Текст книги "Переход (СИ)"

Автор книги: Алексей Фирсов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 10 страниц)

Это были стихи Николая Гумилева. Гениального русского поэта, который в этом, 1899 году, был еще совсем сопливым подростком, гимназистом, не написавшим ни единой стоящей строчки и даже не помышлявшим об Африке. Но для Георгия-солдата, пришедшего из циничного 2026 года, эти слова всегда были чистейшей квинтэссенцией истинной морской романтики, непреклонной мужской воли и высшей офицерской чести.

Он пел о суровых капитанах, чья грудь насквозь пропитана солью океана. О тех людях из железа, кто не прячется в гаванях, не боится жестоких штормов и упрямо открывает новые, неведомые земли. В его исполнении не было ни капли пошлой, модной салонной нежности; это была настоящая, рубляная песня бывалого солдата, досконально знающего страшную цену человеческой жизни и бессмысленной смерти.

Когда в воздухе медленно истастаял и затих последний, густой аккорд, в кабинете воцарилась абсолютная, звенящая тишина. Слышно было лишь, как за открытым окном монотонно, тревожно шелестят на вечернем ветру острые верхушки кипарисов.

– Ради Бога, Жорж! – Александр Михайлович буквально вскочил с кресла, опрокинув банку с карандашами. Его смуглое лицо пылало от небывалого возбуждения, глаза горели лихорадочным огнем. – Где, где ты это слышал⁈ Кто написал эти невероятные строки? «Ни один пред грозой не трепещет, ни один не свернет паруса…» Господи, да это же не просто песня, это настоящий боевой манифест! Это именно то, что обязан чувствовать каждый мой морской офицер, поднимаясь на мостик!

В открытых дверях кабинета, привлеченная звуками незнакомой, мощной музыки, стояла Ксения. Она замерла неподвижно, прижав руки к груди. Ее огромные глаза блестели от непролитых, счастливых слез. Она видела перед собой на диване не просто чудесно исцелившегося брата, не бледного инвалида. Она видела человека, в душе которого внезапно открылась целая, неизведанная, пугающе огромная вселенная.

– Жорж, милый, в тебе открылась какая-то бездна талантов! – Сандро подбежал к дивану и обеими руками схватил его за плечи, сжав так сильно, что пальцы впились в ткань пиджака. – Ты просто невероятен! Поверь мне, старому морскому волку, это не просто песня под гитару, это… это духовное пробуждение. Сыграй еще! Я тебя умоляю, не останавливайся!

Георгий лишь едва заметно усмехнулся одним уголком губ. Он чувствовал, как эта музыка, этот ритм окончательно стирают зыбкие границы между его двумя такими разными жизнями. Он перехватил гриф гитары, пробежался пальцами по струнам и плавно сменил четкий, рубящий маршевый ритм «Капитанов» на тягучий, пряный, минорный и бесконечно надрывный мотив. В этом новом переборе отчетливо слышался ласковый шорох набегающей на песок волны и едва уловимый шелест тяжелых шелковых кимоно.

Он запел «Девушку из Нагасаки». Еще одну песню, написанную в его «прошлом» будущем, через много лет после этой крымской ночи, но идеально, со стопроцентной точностью попавшую в оголенный нерв человека, который навсегда оставил часть своей молодой, горячей души на экзотических берегах Дальнего Востока.

– Он капитан, и родина его – Марсель,Он обожает споры, шум и драки,Он курит трубку, пьет крепчайший эльИ любит девушку из Нагасаки…

Голос Георгия изменился. Он стал мягче, ниже, в нем появилось то самое, неуловимо «кабацкое», цыганское томление, густо смешанное с морской солью и горечью разлуки. Когда он дошел до пронзительных строк о татуированных на коже драконах, о маленьких ручках и алых губах, Александр Михайлович, сидевший до этого совершенно неподвижно, словно изваяние, вдруг резко, судорожно закрыл лицо обеими руками.

В уютной, заставленной книгами комнате Ай-Тодора, под теплым, обволакивающим светом абажура, воцарилась звенящая, почти физически осязаемая, невыносимая тоска. Ксения, забыв о своем положении, переводила испуганный и одновременно восхищенный взгляд с поющего брата на вздрагивающие плечи мужа, понимая, какая невероятная эмоциональная магия сейчас творится в этих деревянных стенах.

Георгий закончил песню тихим, замирающим перебором, мягко накрыв струны ладонью и заставив их замолчать.

– Ради Бога, Жорж… – Александр Михайлович медленно отнял руки от лица. Его обычно насмешливые глаза сейчас блестели от влаги, а голос откровенно дрожал от небывалого, сбивающего с ног волнения. – Ты словно был там, со мной, в Японии! Я как наяву увидел всё это! Эти пряные запахи жареной рыбы и благовоний, этот шумный порт… эту девушку… Как? Скажи мне, как ты можешь такое чувствовать⁈ Ведь ты дальше проклятого Бомбея в том нашем восточном походе так и не дошел! Тебя же списали на берег из-за этой проклятой лихорадки и кашля!

Сандро, не в силах усидеть на месте, вскочил и начал нервно мерить кабинет быстрыми шагами, порывисто жестикулируя. – Твое исполнение… в нем нет ни грамма этой нашей тошнотворной, выхолощенной петербургской фальши. В нем настоящая, едкая пыль портовых дорог, горечь разлуки и мужская боль. Ты невероятен, Жорж! Скажи мне правду, умоляю, чем ты занимался в своем каменном мешке, во дворце на Кавказе, всё это время? Неужели неподвижные горы могут научить человека так глубоко понимать мятущуюся душу моряка?

Георгий бережно отложил гитару на мягкий бархат дивана. Он смотрел на взволнованного Сандро и прекрасно понимал, что эта случайная песня сделала для их политического и военного союза неизмеримо больше, чем все математически выверенные чертежи будущих «дредноутов» и споры о калибрах артиллерии. Она пробила броню.

– У смертельной болезни, Сандро, есть один существенный, неоспоримый плюс, – негромко произнес Георгий, глядя поверх головы зятя в темное окно, на застывшие черные силуэты кипарисов. – Она феноменально обостряет все чувства. Когда ты месяцами балансируешь на краю пропасти, ты начинаешь слышать и понимать то, что здоровые люди просто пропускают мимо ушей, торопясь жить. Я не был в Нагасаки, это правда. Но я видел тех людей, кто оттуда вернулся. Я смотрел в их глаза.

Он поднялся с дивана, подошел к Сандро и по-братски положил тяжелую руку на его плечо, чувствуя под сукном напряженные мускулы. – Сыграй еще, Жорж! Умоляю тебя! – Сандро вцепился в его кисть, и его рука была по-настоящему горячей, лихорадочной. – Покажи мне еще хоть одну каплю того невероятного, огромного мира, который ты тайно носишь в себе!

Ксения, шурша юбками, тоже подошла к брату и прижалась щекой к его плечу. – Милый мой Жорж, сыграй нам еще… Пожалуйста. Это так прекрасно и так страшно одновременно.

Георгий улыбнулся. На этот раз его улыбка была абсолютно теплой, открытой и искренней, лишенной всякого расчета. Он ясно чувствовал, что в этом далеком 1899 году, в этом тихом крымском имении, среди этих двух любящих его людей, он наконец-то перестает быть одиноким чужаком-пришельцем из другого, разрушенного мира. Он обретал корни. И ради этих людей он был готов развязать любую войну.

Он снова взял гитару. Ночь только начиналась, а репертуар будущего был неисчерпаем.

Глава 16

Императорский телеграф и тень Москвы

В высоких двустворчатых дверях кабинета, резко, как удар хлыста, разрушая интимную, почти магическую атмосферу, застыл гвардии ротмистр Петр Александрович Базилевский. Его безупречная, вбитая годами муштры военная выправка сейчас казалась особенно режущей глаз на фоне недавнего музыкального откровения, сигарного дыма и разбросанных по столу чертежей дредноутов. Шпоры ротмистра негромко, но тревожно звякнули в наступившей тишине.

– Ваше Императорское Высочество! Ваша Светлость! – голос Базилевского прозвучал по-уставному сухо, но в его интонации скользила тщательно скрываемая нервозность. – Прибыл шталмейстер Двора, таврический губернатор Петр Михайлович Лазарев. Настаивает на немедленной аудиенции. Чрезвычайной важности депеша.

Георгий медленно, словно нехотя, отложил старинную гитару на мягкую кожу дивана. Последний аккорд «Девушки из Нагасаки» еще вибрировал в воздухе, но Георгий физически почувствовал, как уютный, теплый полумрак комнаты, освещенной лишь низким шелковым абажуром, мгновенно выстуживается. На смену запаху моря и крымской ночи неумолимо надвигался ледяной, формальный холод государственной важности. Магия музыки, на короткий миг сплотившая их в единую семью, безжалостно развеялась, оставив после себя лишь горьковатый привкус выдержанного французского коньяка на губах и тяжелое, сосущее под ложечкой предчувствие нового, неизбежного столкновения с бездушной имперской системой.

– Лазарев? – Сандро, чье худое, породистое лицо еще хранило свежие следы недавнего эмоционального потрясения от невероятных песен Жоржа, мгновенно подобрался, превращаясь из восторженного слушателя в осторожного политика. – Петр Михайлович легок на помине, ничего не скажешь. Видать, казенный телеграф из Новочеркасска сработал куда быстрее, чем мы с тобой предполагали, Жорж. В Гатчине уже точно знают, что Цесаревич, вопреки всем утвержденным высочайшим маршрутам, предпочел целебный морской воздух мятежного Крыма петербургским промозглым туманам.

Ксения встревоженно, с легким испугом перевела взгляд с нахмурившегося мужа на брата, инстинктивным, защитным жестом прижимая бледную ладонь к округлившемуся животу. В её огромных, темных глазах Романовых, которые еще минуту назад сияли от слез радости и умиления, вновь поселилась темная, липкая тень беспокойства за «милого Ге». Она слишком хорошо знала, чем оборачивается гнев их властной матери.

– Пусть проходит, – Георгий неторопливо поднялся с кожаного дивана. Движения его были плавными, но в них таилась скрытая угроза затаившегося барса. Он привычным жестом поправил отвороты пиджака и расправил широкие плечи. В его потемневшем взгляде уже не осталось ни единой капли той братской нежности и открытости, которую он испытывал к сестре и зятю всего мгновение назад. Теперь на пороге стоял не воскресший родственник. На пороге стоял Августейший Атаман, прошедший ад будущих войн, ледяной прагматик, готовый к жесткой встрече с живым, воплощенным «фасадом империи».

– Петр Александрович, – Георгий кивнул застывшему в дверях адъютанту, – приглашайте господина губернатора. Посмотрим, с какими срочными вестями пожаловал к нам на ночь глядя хозяин Тавриды.

Сандро одобрительно кивнул Базилевскому, одновременно поправляя свой безукоризненный английский твидовый костюм, который даже без эполет сидел на нем как влитой адмиральский мундир. Александр Михайлович прекрасно понимал правила этой игры: этот ночной визит – вовсе не простая дань протокольной вежливости местного чиновника. Это первая, осторожная попытка Петербурга закинуть щупальца, прощупать почву под ногами внезапно исцелившегося, своевольного Наследника. Попытка понять, кто именно вернулся с Кавказа.

– Помни, Жорж, – быстро, едва шевеля губами, шепнул Александр Михайлович, пока ротмистр выходил в коридор. – Лазарев – человек старой, николаевской еще закалки. Да, он сын того самого великого адмирала Михаила Лазарева, который открыл Антарктиду и выстроил Черноморский флот, но сам Петр Михайлович – по духу не моряк. Он прежде всего хитроумный царедворец, сенатор и до мозга костей бюрократ. С ним категорически нельзя говорить так же прямо и откровенно. Он взвешивает каждое слово.

Георгий лишь криво, понимающе усмехнулся. В его прошлой жизни, в XXI веке, он повидал достаточно штабных крыс и лощеных политиков, продававших солдатские жизни за кресла в кабинетах. Он отлично знал, как именно нужно говорить с высшими чиновниками. Он уже насмотрелся на их «чудовищную некомпетентность», прикрытую золотым шитьем, на каждой узловой станции от Владикавказа до самого Ростова.

Дверь распахнулась шире, и в кабинет тяжелым, уверенным шагом вошел губернатор Лазарев. Это был весьма статный, представительный мужчина в летах, с пышными, тщательно расчесанными усами а-ля Александр III и тяжелым, властным взглядом человека, привыкшего безраздельно повелевать огромным, богатейшим краем. На его груди тускло поблескивали звезды орденов. Но, переступив порог и увидев Цесаревича, небрежно стоявшего у заваленного чертежами линкоров стола, всесильный губернатор на мгновение явственно замешкался. Шаг его сбился.

Лазарев, регулярно получавший медицинские бюллетени Двора, готовился увидеть ходячего мертвеца. Бледного, изможденного юношу с ввалившимися щеками, кутающегося в плед и заходящегося в кровавом кашле. Но вместо этого на него в упор смотрел совершенно здоровый, широкоплечий молодой мужчина с цепким, ледяным, пронизывающим насквозь взглядом диктатора. Та невидимая, подавляющая аура власти и скрытой физической силы, что исходила сейчас от Георгия Александровича, заставила старого сановника инстинктивно сжаться.

– Ваше Императорское Высочество! Ваше Величество! – Лазарев поспешно, скрывая растерянность, склонился в глубоком, подобострастном поклоне, едва не метя усами ковер. – Простите великодушно за столь поздний, поистине внезапный визит, нарушивший ваш августейший покой. Но священный долг службы и безмерная радость всего крымского дворянства от вашего счастливого прибытия в наш благодатный край просто не позволили мне медлить ни минуты!

– Оставьте эти пыльные протоколы для официальных приемов, Петр Михайлович, – голос Георгия прозвучал сухо, гулко и по-военному четко, словно лязг затвора в тишине. Никаких ответных любезностей. Никакой привычной романовской деликатности. – Мы здесь находимся в узком кругу семьи, а не в тронном зале. Но раз уж вы, губернатор огромной губернии, бросили все дела и прибыли ко мне в столь неурочный, ночной час, значит, у вас в кармане лежит нечто неизмеримо более важное, чем простые, заученные поздравления с моим здравием. Оставим политес. Я слушаю вас.

Лазарев, выдержав секундную паузу и сглотнув, подошел к дубовому столу и с почтительным полупоклоном, двумя руками, протянул Георгию плотный, запечатанный сургучом конверт с императорскими вензелями.

– Ваше Императорское Высочество, вы, как всегда, проницательны. Это личная, весьма срочная правительственная телеграмма от Ея Императорского Величества, Вдовствующей Императрицы Марии Федоровны. Она передана по специальному литеру «молния». Матушка ваша уже изволила благополучно прибыть в первопрестольную Москву. И ныне она ожидает вас именно там, в Кремлевском дворце, выражая по телеграфу крайнее, неподдельное беспокойство по поводу вашей внезапной задержки в пути и изменения маршрута.

Георгий не дрогнув мускулом на лице, принял конверт. Медленно, не суетясь, взломал тяжелую сургучную печать большим пальцем.

Строки, отпечатанные бездушной машиной телеграфиста, но несомненно продиктованные лично Марией Федоровной – знаменитой «Минни», бывшей датской принцессой Дагмар, – дышали не только тревожной материнской любовью к любимому сыну. В них звенела стальная властность женщины-матриарха, привыкшей, чтобы её воля исполнялась всей империей незамедлительно и беспрекословно, будь то министры, генералы или собственные венценосные дети.

«Жорж, мальчик мой. Жду тебя в Москве. Твое странное молчание и непонятная, никем не санкционированная задержка в Крыму глубоко ранят и тревожат моё сердце. Доктора в ужасе от твоей беспечности. Бросай всё и приезжай скорее. Мамá».

Георгий мысленно усмехнулся. Москва. Почему не привычная Гатчина или не Аничков дворец в Петербурге? Ответ был очевиден для человека, знающего геополитику Двора. Москва – сердце России, древняя столица. Принимая выздоровевшего Наследника там, среди колоколов Кремля, Мария Федоровна хотела превратить его возвращение в национальный, политический триумф. И одновременно – публично продемонстрировать всем, включая слабовольного старшего сына-императора Ники, кто именно в этой семье контролирует «чудесно спасенного» престолонаследника. Она плела свою паутину, готовясь использовать его как фигуру на шахматной доске против либералов Витте и немецкого влияния молодой императрицы Аликс.

– Ты сильно волнуешь маму, Жорж, – Ксения мягко, виновато улыбнулась брату, подходя ближе. Она ласково положила свою изящную, унизанную кольцами руку на его широкое плечо. – Она всегда была свято уверена, что вольнодумный Крым и влияние моего Сандро – это крайне опасное, гремучее сочетание для твоего душевного спокойствия и режима.

Георгий тяжело вздохнул, аккуратно складывая телеграфный листок вчетверо и пряча его в боковой карман пиджака. Он почти физически чувствовал, как уютная, защищенная атмосфера Ай-Тодора, бережно созданная этим вечером за круглым столом, вином и песнями под гитару, начинает безвозвратно ускользать, растворяясь в воздухе как дым. Наступала реальность. Суровая, беспощадная реальность 1899 года, где ему предстояло в одиночку разворачивать махину государства, несущегося в пропасть.

– Больше всего на свете я не хочу от вас уезжать, – искренне, без капли рисовки признался он, по очереди глядя на настороженного Сандро и печальную сестру. В его голосе прозвучала затаенная грусть бывалого солдата, покидающего короткий привал. – Здесь, среди этих древних кипарисов, над морем, в честных, прямых разговорах, я впервые за очень долгое время почувствовал себя по-настоящему дома. Но… приходится возвращаться на передовую. Наша матушка, Вдовствующая Императрица – это колоссальная политическая сила. Сила, с которой нам придется серьезно считаться, если я хочу получить ресурсы и реализовать те масштабные планы по спасению флота, которые мы сегодня наметили. Я не могу позволить себе настроить ее против себя прямо сейчас.

Сандро глубоко понимающе кивнул. Его пронзительный взгляд снова стал серьезным, колючим и предельно сосредоточенным, каким он был час назад во время обсуждения калибров тяжелой артиллерии и толщины брони нового дредноута. – Поезжай, Жорж. Делать нечего, приказ Главнокомандующего не обсуждается, – криво усмехнулся Александр Михайлович, скрестив руки на груди. – Гатчина, Зимний и весь этот бюрократический Петербург – это ядовитое змеиное гнездо, клубок интриг. Они попытаются снова укутать тебя в вату, залечить, сделать послушной марионеткой. Но помни одно: теперь ты не один. У тебя есть мы. И у нас есть План.

Георгий повернулся к сестре и крепко, по-медвежьи, но стараясь быть максимально бережным, обнял Ксению. – Увидимся в Петербурге, сестренка. И очень скоро. Береги себя, береги моего будущего племянника. И ради Бога, – он с хитрым прищуром посмотрел на Александра Михайловича, – не давай Сандро слишком сильно уходить в свои военно-морские «фантазии» без меня. Держи его на якоре, пока я не подготовлю для нашего дредноута финансовую базу в министерствах.

– Я буду каждый день молиться и ждать тебя, милый Ге, – прошептала Ксения, утыкаясь лицом в его плечо. На ее ресницах дрожали слезы.

Отстранившись от сестры, Георгий резко развернулся на каблуках к губернатору Лазареву, который всё это время тактично стоял у дверей, стараясь слиться с обоями. Лицо Цесаревича вновь мгновенно, как по команде, превратилось в бесстрастную, каменную маску решительного боевого командира.

– Петр Михайлович, – голос Георгия вновь обрел ту самую пугающую, холодную сталь. – Прошу вас немедленно, телеграфом, распорядиться начальнику станции о полной предрейсовой подготовке моего литерного поезда. Проверить воду, уголь и сцепку. Никаких проводов с оркестрами и купечеством не нужно. Мы выезжаем на рассвете, с первыми лучами солнца. Мой путь лежит в Москву.

Лазарев вытянулся во фрунт, торопливо прижав руки по швам. – Слушаюсь, Ваше Императорское Высочество! Будет исполнено в точности и без промедления!

– Базилевский! – бросил Георгий в коридор. – Я здесь, Ваше Высочество! – немедленно возник ротмистр. – Поднимай казаков Котова. Сворачиваем лагерь. К немедленным сборам.

Георгий остался стоять посреди комнаты. Он в последний раз, медленно, словно впечатывая картинку в память, окинул взглядом кабинет Александра Михайловича: ватманы с революционными чертежами линкора на дубовом столе, испанскую гитару, одиноко лежащую на кожаном диване, и темное, гостеприимное море, шумящее в долине за открытым окном.

Светлая, умиротворяющая крымская интерлюдия закончилась, не успев начаться. Это был лишь краткий, необходимый привал перед броском на амбразуры. Впереди его ждала златоглавая Москва, тяжелая встреча с властной Минни, которая попытается вновь надеть на него невидимые кандалы послушного сына. А затем – самое сложное, самое страшное политическое испытание. Возвращение в Петербург и жесткий, мужской разговор с братом, императором Ники.

Именно от исхода этого разговора с миропомазанным царем в тиши Зимнего дворца теперь зависело всё. Зависело то, станет ли этот хрупкий мир свидетелем рождения новой, грозной, стальной силы, способной переломить хребет наступающему ХХ веку, или же великая Российская Империя, вместе со всеми Романовыми, казаками, дредноутами и гитарами, окончательно и безвозвратно погрузится в кровавую темень неизвестности. Георгий поправил воротник пиджака. Он был готов к бою.

Глава 17

Маска для Императрицы и суд над Империей

Императорский литерный поезд, изрыгая в потемневшее небо густые, тяжелые клубы черного маслянистого дыма, с яростным металлическим лязгом неумолимо пожирал версты. Стальная машина проносилась сквозь самое сердце России, разрезая пополам нищие, серые деревеньки под покосившимися, почерневшими от времени соломенными крышами. За окнами тянулись бесконечные, утопающие в весенней распутице бескрайние поля, темнели угрюмые перелески, мелькали кресты погостов и маковки сельских церквушек. Эта была та самая, настоящая, глубинная Русь, кормившая своим горбом блистательный столичный фасад.

На редких узловых станциях, где тяжелый состав, скрипя колодками, вынужденно замедлял свой стремительный бег, разворачивалась привычная картина. Местные путейские начальники, жандармские офицеры в парадной форме и мелкие чиновники, вытянувшись во фрунт на дощатых перронах, замирали, отдавая честь проносящемуся мимо бронированному вагону с золотыми двуглавыми орлами. Они не видели пассажира, но подобострастно салютовали самому символу власти.

Георгий сидел в глубоком, мягком кресле своего салона, погруженный в абсолютную тишину, нарушаемую лишь гипнотическим, монотонным перестуком колес. Он не отрываясь смотрел в большое зеркальное окно, но видел там не проносящиеся мимо полустанки. В темном, вибрирующем стекле отражалось его собственное лицо – бледное, с заострившимися скулами, но с жестким, тяжелым, совершенно не свойственным юноше его возраста взглядом. Его мысли, обгоняя пыхтящий локомотив на сотни верст, уже были там, в древней столице. В Москве, где под сводами Кремлевского дворца его с нетерпением, тревогой и властным раздражением ждала мать.

Предстоящая встреча с ней вызывала у него, солдата, прошедшего через ад современных войн, гораздо большее, ледяное внутреннее напряжение, чем любой, самый жесткий разговор с напыщенным боевым генералом или упрямым министром. От генерала можно было отмахнуться приказом. От матери отмахнуться было нельзя.

Георгий лихорадочно, как штабист перед решающим сражением, перебирал в голове всё, что знал о Марии Федоровне из учебников истории, и то, что щедро, обрывками воспоминаний, запахов и эмоций подкидывала ему ожившая память тела прежнего Цесаревича. Он пытался до конца осознать масштаб трагедии, воли и влияния этой миниатюрной женщины, которую в девичестве звали датской принцессой Дагмар, а в узком, закрытом кругу царской семьи привычно именовали Минни.

Её жизнь в России, под сверкающей толщей бриллиантов и горностаевых мантий, была страшной, непрерывной чередой чудовищных потерь. Эти потери не сломали ее, а выковали из изящной скандинавской принцессы человека с железным, непрогибаемым характером диктатора.

Сначала – внезапная, нелепая смерть ее первого жениха, Цесаревича Николая Александровича, старшего брата ее будущего мужа. Затем смерть любимого супруга – императора Александра III. Этот могучий, исполинский человек-гора, царь-миротворец, из которого, казалось, «гвозди можно было делать», человек, который на своих могучих плечах удержал падающую крышу вагона при крушении в Борках, сгорел от нефрита почек в неполные сорок девять лет, оставив её одну, в черном вдовьем платье, на ледяной, продуваемой ветрами вершине абсолютной власти. А до этого была еще одна, глубоко запрятанная, маленькая, почти стертая из официальной парадной памяти рана: смерть её годовалого сына, младенца Александра. Это стало первым, но далеко не последним жестоким ударом судьбы по её хрупкому материнскому сердцу.

И вот он, Георгий. Любимый сын Жорж. Он должен был стать её третьей, неизбежной, окончательной потерей. Она уже мысленно оплакивала его. Георгий помнил из «архива» прежнего хозяина тела эти удушливые, полные затаенного ужаса прощания. Отправляя его в горную тишину Абастумани, подальше от сырого петербургского климата, Мария Федоровна, как и весь консилиум лейб-медиков, прекрасно понимала: они выносят ему смертный приговор. Это была не ссылка на лечение, это была комфортабельная отправка в хоспис. В письмах, летевших из Гатчины на Кавказ, сквозь строгие, сдержанные фразы сквозило черное, безысходное отчаяние матери, которая ежедневно заказывала молебны в соборах, прощаясь с сыном, тающим на глазах от неумолимой чахотки.

«Не почувствует ли её материнское сердце фатальную подмену? – думал Георгий, тяжело вздыхая и устало потирая пульсирующие виски. – Одно дело – обвести вокруг пальца трусоватых свитских адъютантов вроде Базилевского, ошарашить провинциальных докторов или обаять простодушных донских казаков. И совершенно, принципиально другое дело – обмануть мать. Обмануть женщину, которая своими руками пеленала это тело, которая знает каждую интонацию этого голоса, каждый жест. Женщину, которая уже теряла самых близких и теперь, получив невероятную весть об исцелении, готова вцепиться в это чудо всеми зубами, защищая его от всего света».

Георгий прекрасно знал, кто такая Вдовствующая Императрица. Мария Федоровна была не просто матерью Царя. Она была негласной главой огромного, разветвленного, влиятельного клана Романовых. Она привыкла держать всех своих сыновей на очень коротком, жестком поводке, диктуя им свою волю мягким, но не терпящим возражений тоном. За ее внешней, изысканной хрупкостью, за ее безупречными манерами, милыми улыбками и изящными реверансами скрывался политический хищник с невероятно сильным, мужским характером.

Сейчас, в Кремлевском дворце, она со слезами на глазах ждала «своего милого Жоржа» – послушного, меланхоличного, болезненного мальчика, который будет целовать ей руки, покорно принимать капли от кашля и во всем соглашаться. Но к ней в купе императорского поезда мчался жестокий, битый жизнью солдат из будущего. Солдат с тяжелым, «хищным» взглядом штурмовика, человек, досконально знающий расписание всех грядущих национальных катастроф и готовый ломать людей через колено ради спасения страны.

Для Марии Федоровны вопрос брака исцелившегося Наследника престола не был вопросом сентиментальных чувств, любви или романтики. Это был строгий, холодный, математический расчет геополитики, союзов и пресловутой «чистоты августейшей породы». Георгий ни на секунду не сомневался, что в изящном секретере красного дерева у Мамá уже лежит пухлая, перевязанная лентой папка с фотографиями подходящих немецких принцесс. Профили и анфасы бледных, вышколенных девиц, отобранных для его скорейшей женитьбы. Она захочет немедленно привязать его к дворцу, опутать семейными узами, лишить всякой самостоятельности, чтобы он не наделал глупостей, попав под влияние таких вольнодумцев, как Сандро.

«Для неё моё внезапное физическое исцеление – это подлинный дар небес, вымоленный у икон, – Георгий горько, безрадостно усмехнулся своему тусклому отражению в двойном вагонном стекле. – Но как она отреагирует, когда в первые же минуты общения поймет, что этот бесценный дар пахнет вовсе не церковным ладаном и смирением? Что он пахнет порохом, сталью и холодным, расчетливым обманом? Я не смогу долго играть роль послушного теленка».

Вагон мягко покачивался на стрелках, ритмично постукивая, унося его всё дальше на север, в ту самую темень исторической неизвестности, которую он взялся перекраивать. Георгий отчетливо понимал: в Москве ему придется мобилизовать все свои внутренние ресурсы, всю волю, чтобы сыграть самую сложную, самую тонкую и смертельно опасную роль в своей новой жизни. Он не имел права позволить умной, проницательной Минни увидеть в нем чужака-импостера. Если она заподозрит, что ее сын сошел с ума от болезни или одержим бесами, его мгновенно изолируют, закроют в дальних покоях дворца под предлогом рецидива чахотки, и все его грандиозные планы по спасению флота и армии рухнут, не успев даже родиться. Ему предстояло стать идеальным, любящим сыном, одновременно мягко, но непреодолимо выстраивая свои собственные, стальные границы.

Но как бы ни пугала его встреча с властной матерью, еще больше, до холодной испарины вдоль позвоночника, Георгий опасался неизбежной встречи с братом. С Ники. С Императором Всероссийским Николаем II.

Георгий откинул голову на кожаный валик кресла и прикрыл глаза. Образ старшего брата, сотканный из исторических книг двадцать первого века и личных, теплых, но снисходительных воспоминаний прежнего Цесаревича, предстал перед ним во всей своей пугающей, трагической ясности.

Николай Второй. Последний монарх из трехсотлетнего дома Романовых. Человек, который сам, своими собственными ухоженными руками, шаг за шагом, методично и неотвратимо выкопает братскую могилу для великой империи, для миллионов своих подданных, для себя, своей жены и своих прекрасных, ни в чем не повинных детей. И выкопает он эту могилу не по злому умыслу, не из тиранической жестокости, как Иван Грозный. О нет. Он сделает это своим бесконечным безволием, своей катастрофической политической близорукостью, своим дремучим мистическим фатализмом и той самой вежливой, тихой, разрушительной трусостью, о которой с горечью говорил Сандро в Крыму.

«Человек, чья слабость страшнее любого тиранства, – размышлял Георгий, машинально потирая шрам на запястье – след от осколка из прошлой жизни, который каким-то мистическим образом перешел и на это тело. – Он искренне верит, что его власть от Бога, а значит, он не несет ответственности перед людьми. Только перед Всевышним. „На всё воля Божья“ – вот его универсальный, непробиваемый щит от реальности».

Георгий помнил выдержки из дневников Императора. Дневников, которые читала потом вся страна. В день, когда на Ходынском поле в чудовищной, кровавой давке погибли тысячи людей, пришедших за царскими гостинцами, Николай написал о хорошей погоде, о том, как пил чай, и поехал танцевать мазурку на роскошный бал к французскому послу Монтебелло, чтобы «не омрачать отношения с союзником». Когда русский флот будет уничтожен при Цусиме, он сухо отметит это событие между записями о прогулке на байдарке и удачном отстреле ворон в парке.