Текст книги "Переход (СИ)"

Автор книги: Алексей Фирсов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 10 страниц)

Ники был взрослым, сорокалетним человеком со сложившимися, окостенелыми, реакционными взглядами на всё на свете. Он жил в выдуманной, сусальной, сказочной Руси, где добрый царь-батюшка неразрывно связан с любящим его народом в косоворотках. Он ненавидел министров, которые осмеливались говорить ему горькую правду, и окружал себя льстецами, экстрасенсами и проходимцами.

И что самое страшное – он находился под абсолютным, подавляющим влиянием своей жены, императрицы Александры Федоровны. Аликс. Немецкая принцесса, замкнутая, истеричная, экзальтированная женщина, не принятая русским двором и отгородившаяся от него стеной высокомерия и мистики. Именно она, будучи куда более волевой, чем муж, постоянно нашептывала ему: «Будь Петром Великим, будь автократом, не уступай ни пяди своей божественной власти этим либералам и думцам!».

«Как достучаться до такого Императора? – этот вопрос бился в мозгу Георгия тяжелым, пульсирующим набатом. – Как пробить этот непроницаемый кокон из вежливости, фатализма и супружеского влияния? Я не могу просто прийти к нему в кабинет, ударить кулаком по столу и сказать: „Брат, мы идем к пропасти, дай мне всю власть над флотом и армией, иначе через восемнадцать лет нас всех расстреляют в подвале в Екатеринбурге“».

Ники терпеть не мог давления. Малейший нажим, малейшее повышение тона – и император закрывался в себе, его светлые, водянистые глаза становились стеклянными, он вежливо улыбался, кивал, а на следующий день подписывал указ об отставке того, кто посмел с ним спорить. С ним нельзя было говорить языком ультиматумов.

«Значит, мне придется стать искусным интриганом, – холодно, без малейших эмоций констатировал солдат, глядя в темноту за окном. Паровоз дал протяжный, пронзительный гудок, предупреждая о приближении к очередному переезду. – Мне придется использовать его любовь ко мне, к младшему, „чудесно спасенному“ брату. Мне придется играть на его страхах, манипулировать его комплексами, использовать информацию из будущего так осторожно, как сапер обезвреживает бомбу. Я должен буду стать для него незаменимым. Тем, кто решает проблемы, а не создает их. Тем, кто снимает с его плеч тяжесть грязной работы».

Это был циничный, жестокий расчет, но у Георгия не было выбора. На кону стояла судьба одной шестой части суши. Десятки миллионов жизней. И ради этого он был готов врать в глаза матери, манипулировать слабовольным царем и ломать судьбы заносчивых сановников.

В коридоре вагона послышались торопливые, тяжелые шаги, и в дверь купе деликатно, но настойчиво постучали. – Войдите, – бросил Георгий, не меняя позы.

В дверях появился ротмистр Базилевский. Его мундир был застегнут на все пуговицы, несмотря на духоту в вагоне. – Ваше Императорское Высочество, – доложил адъютант, щелкнув каблуками. – Прошли Серпухов. Начальник поезда докладывает: до Москвы, до перрона Николаевского вокзала – ровно час хода. Эскорт предупрежден. В Кремле всё готово к торжественной встрече. Ея Императорское Величество ожидает.

Георгий медленно перевел взгляд с ночного окна на вытянувшегося офицера. Лицо Наследника было спокойно, как посмертная маска, ни один мускул не выдавал той бури, что бушевала внутри.

– Хорошо, Петр Александрович. Благодарю. Распорядитесь подать мне мой парадный мундир Атаманского полка. Со всеми орденами. И скажите Василию, чтобы приготовил горячей воды умыться.

– Слушаюсь! – Базилевский поклонился и исчез за дверью.

Георгий остался один. Он встал, прошел к зеркалу в полный рост, вмонтированному в панель из красного дерева, и посмотрел на себя. Прямая спина, развернутые плечи, жесткая линия губ. Болезнь ушла в прошлое, оставив лишь легкую бледность, которая придавала его лицу аристократическую утонченность.

– Ну что ж, Жорж, – тихо произнес он, обращаясь к призраку прежнего Цесаревича, растворенному в его памяти. – Ты умер, чтобы я мог жить. Посмотрим, смогу ли я сыграть твою роль так, чтобы выжила эта проклятая, прекрасная страна.

Через час, когда предрассветный туман над Москвой начал окрашиваться в свинцово-розовые тона, императорский поезд с шипением стравливаемого пара тяжело вкатился под своды Николаевского вокзала. Георгий, застегнутый на все пуговицы голубого мундира, стоял у дверей вагона. Время рефлексий закончилось. Темень неизвестности расступилась, уступая место слепящему свету на перроне и крикам толпы.

Глава 18

Слезы Императрицы и Московский рубеж

Тяжелый императорский поезд, проделавший колоссальный путь от солнечных берегов Крыма через всю спящую, раскинувшуюся на полмира страну, с яростным, оглушающим шипением стравливаемого из котлов пара наконец замер у перрона Николаевского вокзала в Москве. Массивная стальная машина, окутанная густыми, сизыми облаками пара и угольного дыма, тяжело дышала, словно загнанный после долгой скачки скакун.

Сквозь эту плотную, пахнущую горячим металлом и раскаленным маслом пелену на перрон уже пробивался торжественный, чеканный, бьющий по натянутым нервам марш военного оркестра. Медные трубы сверкали в лучах утреннего солнца, выдувая бравурные ноты, которые эхом отскакивали от высоких сводов вокзала. У широкой, расстеленной прямо поверх отмытого асфальта кроваво-красной ковровой дорожке, вытянувшись в идеальную, неживую струну, застыл почетный караул гвардейского Московского полка. Солдаты стояли неподвижно, как гранитные изваяния, лишь ветер едва заметно шевелил султаны на их парадных киверах.

А на почтительном расстоянии от вагонов, застыла в ожидании высшая власть древней столицы.

Георгий, еще находясь в полумраке своего салона, стоя у огромного зеркального окна, внимательно, с холодным расчетом снайпера, изучал встречающих. Память тела прежнего Цесаревича безошибочно услужливо подкидывала имена, титулы и родственные связи, а циничный, битый жизнью разум солдата из двадцать первого века немедленно давал каждому из них свою, безжалостную историческую оценку.

Он видел высокую, неестественно прямую фигуру великого князя Сергея Александровича – своего дяди, всесильного генерал-губернатора Москвы. Дядя Серж был затянут в свой парадный генеральский мундир до такого хруста, что, казалось, ему тяжело дышать. Он носил тугой корсет, скрывавший намечающуюся полноту, и вся его поза источала ледяной, высокомерный, абсолютно безжизненный петербургский официоз. Сергей Александрович был фанатичным консерватором, человеком жестким, прямолинейным, искренне верившим в то, что империю можно спасти лишь кнутом, полицейскими облавами и виселицами.

Георгий смотрел на дядю Сержа, на его холеное, бледное лицо с аккуратной бородкой, и по спине бывшего штурмовика пробежал неприятный, мертвенный холодок. Он знал то, чего не мог знать никто на этом перроне в благополучном августе 1899 года. Георгий точно знал, что всего через пять с небольшим лет, снежным февральским днем 1905 года, вот этот самый надменный, затянутый в корсет человек будет разорван в клочья, превращен в кровавое месиво бомбой террориста Ивана Каляева прямо у Никольских ворот Кремля. И его пальцы, и куски мундира будут собирать на снегу.

Рядом с обреченным генерал-губернатором стояла его жена, Великая княгиня Елизавета Федоровна – Элла. Старшая сестра царствующей императрицы Аликс. Женщина совершенно неземной, поразительной, почти иконописной красоты. Ее лучистые, полные затаенной грусти и тревоги глаза уже лихорадочно искали племянника в темных зеркальных окнах остановившегося вагона. В ней не было ни капли той холодной надменности, что источал ее муж. От Эллы исходило ровное, теплое, духовное сияние. Георгий сглотнул подступивший к горлу ком. Он знал и ее страшную судьбу – алапаевскую шахту, куда ее, живую, сбросят пьяные рабочие-красногвардейцы в восемнадцатом году, забрасывая потом гранатами.

«Боже мой, – подумал Георгий, машинально поправляя жесткий, расшитый золотом воротник своего мундира. – Я приехал не к семье. Я приехал в музей восковых фигур, обреченных на жестокую смерть. Я стою среди ходячих мертвецов, которые даже не подозревают о занесенном над их головами топоре».

Но всё внимание Георгия, весь фокус его сознания был сейчас прикован к фигуре, стоявшей чуть впереди остальных. К маленькой, хрупкой женщине, с головы до ног облаченной в глухой, тяжелый траурный черный шелк.

Мария Федоровна. Вдовствующая Императрица. Мамá.

Она стояла, опираясь на длинный, изящный зонт-трость с серебряной ручкой, и ее миниатюрная фигура казалась почти невесомой на фоне рослых адъютантов. На ее лице, всё еще сохранившем следы былой красоты датской принцессы Дагмар, застыло выражение крайнего, мучительного напряжения. Она не видела сына несколько долгих, сводящих с ума месяцев. Она отправляла его на Кавказ умирать, она оплакивала его в своих молитвах, она готовилась надеть еще один слой траура. А теперь, получив телеграммы о его невероятном, мистическом исцелении, она разрывалась между безумной надеждой и паническим страхом, что всё это – лишь жестокая ложь врачей, пытающихся смягчить неизбежный удар.

В тамбуре вагона звякнули шпоры Базилевского.

– Ваше Императорское Высочество, подано. Прошу, – ротмистр почтительно распахнул тяжелую дверь.

Георгий глубоко, на полную грудь вдохнул воздух, в котором смешались запахи паровозной гари, дорогих духов и конского навоза с привокзальной площади, и шагнул вперед.

Когда Наследник престола, Цесаревич Георгий Александрович, бодро, по-военному чеканя шаг, без малейшей тени былой немощи, без посторонней помощи сошел по крутым ступеням вагона на красный ковер перрона, по многоликой толпе придворной свиты, встречающих сановников и адъютантов пронесся явственный, сдавленный, почти неприличный вздох изумления.

Они ждали бледную тень. Они ждали ходячий труп, поддерживаемый под локти суетливыми лейб-медиками. Они уже мысленно похоронили его, прикидывая, кто займет его место у трона и как изменятся расклады при Дворе, когда наследником официально станет глуповатый Михаил.

Но вместо угасающего мальчика перед ними стоял высокий, широкоплечий, безупречно подтянутый боевой офицер. Мундир сидел на нем не как на вешалке, а как вторая кожа. Его обветренное, слегка загоревшее на кавказском и крымском солнце лицо дышало суровой мужской силой, а взгляд – тот самый тяжелый, сканирующий, уверенный взгляд, который Георгий выковал в окопах другой эпохи, – заставил многих из присутствующих инстинктивно опустить глаза. Это был взгляд не больного. Это был взгляд правителя.

Мария Федоровна, замерев как изваяние, смотрела на него. В ее огромных, темных глазах, обычно полных непререкаемого достоинства, холодного расчета и стальной политической воли, сейчас плескалось чистейшее, абсолютно незамутненное, пронзительное человеческое потрясение. Рука, сжимавшая ручку зонта, мелко дрожала. Она видела перед собой сына, который не просто выжил вопреки приговорам медицинских светил Европы. Он переродился. Он стал другим. Он стал поразительно, пугающе похож на своего покойного отца, Александра III – не статью, не медвежьей фигурой, но той самой внутренней, несгибаемой, тяжелой силой, которая ломала чужие воли.

Георгий мерным, уверенным шагом подошел к матери. Ордена на его груди тихо звякнули.

Согласно строжайшему, незыблемому придворному этикету, согласно традициям, вбивавшимся в него с младенчества, он, даже будучи Цесаревичем, обязан был сейчас почтительно склонить голову, и благоговейно поцеловать руку Вдовствующей Императрицы, отдавая дань уважения не только матери, но и бывшей Государыне.

Но в этот самый миг внутри него произошло нечто странное. Прагматичный, расчетливый, циничный «солдат из будущего», привыкший манипулировать людьми ради достижения тактических целей, и древняя, глубинная, растворенная в крови «память цесаревича», искренне любившего свою строгую мать, внезапно и окончательно слились в едином, неконтролируемом порыве.

Георгий посмотрел в ее глаза и увидел там не главу огромного, интригующего клана Романовых. Не властную Минни, переставляющую министров как пешки. Он увидел стареющую, невероятно уставшую от потерь женщину. Женщину, похоронившую мужа, похоронившую маленького ребенка, несущую на своих хрупких плечах неподъемный груз ответственности за целую империю, которая медленно катится в тартарары. Женщину, для которой он, ее чудесно спасенный сын, оставался едва ли не последней светлой надеждой в этой сгущающейся тьме.

Георгий проигнорировал протокол. Вместо церемонного, выверенного поклона, он вдруг сделал быстрый, решительный шаг вперед, ломая невидимую дистанцию, и осторожно, но очень крепко, по-мужски обнял её за плечи, прижав к своей груди.

Мария Федоровна на мгновение замерла. Ее тело, закованное в жесткий корсет и плотный шелк траура, окаменело от неожиданности. Такого прилюдного, вопиющего проявления чувств не позволял себе даже ее покойный муж-император. Двор на перроне синхронно, как по команде, перестал дышать.

Но это оцепенение длилось лишь долю секунды.

Затем железная броня Императрицы, которую она носила не снимая долгие годы, треснула и с хрустальным звоном осыпалась к их ногам. Мария Федоровна судорожно, с какой-то отчаянной, животной силой обхватила сына обеими руками. Ее маленькие пальцы в черных лайковых перчатках вцепились в плотное сукно его мундира так, словно она пыталась удержать его на краю пропасти, словно боялась, что если она разожмет руки хоть на мгновение, он снова растворится, исчезнет в кровавом тумане Абастумани, обернувшись призраком.

Она зарыдала. Не тихо, не интеллигентно промокая глаза кружевным платочком, как подобало августейшей особе на публике. Она зарыдала в голос, навзрыд, плечи ее сотрясались от спазмов. Она плакала не как Вдовствующая Императрица Всероссийская, повелительница миллионов. В эту минуту она плакала как самая простая, обычная русская баба в какой-нибудь рязанской деревне, к которой с фронта, из-под пулеметов, живым и невредимым чудом вернулся единственный сын-кормилец, на которого уже пришла похоронка.

– Милый… Жорж, мальчик мой… Ты вернулся… Ты живой… Ты со мной… Господи, слава Тебе… – бессвязно шептала она, задыхаясь от слез, и эти горячие, соленые слезы быстро пропитывали жесткий золотой воротник его кителя, обжигая кожу шеи.

Георгий закрыл глаза, положив подбородок на макушку матери. Он чувствовал, как в его собственном сердце, привыкшем к холодной «математической жестокости», к циничному подсчету потерь, к запаху паленого мяса и смерти, что-то окончательно и бесповоротно дрогнуло. Лед, сковывавший его душу долгие годы войны в двадцать первом веке, треснул.

Он бережно, стараясь не раздавить, прижимал к себе эту чужую, но вдруг ставшую такой невыносимо родной, пахнущую ландышами и старыми кружевами женщину. И именно сейчас, под звуки казенного оркестра и всхлипы матери, он ясно понял одну вещь. Теперь его невыполнимая, грандиозная миссия по спасению огромной Российской Империи от революции и распада обрела самое важное, самое главное оправдание. Человеческое. Он больше не играл в политические шахматы живыми людьми. Он спасал свою семью. Он спасал мать, сестру, брата. И ради них он был готов разорвать глотку любому, кто встанет на его пути, будь то японский микадо, британский премьер или русские террористы.

Великий князь Сергей Александрович – дядя Серж, наблюдавший за этой возмутительной с точки зрения дворцового этикета сценой с расстояния в три шага, лишь сухо, презрительно поджал тонкие губы. Его холодные, выцветшие глаза сузились. Он изо всех сил скрывал за непроницаемой маской генерал-губернаторского официоза свое крайнее, глубокое недовольство. Такие открытые, простонародные сантименты на глазах у толпы чиновников и жандармов, по его твердому убеждению, лишь подрывали сакральный авторитет монархии. «Романовы не плачут на вокзалах», – читалось на его лице.

Но Элла, Великая княгиня Елизавета Федоровна, стоявшая рядом с мужем, не скрывала своих чувств. Она открыто, светло улыбалась сквозь обильно катящиеся по ее прекрасным щекам слезы. Она, человек глубокой и искренней веры, видела в этом неуставном, страстном объятии матери и сына не нарушение протокола, а явление настоящего, подлинного божественного чуда. Чуда исцеления и воскрешения, сошедшего на их многострадальную семью.

Наконец, Георгий мягко, но настойчиво отстранил от себя Марию Федоровну, достал из рукава чистый платок и вложил ей в руки.

– Я дома, мамá. Я вернулся, и я совершенно здоров, – негромко, но так, чтобы слышали стоящие рядом сановники, произнес Георгий, заглядывая прямо в ее заплаканные, всё еще не верящие глаза. Голос его был тверд и спокоен. – Оставьте слезы, они больше не нужны. Нам предстоит очень, очень многое обсудить. И поверьте, не только вопросы моего климатического режима и здоровья.

Он галантно, с безупречной выучкой кавалергарда, предложил матери согнутую в локте правую руку. Мария Федоровна, судорожно промокнув глаза платком и мгновенно, с поразительной скоростью возвращая себе осанку и маску неприступной Императрицы, оперлась на его рукав.

Они медленно, размеренным шагом направились вдоль вытянувшегося строя почетного караула к главному, парадному выходу с вокзала, где их уже ждали открытые императорские кареты.

Георгий шел, глядя прямо перед собой, но спиной, кожей чувствовал на себе десятки, сотни пристальных, жадных, оценивающих взглядов свиты, генералов и министров. Он прекрасно понимал: светская и чиновная Москва уже гудит, как растревоженный улей. Телеграфы уже выбивают депеши в Петербург, Берлин и Париж. Слухи о новом, пугающе сильном и решительном Цесаревиче разлетятся по империи со скоростью курьерского поезда.

С этого самого момента, с первого шага по красной дорожке Николаевского вокзала, его подлинная «вторая жизнь» в самом сердце Империи, в центре ее политических бурь, началась по-настоящему, без дураков. Жребий был брошен. Карты розданы.

И первым, самым могущественным его союзником – или же, что было вполне вероятно, самым опасным, непредсказуемым и властным контролером – стала эта хрупкая, затянутая в черный шелк женщина, идущая сейчас с ним рука об руку. Женщина, которая только что выплакала на его плече все свои застарелые, материнские страхи, но которая никогда, ни при каких обстоятельствах не выпустит из своих рук нити управления Империей. Ему предстояло переиграть ее на ее же собственном поле. И эта игра обещала быть самой сложной в его жизни.

Глава 19

Маятник Империи

Только на исходе третьего дня, когда тяжелые двери императорского купе плотно закрылись, отсекая суету станционного начальства, и литерный поезд, набирая ход, устремился из Москвы в Санкт-Петербург, Георгий смог наконец-то позволить себе расслабиться. Он выдохнул так тяжело, словно только что сбросил с плеч пудовый пехотный ранец после многокилометрового марш-броска по раскисшей грязи.

Эти три дня в первопрестольной превратились для него в один сплошной, изматывающий, выпивающий все соки марафон официального, слепящего блеска и замшелых, вековых ритуалов. Его, как драгоценную реликвию, возили по городу, выставляя напоказ. Торжественное, с коленопреклонением, поклонение чудотворной иконе Иверской Божьей Матери у Воскресенских ворот. Изнуряюще долгий, многочасовой благодарственный молебен под гулкими, расписанными фресками сводами древнего Успенского собора в Кремле, где от густого дыма кадил и сотен пудовых восковых свечей слезились глаза и перехватывало дыхание. Бесконечная вереница официальных приемов у Вдовствующей Императрицы и генерал-губернатора дяди Сержа. Парадный конный смотр войск отборного московского гарнизона на Ходынском поле – месте, пропитанном кровью. И, наконец, невероятно пышный, душный бал в Благородном Дворянском собрании, где тысячи бриллиантов соперничали в блеске с электрическими люстрами.

Всё это слилось в голове Георгия в одну гигантскую, пеструю, непрерывно вращающуюся карусель, до тошноты пахнущую тяжелым церковным ладаном, конским потом, нафталином парадных мундиров и удушливыми, сладкими французскими духами стареющих фрейлин.

Дворцовые ритуалы и древние традиции довлели над императорской семьей с невероятной, свинцовой тяжестью, подменяя собой реальную жизнь. Седые, трясущиеся церемониймейстеры с золотыми жезлами, сплошь выходцы из старейших, выродившихся дворянских родов, походили на фанатичных жрецов давно забытого, застывшего во времени культа. Они зорко, коршунами следили за тем, чтобы каждый шаг Цесаревича, каждый наклон его головы, каждая улыбка и строгий порядок следования в процессии неукоснительно соответствовали жесткому, многотомному регламенту, утвержденному еще при Павле Первом. Исключений не делалось ни для кого, даже для правящих членов царской семьи; жизнь Августейшего Наследника была поминутно, до секунд расписана канцелярскими чернилами, превращая живого, мыслящего человека в немую, позолоченную государственную функцию.

Георгий устало откинулся на мягкую, простеганную спинку кожаного кресла и с наслаждением, почти срывая пуговицы, расстегнул тугой, расшитый воротник парадного мундира. Дышать стало легче.

В Москве он отыграл блестяще. Он безупречно, без единой фальшивой ноты исполнил навязанную ему роль «чудесно исцелившегося, покорного Цесаревича». Ему пришлось использовать каждый гран, каждую нейронную связь памяти своего меланхоличного предшественника, чтобы не оступиться, не сбиться с ритма в этом невероятно сложном, запутанном танце высшего этикета. Он вовремя крестился, правильно кланялся архиереям, говорил пустые, но приятные слова нужным сановникам и галантно целовал ручки старым княгиням.

Но тяжелее всего было с матерью. Мария Федоровна не отходила от него ни на шаг. Она, словно изголодавшийся путник, припавший к источнику, жадно ловила каждое его слово, каждый непроизвольный жест, каждый взгляд. Ему стоило колоссальных, нечеловеческих трудов скрывать свою подлинную, жесткую натуру солдата за непроницаемой маской почтительного, тихого, любящего сына. Он чувствовал себя сапером, разминирующим фугас с часовым механизмом: одно неверное слово, один слишком резкий взгляд – и всё взлетит на воздух.

На парадных смотрах и бесчисленных приемах он снова и снова с отвращением видел то же самое, что и в провинции – только масштабы воровства и некомпетентности были столичными. Парадный фасад Империи нестерпимо сиял золотом и бриллиантами, но за ним, скрытая тяжелыми бархатными портьерами, копошилась дремучая некомпетентность, коррупция и полнейший бюрократический паралич. Увешанные крестами генералы браво щелкали шпорами и лихо крутили усы, но мгновенно терялись, начинали мямлить и потеть при простейших, профессиональных вопросах Цесаревича о калибрах артиллерии, логистике снабжения или скорости мобилизации. Они не готовились к войне. Они готовились к следующим балам.

За большим окном салон-вагона в густой, черной пустоте ночи изредка пролетали яркие, красные искры из трубы пыхтящего локомотива, похожие на трассеры пуль. Георгий хмуро смотрел на свое темное отражение в стекле, абсолютно четко понимая, что Москва была лишь легкой разминкой. Театральной репетицией перед главным боем.

Впереди, на берегах Невы, его ждал Санкт-Петербург – настоящий, холодный, каменный центр управления этой огромной, неповоротливой и скрипящей машиной под названием Россия. Там, в тиши министерских кабинетов и в полумраке дворцовых интриг, принимались решения, отправляющие на смерть десятки тысяч людей.

Там ему предстояло самое главное испытание. Ему предстояло столкнуться с Ники. Брат-император, по словам матери, оброненным в приватной беседе, был сильно подавлен, находился в меланхолии и всё больше устранялся от государственных дел, предпочитая общество жены и детей. Георгий нутром чувствовал, что его внезапное, триумфальное появление в промозглом Петербурге в качестве не умирающего калеки, а совершенно здорового, физически крепкого и, главное, решительного Наследника престола, произведет эффект разорвавшейся фугасной бомбы в этом сытом, устоявшемся мире придворных группировок. Он сломает им все расклады.

Он вспомнил листы ватмана с чертежами Сандро, надежно спрятанные в его дорожном секретере, и тихий, счастливый голос Ксении в Крыму. «Парус одинокий» Лермонтова больше не казался ему грустным символом тоски и обреченности; теперь это был вызов, брошенный самой судьбе. Он больше не был ведомым, болезненным мальчиком-статистом. Он был полновластным игроком, который прямо сейчас вез в столицу дерзкий проект новой, победоносной войны на море и, как следствие, проект выживания новой страны.

Тяжелый локомотив дал протяжный, тоскливый гудок, грубо разрывая сонную тишину бескрайних, спящих тверских полей. До Петербурга, до Николаевского вокзала, оставалось всего несколько часов лету.

Георгий прикрыл глаза, и перед внутренним взором опять всплыло бледное, напряженное лицо Марии Федоровны во время их первой встречи на перроне. Она смотрела на него так, будто всё еще не верила своим собственным глазам, будто боялась проснуться. Георгий, перебрав архивы памяти, ясно понимал, почему. Жизнь блистательной Минни, если содрать с нее дворцовую позолоту – это страшная, непрерывная летопись кровавых потерь.

Могучий Александр III ушел слишком рано, нелепо, от болезни почек, оставив её один на один с колоссальным, раздавливающим бременем вдовствующей императрицы и матери слабовольного царя. Маленький сын Александр, умерший в годовалом возрасте от менингита, стал первой, незаживающей, глубоко спрятанной раной в её материнском сердце. А он, Георгий, любимец семьи, должен был стать её третьей, неминуемой потерей, которая окончательно и бесповоротно лишила бы её душевного покоя и рассудка.

Теперь же, глядя на окрепшего, широкоплечего сына, она видела в этом не просто физиологическое выздоровление после смены климата. Для женщины ее эпохи и веры это было зримое чудо, явная милость небес, знак того, что Бог не оставил Россию. Георгий физически чувствовал эту всепоглощающую, удушающую материнскую любовь, и эта любовь давила на него сейчас в сотни раз сильнее, чем любой самый строгий придворный этикет. Как, какими словами объяснить этой умной, но ослепленной любовью женщине, что он больше не тот кроткий, меланхоличный мальчик, который смиренно, с христианской кротостью принимал свою долю умирающего в Абастумани? Как сказать ей, что теперь он будет рубить с плеча?

Георгий решительно встал, подошел к тяжелому дорожному секретеру красного дерева и щелкнул замками. Из потайного отделения он достал пухлую кожаную папку с документами, которые они до глубокой ночи обсуждали с Сандро в Ай-Тодоре и с казачьим генералом на Дону.

Он разложил бумаги на столете, освещенном зеленоватым светом лампы. Вот гениальная, опережающая время идея Сандро: эскизы линкора с единым главным калибром «all-big-gun». Корабль-монстр, способный в одиночку диктовать свою волю на любых морях и помножить на ноль хваленый японский флот английской постройки. Вот сухие, страшные в своей правде списки катастрофического некомплекта новейших винтовок и пулеметов в казачьих частях, полученные от наказного атамана Максимовича в Новочеркасске. Цифры, кричащие о неготовности армии к маневренной войне. И, наконец, Дальний Восток. Огромная карта, исчерченная красными линиями. Порт-Артур, Владивосток, Маньчжурия, Корея. Туго затянутый, пульсирующий кровью геополитический узел проблем, который затягивался на шее империи всё туже с каждым божьим днем, пока сытый Петербург безмятежно дремал под звуки полковых оркестров и звон бокалов у Кюба.

«Я не могу и не буду просто быть декоративным Наследником, который молча „присутствует“ на парадах и открытии выставок, – холодно, с математической ясностью думал солдат из будущего, глядя сквозь стекло на быстро пробегающие черные тени перелесков. – Мне нужно стать тем человеком, кто твердо, железной хваткой направляет слабую руку брата-императора. Если Ники не может быть Петром Великим – я стану его дубиной».

Георгий кристально ясно понимал диспозицию. Петербург – это не просто город. Это глухая, отрезанная от реальности крепость, где Николай II трусливо укрылся за спинами дворцовых гренадеров от насущных, кричащих проблем огромной, нищей страны. Брат-цесаревича слаб. Он фаталист. И его слабость, словно едкая кислота, уже начала необратимо разъедать сам фундамент трехсотлетней империи. Если ничего не предпринять прямо сейчас, здание рухнет, погребая под обломками всех.

За окном вагона царила густая, предрассветная темень, лишь случайные искры из паровозной трубы пролетали мимо, мгновенно гаснув в холодной ночи. Георгий собрал бумаги в папку, защелкнул замок и закрыл глаза, прислушиваясь к стуку колес.

Впереди была главная, решающая встреча этой жизни. Впереди был Ники. Столкновение двух миров, двух воль, двух вариантов будущего.

Императорский литерный поезд на всех парах, без остановок, летел сквозь мрак прямо в сердце Империи. Рубикон был перейден. Назад пути не было.

Глава 20

На невских берегах и семейные узы

Хмурое петербургское утро встретило литерный поезд на Николаевском вокзале не ярким солнцем, а низкими, свинцовыми облаками, словно придавленными к гранитным набережным. Но недостаток небесного светила с лихвой компенсировался на перроне: здесь царил ослепляющий, режущий глаза блеск золотого шитья, эполет и бриллиантовых орденов.

Николаевский вокзал Санкт-Петербурга встретил Цесаревича торжественным, бьющим по ушам грохотом гвардейского оркестра, исполнявшего «Боже, Царя храни». Под высокими дебаркадерами собрались, казалось, абсолютно все представители разросшегося Дома Романовых, находившиеся в столице. В глазах рябило от немыслимого разноцветья мундиров, перевязей и орденских лент: каждый Великий князь, каждый дядюшка и кузен, будучи шефом того или иного гвардейского полка, считал своим священным долгом явиться на встречу наследника в полной, тяжелой парадной форме, несмотря на ранний час.

Сам Георгий вышел из вагона, резко, почти вызывающе выделяясь на этом фоне рафинированного столичного лоска. На нем не было ни пудры, ни помпезного мундира гвардейской пехоты. Он был одет в строгий, облегающий фигуру темно-синий мундир Атаманского казачьего полка с серебряным шитьем. А высокая мерлушковая папаха, вместо положенного строгого ношения, была сбита к правому уху под тем самым лихим, истинно казачьим, хулиганским наклоном, который так любил урядник Котов. Этот мелкий, но красноречивый жест, сходу подчеркивающий его новую, независимую «атаманскую» натуру и дистанцирование от паркетных генералов, не остался незамеченным десятками глаз придворных остряков и дипломатов. Но Георгию было абсолютно, кристально плевать на их перешептывания.