульным верхом окном только-только начинал сереть горный кавказский рассвет. Острые, как зубья гигантской пилы, вершины гор проступали сквозь лиловую дымку, а воздух в просторной спальне был неподвижен, тяжел и по-утреннему свеж, несмотря на тлеющие в изразцовом камине дубовые поленья.

Первое, что он сделал, открыв глаза, – замер и напряженно прислушался к себе. Это была привычка солдата: проснувшись после контузии или тяжелого боя, первым делом проверить, все ли конечности на месте, не течет ли кровь, работает ли тело.

Вдох. Глубокий, медленный, на полную грудь, растягивая межреберные мышцы. Выдох.

Тишина. Ни сиплых, рвущих горло хрипов. Ни надсадного, жалкого свиста, с которым воздух обычно протискивался сквозь пораженные туберкулезом бронхи. Ни того мерзкого, булькающего ощущения глубоко внутри, от которого хочется согнуться пополам и выкашлять на батистовый платок собственные внутренности. Грудь больше не стягивало холодным железным обручем, а на пересохших губах исчез стойкий, сводящий с ума металлический привкус крови. Болезнь, этот невидимый, терпеливый убийца, пожиравший Наследника российского престола изнутри, словно натолкнулась на непреодолимую преграду – на чужую, выкованную в огне двадцать первого века волю к жизни.

Георгий медленно сел на широкой постели, откинув расшитое вензелями шелковое одеяло, и задумчиво стал разглядывать свои руки в неверном свете уходящей ночи. Тонкие, длинные пальцы пианиста. Слишком бледная, почти прозрачная кожа, сквозь которую просвечивала голубоватая паутина вен. Ни мозолей от спускового крючка, ни въевшейся ружейной смазки, ни шрамов от осколков. Чужое, слабое, изнеженное тело, доставшееся ему по какой-то нелепой прихоти мироздания.

Где же он подхватил эту заразу, бледную немочь, косившую в девятнадцатом веке и нищих, и королей с одинаковым равнодушием? Георгий потер виски, пытаясь разбудить чужую память. В сырых, продуваемых балтийскими ветрами бесконечных коридорах циклопического Гатчинского дворца, где его отец, император-богатырь Александр III, прятал семью от бомбистов-народовольцев? На сквозняках роскошных петербургских балов, где золотая молодежь кутила до утра, запивая ледяное шампанское горячим кофе? Или чахотка всегда, словно мина замедленного действия, спала в этой пресловутой «голубой крови», ожидая малейшей слабины рафинированного организма?

Георгий с силой растер лицо ладонями, отгоняя остатки сна. Сон был на удивление плотным, тяжелым, перенасыщенным красками и осязаемым до мельчайших, пугающих деталей.

Ему снилось море. Не холодная, свинцовая Балтика, а густо-синее, слепящее ультрамарином южное море, усыпанное острыми солнечными бликами. Оно пахло солью, водорослями, нагретыми на солнце тиковыми палубами и угольным дымом. И корабли – странные, неуклюжие левиафаны переходной эпохи, детища инженерного компромисса. Огромные черные бронированные туши, над которыми одновременно возвышались и желтые, изрыгающие едкий смог трубы, и высокие, тянущиеся к небу мачты с густой, сложной паутиной такелажа. Эпоха пара уже наступила, но эпоха паруса еще не желала сдаваться.

А потом картинка резко сменилась, словно кто-то переключил слайд в волшебном фонаре. Залитый безжалостным полуденным солнцем южный портовый город, террасами спускающийся к лазурной воде. Узкие, вымощенные истертым камнем улочки, ослепительно белые стены домов, укрытые бордовой черепицей. Густой, бьющий в нос запах жареной в масле рыбы, чеснока, переспелых лопнувших апельсинов и дешевого вина.

И девушка.

Хохочущая местная девчонка с непокорной копной иссиня-черных кудрей. Гладкая оливковая кожа на открытых плечах, огромные, влажные темные глаза, пухлые губы. В ней было то сбивающее с толку сочетание цветущей юности и откровенной, бьющей через край, первобытной порочности, которой не сыщешь в чопорных фрейлинах Зимнего дворца. У нее были горячие, быстрые, цепкие руки простолюдинки и сладкий вкус терпкого молодого вина на губах. Она смеялась, запрокидывая голову, убегая от него по залитым солнцем ступеням каменной набережной, а он догонял ее. Он помнил, как билось его сердце, помнил пьянящую, звенящую легкость в своем сильном, еще не тронутом тлением болезни теле…

Георгий резко тряхнул головой, сбрасывая наваждение, словно собака – воду.

Стоп.

Он никогда не был в Италии или Греции. Ни в своей прошлой, оборвавшейся под ударом дрона-камикадзе в украинской грязи жизни, ни тем более сейчас, проснувшись в теле чахоточного великого князя. В прошлой жизни он месил пыль сирийских дорог, мерз в окопах под Донецком, глотал песок на полигонах. Но Средиземное море, залитые солнцем набережные, беззаботный смех и хохочущие черноглазые итальянки? Нет. Такого в его сухом, исчерканном штампами личном деле не значилось.

– Это не мои воспоминания, – хрипло, но предельно твердо произнес он вслух, глядя в полумрак комнаты, на золоченые корешки книг в шкафу.

Озарение ударило в голову, как разряд электрического тока, заставив волосы на затылке зашевелиться. Это была память цесаревича. Память мозга, физических нейронов прежнего хозяина этого тела, которые никуда не исчезли после вселения нового разума.

Перед глазами снова, с фотографической четкостью, вспыхнул силуэт корабля из сна. Черный, хищный борт, белоснежные надстройки, три изящные мачты и две громоздкие трубы. Броненосный фрегат «Память Азова».

Ну конечно! Знаменитое Восточное путешествие 1890–1891 годов. Как же он мог забыть курс истории? Они отправились туда вместе со старшим братом, наследником Николаем Александровичем – будущим Николаем II. Шли через Средиземное море, мимо пирамид Египта, через раскаленный Суэцкий канал – в экзотическую Индию, на Цейлон. Это был не боевой поход, а настоящий плавучий дворец, полный скучающей свиты, надменных генералов-воспитателей и золотой молодежи. Демонстрация флага и попытка расширить кругозор будущих правителей Империи.

Именно в том злополучном плавании, где-то в душном, малярийном Бомбее, прежний Георгий подхватил тяжелую лихорадку. Ослабленный морской качкой и непривычным климатом организм дал фатальный сбой, годами дремавший в крови туберкулез пошел в стремительное наступление. Наследника, харкающего кровью, спешно списали на берег и отправили лечиться обратно в Россию, лишив шанса дойти вместе с братом до Японии, где Ники получит саблей по голове от фанатика-городового.

Но до удушливой Индии была Европа. Греция, порт Пирей, австро-венгерский Триест, Неаполь…

Георгий медленно откинулся на пуховые подушки, заложив руки за голову. Он чувствовал, как размеренно, гулко, без пугающих аритмичных сбоев колотится в груди обновленное сердце.

Значит, его сознание, жесткий, прагматичный разум выжившего в мясорубке XXI века профессионального солдата, не выжгло личность изнеженного великого князя без остатка. Физические связи мозга, хранящие весь жизненный опыт, все знания и рефлексы прежнего Георгия, остались целы. Он не просто влез в чужой исторический костюм, как актер на сцене. Он получил полный, неограниченный доступ к «жесткому диску» Наследника Российского престола.

Он прикрыл глаза и попытался осознанно потянуть за эту тонкую ментальную ниточку.

Английский язык… Он лишь подумал об этом, и фразы всплыли в уме мгновенно, легко, с безупречным, рафинированным оксфордским акцентом, который вбивали в великих князей лучшие гувернеры-британцы. Французский… Как родной, даже легче русского, с изящным парижским грассированием.

Затем он мысленно прошелся по Зимнему дворцу. Изумительно. Он «помнил» расположение анфилад, тайных лестниц, помнил, как пахнет мастика на паркете в Георгиевском зале. Он знал сложнейший придворный протокол приветствий, помнил наизусть запутанную паутину родственных связей с половиной монарших дворов Европы. Дядя Вилли в Берлине, бабушка Виктория в Лондоне… Он знал в лицо министров: хитрый, лисий прищур Витте, сухое, напоминающее пергаментный череп лицо обер-прокурора Победоносцева, благообразную седину военного министра Куропаткина.

И эта итальянская девчонка в Триесте, с которой молодой, еще здоровый великий князь успел согрешить в короткой увольнительной на берег, пока строгие дядьки-наставники из свиты отвернулись к буфету с шампанским. Как ее звали? Бьянка? Кармела? А не она ли, одарив его горячим поцелуем, передала августейшему юноше палочку Коха, навсегда перечеркнув его судьбу? Впрочем, теперь это не имело никакого значения.

– Спасибо за щедрое наследство, Ваше Императорское Высочество, – криво, одними уголками губ усмехнулся Георгий, обращаясь к призраку прежнего себя, навсегда растворившемуся в его собственном подсознании. – Обещаю, твоя память и твои знания не пропадут даром.

Это открытие меняло всё. Это был даже не козырь – это был джокер в рукаве. Теперь у него был не только безжалостный, кровавый опыт войны будущего, но и идеальная, непроницаемая маскировка для настоящего. Никто – ни врачи, ни охрана, ни министры, ни даже родная мать – не заподозрит в нем чужака, самозванца из другого столетия. Он знал, как именно нужно улыбаться маменьке-императрице Марии Федоровне, чтобы смягчить ее гнев. Знал, как правильно держать десертную вилку на дипломатическом приеме, и на какие политические мозоли нужно давить в непринужденном светском разговоре со свитскими генералами.

Георгий встал с кровати и босиком подошел к окну. Солнце наконец вырвалось из-за горных пиков, заливая комнату ярким, слепящим золотом.

Он смотрел на просыпающийся мир и думал о стране, которая лежала за этими горами. Российская Империя начала двадцатого века. Исполин с глиняными ногами. Внешне – слепящее великолепие, золото эполет, хруст французской булки, балы, шампанское рекой, лучшие в мире писатели и композиторы. А под этим тонким слоем сусального золота – чудовищная, дремучая нищета миллионов крестьян, которых через пару лет начнут сгонять в города, превращая в озлобленный пролетариат. Гнилая, насквозь коррумпированная бюрократия. Бездарные генералы, готовящиеся к войнам прошлого века.

Он стоял у окна в 1899 году. Часы уже тикали. Совсем скоро – нелепая, позорная бойня с Японией. Цусима, где на дно пойдут броненосцы, похожие на его «Память Азова». Потом кровавое воскресенье 1905 года. А потом – катастрофа Первого августа 1914-го, когда этот огромный, неповоротливый корабль империи на полном ходу влетит на рифы мировой войны, чтобы развалиться на куски и утонуть в крови гражданской междоусобицы. Семья Романовых, его нынешняя семья – эти милые, благовоспитанные люди, слепые к реальности, – будут сметены первыми.

Георгий сжал кулаки так, что побелели костяшки пальцев.

Болезнь отступила. Знания и память были при нем. Статус Наследника открывал любые двери. Адаптация закончена.

Он обернулся и посмотрел на свое бледное лицо в зеркале. Кого благодарить за эту вторую жизнь? Бога, в которого он на войне то верил, то проклинал? Слепой случай? Всплеск пространственно-временного континуума? Он не знал.

– Неважно, кто сдал мне эти карты, – тихо произнес он, глядя прямо в глаза своему отражению. Взгляд был спокоен и холоден, как сталь штыка. – Важно то, как я их разыграю. Я не спаситель отечества и не святой мученик. Я просто солдат, которому дали приказ удержать высоту. И я ее удержу. Чего бы мне это ни стоило.

Он отвернулся от зеркала и потянулся к звонку, чтобы вызвать камердинера. Пора было начинать свою игру. Настоящую игру, ставкой в которой была судьба одной шестой части суши.

Глава 5

Запах лука и вечности

Абас-Туман встретил их ослепительным, режущим глаза горным солнцем, которое щедро заливало узкое ущелье, выхватывая из утренних теней остроконечные пики Кавказа. Воздух здесь был совершенно особенный – густой, почти осязаемый, до краев настоянный на терпкой хвое многовековых сосен, елей и гигантских пихт, обступавших этот затерянный курорт плотным, непроницаемым изумрудным кольцом.

Георгий шел по тщательно выметенной гравиевой тропе, с наслаждением втягивая этот воздух полными легкими. В нем не было ни капли той удушливой, промозглой, гнилостной петербургской сырости, которая десятилетиями разъедала легкие Романовых, превращая могучих потомков Петра Великого в бледных, харкающих кровью неврастеников. Не было здесь и приморской липкости крымской Ливадии, где воздух казался тяжелым, как мокрый бархат. Местный кислород был сухим, кристально чистым и удивительно легким, с легким морозным покалыванием. Казалось, его можно было не просто вдыхать, а пить большими глотками, как ледяную, ломящую зубы воду из стремительного горного ручья. И с каждым таким вдохом Георгий физически ощущал, как в его обновленном теле, словно в паровозной топке, разгорается пламя жизни. Болезнь отступала, сдавая свои позиции под натиском чудовищной, первобытной воли нового хозяина этого хрупкого тела.

Он шел уверенно, мерно печатая шаг, инстинктивно выбирая оптимальную траекторию, как привык делать это на заминированных тропах Донбасса и Сирии. Спина была прямой, сутулость, свойственная чахоточным больным, исчезла без следа.

Позади, на строго положенной по уставу дистанции ровно в два шага, бесшумно, как рысь, следовал урядник Степан Котов. Молодой казак больше не выглядел испуганным или растерянным. За эти несколько дней он, с поразительной крестьянской сметкой, уловил перемену в своем Августейшем шефе. Если раньше конвойные смотрели на Цесаревича с жалостливым снисхождением, как на обреченного, хрустального мальчика, которого нужно уберечь от лишнего дуновения ветра, то теперь всё изменилось. Котов нутром, животным инстинктом воина почувствовал в Георгии вожака. В новом, резком, лишенном великосветской манерности тоне Наследника, в его тяжелом, немигающем взгляде, в скупых, расчетливых движениях угадывалась скрытая, стальная пружина. И теперь в серых, ясных глазах казака читалась лишь абсолютная, фанатичная готовность выполнить любой приказ – даже если этот приказ будет означать поход на пулеметы.

– Хорошо здесь, Степан, – не оборачиваясь, бросил Георгий, нарушая тишину утреннего леса. Голос его звучал ровно, без одышки. – Высота приличная, больше тысячи метров над уровнем моря. Давление стабильное, влажность умеренная. Идеальный плацдарм для восстановления сил и подготовки к броску.

– Так точно, Ваше Императорское Высочество, – немедленно, с готовностью отозвался Котов, чуть ускоряя шаг, чтобы слышать лучше. Лицо его озарилось почтительной улыбкой, от которой в уголках глаз собрались лучистые морщинки. – Места здесь самые что ни на есть знатные. Благодатные. Кавказ – он, батюшка, силу дает огромную. Только силу эту взять уметь надо, ежели его понимать и не гневить. Горы слабаков не терпят, они их сбрасывают. А вас, Ваше Высочество, гора приняла. Прямо на глазах расцветаете, Господь свидетель!

Георгий усмехнулся одними губами. «Гора приняла». Как же просто всё устроено в головах этих людей. И как сложно всё было на самом деле.

Тропа виляла между исполинскими стволами, уводя их всё выше по склону. Георгий шел и размышлял. Эти утренние прогулки стали для него временем стратегического планирования. Мысли неизбежно возвращались к семье и к той колоссальной, набравшей инерцию махине, которая называлась Российской Империей начала двадцатого века.

Романовы. Блистательная династия, правящая шестой частью суши. Семья, в которой он теперь состоял по праву крови. Георгий анализировал их безжалостно, как анализируют донесения разведки о диспозиции войск противника. Его покойный отец, Император Александр III, прозванный Миротворцем. Могучий мужик с медвежьей хваткой, который гнул подковы и останавливал крушение поезда на своих плечах. Он заморозил Россию. Жестко, безжалостно загнал в ледяной панцирь реакций все те социальные процессы, которые вскипали в Европе. «Россия для русских и по-русски» – хороший лозунг, понятный. Но Александр заморозил болезнь, а не вылечил ее. Он оставил империю в состоянии напряженного покоя, передав этот заминированный ледник своему старшему сыну.

А что же Ники? Брат Николай, нынешний Государь Император. Георгий глубоко вздохнул, вспоминая добрые, водянистые, трагические глаза Николая Второго. Интеллигентный, прекрасно воспитанный, глубоко верующий человек. Идеальный полковник гвардии, великолепный семьянин… и абсолютно катастрофический, некомпетентный политик для той эпохи, в которой он оказался. Николай жил в выдуманной, сусальной России. Он искренне верил в неразрывную, мистическую связь Самодержца и богоносного народа. Он верил, что крестьяне в лаптях безмерно любят своего Царя-батюшку.

«Святая наивность, – с горечью думал Георгий, машинально сбивая стеком сухую сосновую шишку с тропинки. – Народ любит силу и справедливость. А когда через пять лет в Маньчжурии бездарные генералы положат десятки тысяч мужиков за непонятные интересы лесозаготовительных концессий, этот „богоносный“ народ возьмет в руки вилы и топоры. А потом Кровавое воскресенье, когда в этот самый народ начнут палить залпами у Зимнего дворца».

Проблема была не в том, что революционеры были сильны. Проблема заключалась в том, что элита империи была чудовищно слаба и оторвана от реальности. Великие князья, флигель-адъютанты, блестящие гвардейские офицеры, министры в расшитых золотом мундирах – все они жили в уютном, изолированном аквариуме. Они обсуждали достоинства французских актрис, строили виллы на Ривьере, интриговали из-за придворных должностей, совершенно не замечая, что под полом их роскошных дворцов уже заложена гигантская пороховая мина социального неравенства. Крестьянское малоземелье, дикие условия труда на путиловских заводах, коррупция в интендантстве, национальные окраины, готовые полыхнуть при первой искре…

Российская Империя была подобна великолепному, сияющему огнями кораблю «Титаник», который на полном ходу несся в ледяную мглу. А на капитанском мостике стояли приятные, образованные люди, которые спорили о том, какой вальс должен играть оркестр в первом классе.

«Я не могу остановить этот корабль в одиночку, – холодно констатировал Георгий. – Но я могу попытаться вырвать штурвал. Или, по крайней мере, заранее заминировать айсберг».

Тропинка вывела их на небольшую, залитую светом поляну, где среди деревьев притаилась церковь святого благоверного князя Александра Невского. Это был не помпезный столичный собор, давящий своим мраморным великолепием, а скромный, но удивительно изящный деревянный храм. Сложенный из кавказской пихты, украшенный искусной, кружевной резьбой по дереву, он казался естественным продолжением этого древнего леса, словно вырос из земли вместе с соснами. Здесь, в звенящей тишине гор, вдали от интриг двора, Георгий чувствовал себя гораздо спокойнее и увереннее.

Они подошли к резному крыльцу. Котов остался снаружи, вытянувшись в струну у входа, а Георгий снял фуражку и шагнул в прохладную полутьму.

Внутри церкви царил густой, умиротворяющий полумрак, который прорезали лишь тонкие, диагональные лучи золотистого света, падающие из узких, высоких окон. В этих снопах света лениво танцевали мириады пылинок. Пахло так, как пахнет только в старых русских церквях: горьковатым, въедающимся в кожу ладаном, сладковатым топленым воском, сухой древесиной и легкой сыростью. Тишина была такой глубокой, плотной и всепоглощающей, что отчетливо слышалось мягкое потрескивание фитилей у редких свечей, горящих перед ликами святых.

Георгий не спеша прошел по скрипучим половицам к центральному деревянному иконостасу. Его движения были скупыми, лишенными театральной экзальтации. В своей прошлой жизни он не был фанатично верующим человеком, выстаивающим долгие часы на службах. Война быстро выветривает из головы иллюзии о добром дедушке на облаке, который следит за каждой пулей. Но там, в сирийской «зеленке», под разрывами мин и жужжанием смертоносных дронов, убежденных атеистов тоже не наблюдалось. Солдатский опыт приучил его к холодному, прагматичному уважению к тем высшим силам, что стоят за гранью человеческого понимания. Кто-то называл это Богом, кто-то – Судьбой, кто-то – Матрицей. Георгий называл это Высшим Командованием.

Он взял тонкую восковую свечу, поджег ее от лампадки и аккуратно поставил в песочник у храмовой иконы своего небесного покровителя – князя Александра Невского. Замер на мгновение, вглядываясь в потемневший от времени лик.

С иконы на него смотрели не скорбные, всепрощающие глаза мученика, а жесткие, умные, проницательные глаза воина и государственного мужа. Глаза человека, который когда-то стоял перед невозможным выбором: биться с Западом на Чудском озере и униженно кланяться Востоку в Золотой Орде, чтобы сохранить самое главное – саму суть Руси.

«Ну здравствуй, Тезка, – мысленно, без лишнего пафоса, как офицер к старшему по званию, обратился Георгий к святому князю. – Помоги мне не завалить эту операцию. Времени у меня в обрез. Пять лет до японской бойни, пятнадцать – до мировой мясорубки. Врагов вокруг больше, чем патронов в цинках, а союзников пока – один казак у дверей. Мне нужно перевернуть эту чертову историю с головы на ноги, выломать ее из колеи, ведущей в пропасть. Дай мне ясность ума. Дай мне холодное сердце. И дай мне удачу, ту самую, солдатскую, без которой любые планы генштаба – просто бумага».

Он перекрестился – жест вышел автоматическим, выверенным, память тела прежнего Цесаревича сработала безукоризненно – и негромко прочел короткую молитву, слова которой сами, гладко и без запинки, всплыли со дна подсознания.

Внезапно величественную, намоленную тишину храма нарушил торопливый, тяжелый топот кованых сапог и громкий хлопок открывшейся двери в алтарной части. Из бокового придела, отчаянно путаясь в длинных полах выцветшей рясы, почти выбежал невысокий, весьма плотной комплекции священник – местный настоятель, отец Константин.

Вид у батюшки был в высшей степени комичный и перепуганный. Его густая, с проседью борода была нелепо всклокочена, словно он только что спал лицом в подушку, ряса застегнута не на те пуговицы, а широкое, добродушное лицо густо раскраснелось от бега и смущения.

– Ваше… Ваше Императорское Высочество! Батюшка Царевич! Простите великодушно, ради Самого Христа! – запыхавшись, громким шепотом воскликнул священник, с разбегу замирая в глубоком, поясном поклоне, так что едва не коснулся лбом пола. – Не ждал, грешным делом, никак не чаял в столь ранний час! Думал, вы почивать изволите по нездоровью вашему!

Когда отец Константин наконец со стоном выпрямился, до Георгия долетела густая, плотная и совершенно недвусмысленная волна запаха. И это не был тонкий аромат афонского ладана, мирры или благовонных масел. От батюшки, на всю тихую церковь, одуряюще и невероятно вкусно пахло жареным луком. Видимо, внезапное появление высокого гостя прервало весьма основательный, плотный провинциальный обед.

Георгий невольно хмыкнул. Он почувствовал, как напряжение последних дней отпускает его. Столичный князь, пожалуй, презрительно бы скривился от такого вопиющего нарушения храмового благолепия, брезгливо прикрыв нос надушенным платком. Но Георгий был солдатом. А запах жареного лука и горячей еды был для любого солдата запахом жизни, домашнего уюта, мирного тыла, запахом самой земли, ради которой они ложились под пули.

Он опустил глаза, пряча искреннюю улыбку в высокий воротник своего глухого суконного мундира.

– Что, обедали, отец Константин? – спросил Георгий совершенно спокойно, глядя прямо в испуганные, бегающие глаза священника.– Не помешал я?

Тот от этого простого, лишенного аристократической надменности тона покраснел еще гуще, став похожим на переспелый помидор. Он начал суетливо, дрожащими пальцами оправлять тяжелый серебряный крест на груди.

– Искушение, Ваше Императорское Высочество… Каюсь, грешен! Матушка моя, Пелагея Ивановна, сподобилась картошечки с луком да с грибочками поджарить, солеными груздями… Пост ведь на дворе, великий… Виноват, не доглядел за временем, не успел облачиться по форме! Уж не прогневайтесь, Ваше Высочество, не велите казнить!

– Не извиняйтесь, отец Константин, – Георгий ободряюще, по-свойски кивнул священнику. – Запах добрый. Домашний, настоящий. Это хорошо, что матушка о вас заботится. Человеку служащему силы нужны.

Священник замер, моргая. Он явно ожидал громогласного разноса, жалобы Синоду и немедленного снятия с прихода за неуважение к Особе Императорской Фамилии, а вместо этого Наследник престола разговаривал с ним просто, как старший офицер с толковым прапорщиком.

Георгий медленно обвел взглядом потемневшие деревянные своды, скромное, но сделанное с душой убранство церкви. – Послушайте меня внимательно, отче. Помолитесь за меня сегодня на вечерне. Особо помолитесь. Мое исцеление, которое здесь происходит, – это не просто смена климата. Это настоящее чудо Господне. Мне дан второй шанс. И для этого шанса мне потребуется много, очень много сил. Понимаете?

Отец Константин, всё еще источающий вокруг себя сытный луково-грибной дух, часто-часто, с искренней готовностью закивал головой, прижимая руки к груди. В его глазах блеснули слезы. – Всё сделаем, Ваше Высочество! Всю ночь на коленях простою, обет даю! Вся обитель наша, весь Абас-Туман за вас молиться будет! Вы только живите, батюшка Цесаревич, надежда вы наша!

– Вот и славно. Договорились, – Георгий развернулся к выходу, надевая фуражку. Полы его длинной шинели взметнули пыль на паркете. – Котов! За мной. Воздухом надышались, Богу помолились, пора и за земные дела приниматься.

Выходя из прохладной церкви на залитое ослепительным солнцем крыльцо, Георгий снова, полной грудью, вдохнул прозрачный, звенящий горный воздух. Процесс исцеления действительно шел полным ходом, организм работал, как отлаженный часовой механизм. Ноги держали крепко, шаг был пружинистым, а разум – ледяным и ясным, как клинок.

Абас-Туман оказался идеальным местом. Не тихим, роскошным хосписом для умирания последнего великого князя, каким его задумали в Петербурге, а скрытым от посторонних глаз инкубатором для перерождения нового, жесткого лидера. Здесь, вдали от ядовитых столичных сплетен, он мог сформировать свой штаб и подготовить почву.

Ему не нужны были лицемерные петербургские сановники в шелковых цилиндрах, думающие только о своих карьерах. Этот нелепый инцидент в храме почему-то окончательно расставил всё по своим местам в его голове. Запах жареного лука, исходивший от растерянного провинциального батюшки, простота казака Котова – всё это придало Георгию уверенности в правильности выбранного вектора.

Здесь, в глубинке, в настоящей России, которая пахла землей, потом, луком и лошадьми, люди были проще, прямее и честнее. А значит, именно здесь, опираясь на них – на казаков, на армейских офицеров, на промышленников из купцов, на таких вот священников, – он начнет собирать свою армию. Союзников для грядущей схватки с двадцатым веком нужно искать не на паркетах Зимнего дворца, а на пыльных дорогах Империи. И он их найдет.

Глава 6

Атаманский гамбит

Телеграмма пришла вечером, в тот самый час, когда густые, почти осязаемые тени от гигантских кавказских пихт уже длинными, холодно-синими полосами легли на тщательно выметенные гравиевые дорожки Абастумани. Воздух стремительно остывал, наполняясь терпкой горечью хвои и влажным дыханием близкого ущелья.

Георгий стоял у окна своего кабинета, когда дежурный адъютант, звеня шпорами, несмело переступил порог. В руках офицера, на небольшом серебряном подносе, лежал плотный конверт. Руки молодого поручика едва заметно дрожали – телеграммы из Петербурга, да еще с личным вензелем Вдовствующей Императрицы, редко предвещали спокойную жизнь.

Георгий небрежно взломал тяжелую сургучную печать, развернул плотный лист гербовой бумаги и подошел поближе к свету шипящей керосиновой лампы. Текст был краток, телеграфные строчки выбиты ровно и сухо:

«Радуемся твоему чудесному исцелению. С нетерпением ждем в Гатчине. Ники шлет самые теплые поздравления. Мамá».

Он перечитал этот куцый текст дважды. Бумага тихо хрустнула в его пальцах. «Ждут с нетерпением». За этими скупыми словами скрывалась железная, удушающая хватка. Георгий прекрасно понимал, кто именно стоит за этим посланием. Мамá. Вдовствующая Императрица Мария Федоровна, урожденная датская принцесса Дагмар. Миниатюрная женщина с проницательными, холодными глазами, которая после смерти своего мужа, императора-богатыря Александра III, стала истинным, негласным правителем огромной империи. Она крепко держала в своих маленьких ручках в лайковых перчатках и слабовольного старшего сына Ники, и министров, и весь блистательный двор.

Георгий прикрыл глаза, погружаясь в размышления. Семья Романовых… Какая трагическая, ослепленная собственным величием династия. В прошлой жизни он читал о них сухие строчки учебников, видел выцветшие фотографии. Теперь же он чувствовал их кровь в своих венах, помнил запахи их парфюма, слышал их голоса. Они искренне любили Россию, но любили ее как красивую, дорогую вотчину, как фамильное поместье. Они не желали видеть, что на дворе стоит канун двадцатого века – века стали, электричества, пулеметов Максима и массовых идеологий. Империя трещала по швам от социальных противоречий. Крестьяне задыхались от малоземелья, рабочие гнили в бараках при заводах, интеллигенция упивалась бомбистами и террором. А в роскошных залах Зимнего и Гатчины по-прежнему играли вальсы Штрауса и обсуждали, какой полк должен идти первым на параде.