Текст книги "Переход (СИ)"

Автор книги: Алексей Фирсов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц)

По толпе пронесся дружный, искренний вздох изумления, перешедший в одобрительный гул. Станичный атаман замер с открытым ртом, не понимая, как реагировать на отмену парадного банкета. Стоявший позади Георгия наказной атаман генерал Максимович лишь едва заметно, понимающе улыбнулся и кивнул. А сам Степан густо, до корней волос покраснел, не зная, куда девать глаза от нахлынувшего смущения и распирающей грудь невероятной гордости.

Дом Котовых оказался добротным, крепким кирпичным куренем, крытым железом, с резными деревянными ставнями и просторным, тщательно выметенным двором. Всё здесь сияло чистотой и достатком крепких хозяев. На крыльце Августейшего гостя уже встречало, застыв в немом благоговении, всё семейство.

Отец Степана, высокий, широкоплечий Михаил Иванович, и дед, ссохшийся, но жилистый старый Петр Ильич, стояли навытяжку, как на плацу. Грудь обоих ветеранов гордо украшали серебряные кресты «Егория» – солдатские знаки отличия Военного ордена, обильно политые кровью и полученные еще в турецкую кампанию под Плевной и в раскаленных песках Средней Азии при Скобелеве. Рядом, низко, почти до земли склонив головы, замерли сестры Степана – Дарья и Марья. Это были статные, кровь с молоком девицы на выданье, одетые в накрахмаленные до хруста праздничные платья.

– Проходите, Ваше Императорское Высочество, окажите милость, не побрезгуйте нашим простым мужицким угощеньем, – глухо, сдавленным от волнения голосом произнес отец Степана, кланяясь и пятясь в сени.

Внутри просторной, чисто выбеленной горницы стоял густой, уютный запах свежеиспеченного хлеба, сушеных пучков чабреца, развешанных по углам, и топленого пчелиного воска от горящих лампад. Длинный стол буквально ломился от яств: посредине в огромной глиняной миске дымился наваристый борщ с мозговой косточкой и кусками разварной говядины, рядом высились тарелки с толсто нарезанным соленым салом с розовыми мясными прожилками, в мисках плавали хрустящие моченые яблоки, а на подносах громоздилась гора румяных, обжигающих пальцы пирожков.

Прямо под старинными, темными образами, в красном углу – на самом почетном месте – разместили Георгия. Справа и слева от него сели наказной генерал Максимович и станичный атаман Поляков. Вся остальная пышная свита, ворча и перешептываясь, осталась во дворе, где для них наскоро накрывали отдельные столы.

Сестры подавали еду, краснея до самых корней русых волос и не смея поднять глаз. Руки у девушек дрожали мелкой дрожью; когда Дарья, закусив губу, ставила перед Георгием глубокую фарфоровую тарелку, ложка жалобно и громко звякнула о край, заставив отца сурово сдвинуть брови.

– Не бойтесь меня, красавицы, – мягко, обезоруживающе улыбнулся Георгий, глядя снизу вверх на перепуганных девушек. – Я такой же человек из плоти и крови, как и ваш брат. И аппетит у меня с дороги сегодня отменный, уж не обессудьте, если всё съем.

Степан примостился с самого края стола, чувствуя себя крайне неловко в присутствии высокого начальства. Отец и дед сидели, сурово насупившись, боясь лишний раз шевельнуться, громко вздохнуть или скрипнуть стулом в присутствии Наследника Престола. Беседа за столом категорически не клеилась, висела тяжелая, напряженная пауза, пока Георгий решительно не кивнул на большой, запотевший от холода графин с хлебным вином в центре стола.

– Ну что, хозяева? Чего сидим как на панихиде? По первой – за Государя Императора? Степан, разливай.

Котов-младший, обрадовавшись поручению, вскочил и ловко, не пролив ни капли, наполнил граненые стаканы прозрачной, тягучей жидкостью. Георгий поднял свой стакан, серьезно посмотрел на застывших ветеранов.

Выпили за Государя Императора стоя, в полной тишине, перекрестившись на иконы. Потом, немного освоившись, второй тост – за здравие Цесаревича – провозгласил генерал Максимович. Третий, самый важный тост, взял Георгий.

– За ваше крепкое здоровье, герои Дона. За неизменную казачью доблесть! – громко сказал он, глядя на стариков.

Он не стал жеманно пригубливать, как это было принято на петербургских приемах. Он выпил крепчайшую водку одним резким махом, запрокинув голову, точно так же, как делал это в своей прошлой, пропахшей порохом жизни в сырых донбасских блиндажах. Крякнул, привычно занюхал куском черного ржаного хлеба и с видимым удовольствием впился зубами в ломоть соленого сала с чесноком.

Когда первый голод был утолен, а крепкий спирт ударил в головы, развязав языки и сняв напряжение, Георгий повернулся и кивнул Котову. – А что, Степан, порадуешь душу? Споешь мою любимую?

Казак неуверенно покосился на сидевших рядом атаманов, прося разрешения. Еще там, в Абастумани, Цесаревич, к удивлению свиты, часто просил конвойных петь старые казачьи песни, предпочитая их модным итальянским ариям. Генерал Максимович благосклонно кивнул. И Степан, откашлявшись, запел. Голос у него был чистый, сильный, с характерным степным надрывом:

– На Великой Грязи, там, где Чёрный Ерик, Выгнали ногаи сорок тысяч лошадей… И взмутился Ерик, и покрылся берег Сотнями порубанных, пострелянных людей!

Песню, этот древний, суровый гимн казачьей смерти и жизни, немедленно подхватили. И ее запели не только здесь, в тесной горнице куреня Котовых. Ее подхватили во дворе. Баритоны свитских офицеров, мощные голоса конвоя, старики на улице – казалось, что в этот миг вся станица, от края до края, пела эту старинную, рвущую душу песню о бесконечной войне, о близкой смерти и о неистовой, жгучей жажде жить.

– Любо, братцы, любо! Любо, братцы, жить! С нашим атаманом не приходится тужить!

Георгий закрыл глаза, откинулся на спинку стула и тихо пел вместе со всеми. В его памяти, пробиваясь сквозь время, вдруг ярко всплыло лицо Володьки – его боевого товарища из прошлой жизни. Володька, снайпер из Ростова, обожал эту песню. Ни одно их короткое, тревожное застолье в зоне отчуждения не обходилось без нее. Откуда в Володьке, парне двадцать первого века, была эта древняя, глубинная казачья грусть?

Вдруг, сквозь тепло и хмель, Георгия прошиб ледяной, могильный холод по спине. Пальцы сжали край стола так, что побелели костяшки.

«А что, если… – мелькнула страшная, обжигающая мысль. – Что, если нет ничего этого? Нет ни Дона, ни казаков, ни станицы, ни империи… Что, если я до сих пор лежу там, под бетонной плитой разбитого коровника на Донбассе? И всё это – запахи, вкусы, лица, эта песня – лишь галлюцинация, последний, предсмертный бред моего угасающего, разорванного осколками мозга?»

– Им досталась Воля, да казачья Доля, Мне ж досталась пыльная, горючая земля…

Песня, взяв последний, надрывный аккорд, закончилась, повиснув в воздухе звенящей тишиной. Георгий медленно открыл глаза. Суровые старики-казаки, прошедшие ад штыковых атак, не стесняясь, вытирали рукавами скупые слезы. Даже железный генерал Максимович и станичный атаман подозрительно шмыгали носами, глядя в стол.

Георгий тоже вдруг ощутил горячую влагу в глазах. Он не стал отворачиваться, а просто достал из кармана батистовый платок и прижал к векам. В горнице повисла неловкая, тяжелая тишина. Наследник престола плачет под казачью песню.

Но именно эта человеческая слабость, эти слезы на глазах Цесаревича сломали последний лед. Увидев это, старый дед Петр Ильич изумленно моргнул, его жесткое, как пергамент, лицо разгладилось. Старики-казаки многозначительно переглянулись, выпили еще по чарке и, почувствовав привычное тепло в груди, начали понемногу расслабляться, принимая гостя.

– А ведь мы, Ваше Императорское Высочество, под прямым командованием вашего батюшки, Александра Александровича, через Балканские горы шли, – хрипло, с уважением начал дед Петр, вытирая усы жесткой ладонью. – Ох и Государь был! Богатырь! Гвозди из него делать можно было, не гнулся. Помню, сидим мы под Шипкой в траншеях, мороз лютый, турки палят…

– Рассказывай, дед, рассказывай, не томи, – подбодрил его Георгий, подавшись вперед. Взгляд его стал цепким и жадным. – Мне правда, не для красного словца, важно знать, как вы там, в окопах, выживали. Что ели, как винтовка системы Крнка в сильные холода работала, клинила или нет?

И беседа полилась, забурлила, как весенний ручей. Старики, перебивая друг друга, распаляясь и уже совершенно не обращая внимания на грозные взгляды генерала Максимовича, рубили правду-матку. Они жаловались на вороватых интендантов, которые присылали на фронт гнилые, заплесневелые сухари вместо хлеба, ругались на солдатские сапоги с картонной, разваливающейся в грязи подошвой. Досталось и заносчивым штабным офицерам-аристократам, которые «карты рисуют в теплых палатках красиво, с вензелями, а потом нас, дураков, вслепую в оврагах на пулеметы губят».

Георгий слушал всё это внимательно, не перебивая, не одергивая, лишь изредка, очень к месту, задавая короткие, сугубо профессиональные, уточняющие вопросы. Он физически, кожей видел, как в глазах этих настороженных, подозрительных людей рождалось настоящее доверие. Для них он прямо сейчас переставал быть далеким, недосягаемым барином из сияющего Санкт-Петербурга, мальчиком для дворцовых парадов. Он становился для них своим. Боевым командиром, который понимает толк в службе и которому не наплевать на солдатскую кровь.

Выпили еще. Душевно похвалили смущенных сестер-хозяек за вкуснейшие угощения.

Когда пришло время прощаться и Георгий вышел на крыльцо, дед Петр Ильич, уже изрядно захмелевший, пошатывающийся, но сохранивший абсолютно ясный, пронзительный взгляд, неожиданно тронул Георгия за расшитый рукав мундира у самого выхода.

– Знаешь, господин Атаман… – хрипло прошептал старик, вглядываясь Георгию прямо в глаза, словно пытаясь заглянуть на самое дно души. – Смотрю я на тебя весь вечер… Вроде с лица ты вылитый Цесаревич Георгий Александрович, портреты-то мы видели. А вроде… и нет. Не он ты. Смертью от тебя пахнет, сынок. Холодной такой, жуткой смертью. И силой от тебя разит большой, нездешней. Ты это… Ты послушай старика. Ты Россию-то нашу на растерзание не отдай. Мы, казаки, за тобой пойдем. Хоть в самое пекло, хоть на черта с рогами пойдем, если прикажешь.

Георгий ничего не ответил. Он молча, изо всех сил, крепко пожал узловатую, жесткую как камень, мозолистую руку старого солдата империи.

– Не отдам, дед. Обещаю тебе, – тихо, но твердо сказал он.

Через час Георгий легко вскочил в седло своего дончака. Литерный поезд на север, в Петербург, уже ждал под парами. Но сегодня, в этом кирпичном курене, он приобрел нечто неизмеримо более важное, чем просто политическую поддержку донских казаков. Он приобрел острое, обжигающее ощущение своей личной, неотвратимой миссии.

Неведомые, непостижимые силы мироздания дали ему, солдату из будущего, и мертвому Цесаревичу Георгию Александровичу эту вторую жизнь не просто так. Не для того, чтобы пить шампанское на балах. Он должен спасти этих суровых, искренних людей. Спасти эту землю и всю эту огромную, застрявшую во времени страну от той кровавой бани, что ждет ее впереди. Да, сейчас она зовется Российской Империей, и им правит семья Романовых. Но дело было совершенно не в названиях и не в коронах. Дело было в выживании нации. И ради этого он был готов сломать хребет любой истории.

Глава 12

Крымский гамбит

В Новочеркасске, когда густое, многоголосое эхо казачьих здравиц еще стояло в ушах, а в воздухе салон-вагона явственно пахло сухой степной пылью, конским потом и крепким, обжигающим чаем, к Георгию неслышным шагом подошел ротмистр Базилевский. На серебряном подносе, который адъютант держал с подчеркнутой осторожностью, лежал сложенный бланк правительственного телеграфа. Бумага была изрядно помята, а на ее краях виднелись темные пятна – курьер, доставивший депешу с телеграфа на вокзал, гнал коня во весь опор, не жалея ни себя, ни животное.

Георгий неторопливо взял листок, развернул его, пробегая глазами по фиолетовым строчкам, отпечатанным на ленте.

«Милый Жорж, мы безмерно счастливы и молимся каждый Божий день, что всемилостивый Господь послал тебе чудесное выздоровление. Умоляем навестить нас в Ай-Тодоре, хотя бы на пару дней. Ксения ждет ребенка, и дальние путешествия в столицу сейчас категорически не для нее. Твой Сандро».

Георгий медленно, словно бумага весила пуд, опустил руку с телеграммой на массивный дубовый стол.

Ай-Тодор. Имение в Крыму. Узкая полоска благодатной земли между нависающими, прокаленными солнцем скалами Яйлы и бескрайней, слепящей синью Черного моря.

Там, на этом залитом солнцем берегу, окруженный кипарисами и виноградниками, жил его зять и одновременно двоюродный дядя – Великий князь Александр Михайлович. Человек, который в разросшемся, как гигантский баньян, семействе Романовых всегда стоял особняком, словно белая ворона среди павлинов.

Георгий откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. В памяти прежнего Цесаревича образ Сандро всплыл немедленно – ярким, неординарным, почти вызывающим пятном. Это был настоящий бриллиант, затерявшийся в тускнеющей, тяжелой короне Российской империи.

Сын Великого князя Михаила Николаевича, многолетнего и грозного наместника на Кавказе, он всё свое детство и мятежную юность провел в Тифлисе, среди диких гор, черкесок, кинжалов и горячей кавказской крови. Отсюда и пошло его домашнее, с легким грузинским акцентом, семейное прозвище – Сандро. Он не был похож на типичных Романовых: высокий, сухопарый, с пронзительными, умными, вечно насмешливыми глазами на худом, обветренном лице, обрамленном аккуратной темной бородкой.

Но главное отличие заключалось не во внешности. Сандро был моряком. Флотским офицером не по праву рождения, не для парадных смотров в Кронштадте, а до мозга костей, до последней капли крови. И сейчас этот блестящий ум фактически находился в почетной, завуалированной опале, сосланный в райский крымский уголок из-за своих слишком дерзких, слишком радикальных планов реформирования неповоротливого русского флота.

Георгий почувствовал, как глубоко внутри него просыпается давно забытый, холодный и расчетливый охотничий азарт. Тот самый азарт, который он испытывал в прошлой жизни, когда из разрозненных данных аэроразведки вдруг складывалась ясная картина вражеского укрепрайона.

«Сандро… – Георгий мысленно перебирал факты из памяти Цесаревича и из учебников истории будущего, словно вгонял патроны в магазин винтовки. – Моряк. Практик. Он прошел тяжелейшую кругосветку на корвете „Рында“. Он не в казино Монте-Карло сидел, он объездил всю Европу, изучал верфи Англии и Франции. Но главное – он два года прожил в Японии! Неделями стоял на рейде Нагасаки».

Эта мысль ударила Георгия как разряд тока. Япония.

Георгий знал то, о чем в Петербурге даже боялись думать. Он помнил лекции в военном училище. Он знал, что Сандро в 1889 году был лично принят в Токио самим императором Мэйдзи. Великий князь, в отличие от слепых петербургских дипломатов, не очаровывался цветением сакуры, чайными церемониями и улыбками гейш. Сандро ходил по японским арсеналам и судоверфям. Он видел своими глазами, с какой пугающей, нечеловеческой, муравьиной одержимостью эта островная империя строит заводы, закупает английские броненосцы и муштрует армию. Он нутром почуял их самурайские амбиции, их железную волю и их растущую жажду крови.

Вернувшись в Петербург, Сандро бил во все колокола. Он писал отчаянные рапорты, доказывая, что Япония готовится к броску на континент, что столкновение неизбежно. Он умолял усилить Тихоокеанский флот, требовал строить новые базы, закупать быстроходные крейсера, внедрять бездымный порох и оптические прицелы.

И что в итоге? Георгий презрительно скривил губы. В итоге Сандро столкнулся с чугунной стеной Адмиралтейства, во главе которого стоял другой Романов – генерал-адмирал Алексей Александрович. Дядя Алексей, красавец-мужчина, сибарит, весивший семь пудов, человек, чьи мысли были всецело поглощены парижскими бульварами, шампанским «Вдова Клико» и ножками французских балерин, а не толщиной крупповской брони. Для Алексея и его свиты адмиралов тревожные рапорты Сандро были лишь «фантазиями мальчишки», мешающими им спокойно пить коньяк в Морском собрании. «Япошки? Эти желтые макаки? Да мы их шапками закидаем!» – вот и весь ответ империи.

В результате Сандро, хлопнув дверью, разругался с высшим светом и удалился в свой крымский Ай-Тодор, к молодой жене Ксении – родной сестре Георгия, – глотать обиду и наблюдать, как страна слепо марширует навстречу катастрофе.

В своем 2026 году Георгий слишком хорошо усвоил цену качественной, аналитической разведывательной информации. Война выигрывалась не только мужеством солдат; она выигрывалась логистикой, связью и точным знанием намерений противника. А Сандро был ходячей энциклопедией, аналитиком высочайшего класса. Он охотился на тигров в Индии, его принимала сама королева Виктория в Букингемском дворце, он владел великолепной яхтой «Тамара», на которой исследовал каждый дюйм береговой линии, но при всей этой великосветской мишуре он обладал живым, острым, злым умом, абсолютно не затуманенным петербургским снобизмом.

«Такой человек мне сейчас нужен острее, чем воздух, – холодно и прагматично рассуждал Георгий, глядя на мерцающий свет лампы. – Если я добьюсь его возвращения в Петербург, если смогу сломать сопротивление маменьки и дяди Алексея, Сандро – самый лучший, единственный кандидат на командование всем флотом империи. Только он способен за оставшиеся пять лет вычистить авгиевы конюшни нашего Морского министерства, заказать нужные корабли и наладить связь».

Георгий вспомнил цифры из будущего. Цусима. Страшное слово, пахнущее мазутом, утопленниками и национальным позором. Эскадра Рожественского, идущая на убой через три океана на старых, перегруженных углем корытах. Японские снаряды с «шимозой», прожигающие русскую броню как картон. Он не мог этого допустить. Не имел права.

– Петербург подождет, – негромко, но очень веско произнес Георгий, нарушив тишину вагона.

Он тяжело поднялся и подошел к окну. Вид на вечерний Новочеркасск был хорош. Где-то вдалеке горели костры казачьих биваков, слышалось ржание лошадей. Эта земля, этот фасад империи был крепок. Но мысли Георгия уже летели далеко отсюда, за сотни верст, к теплым, соленым водам Черного моря.

Он думал об этой огромной стране, раскинувшейся на шестую часть суши. Российская империя напоминала ему исполинского, прекрасного, но больного кита, выброшенного на песчаную отмель истории. Вокруг него уже собирались стаи хищных чаек – японцы, англичане, немцы, – готовые клевать живую плоть. А внутри самого кита, в его золоченых дворцах-внутренностях, сидели люди, которые спорили о цвете парадных ливрей и запрещали газетные статьи, не понимая, что прилив не начнется, и море их не спасет.

«Если я хочу изменить исход будущей войны, мне нужен человек, который знает врага в лицо, – продолжал размышлять солдат. – Сандро жил среди японцев, он дышал их воздухом. Он видел, как они строят заводы, пока мы в Гатчине играли в серсо и раскладывали пасьянсы. Он – мой единственный ключ к пониманию Дальнего Востока».

Георгий резко обернулся. Лицо его было непроницаемым, а в глазах застыла ледяная решимость. – Ротмистр!

Базилевский, дремавший в кресле в углу, мгновенно вскочил, вытягиваясь во фрунт и щелкая шпорами. – Я здесь, Ваше Императорское Высочество!

– Отменяйте приказ на отправку поезда в сторону Москвы, Петр Александрович. Немедленно. – Как прикажете, Ваше Высочество… А куда…

– Мы едем в Симферополь,в Крым,а потом в Ай-Тодор.

Базилевский замялся. Лицо блестящего кавалериста вытянулось. Он нервно поправил усы, предчувствуя грандиозный, вселенский скандал в столичных верхах. Самовольное изменение маршрута Наследника!

– Ваше Высочество… Простите великодушно, но как же… А что скажут в столице? Ее Величество Вдовствующая Императрица изволили прислать телеграмму, в Гатчине всё готово к встрече… Двор будет в панике. Подумают, что вам стало хуже, не дай Бог…

Георгий усмехнулся. И в этой усмешке, приподнявшей уголок его губ, вдруг промелькнула та самая дикая «разбойничья удаль», та атаманская кровь, о которой они говорили с Базилевским еще пару дней назад под коньяк.

– Паника во Дворце – это их проблемы, Петр Александрович, – мягко, но с нажимом произнес Георгий, возвращаясь в кресло. – А ты сядешь сейчас за стол, возьмешь лучший бланк и напишешь в Петербург депешу. Самую нежную, самую почтительную депешу, на какую только способен твой дипломатический ум. Напишешь, что Цесаревич Георгий, исключительно по настоятельному совету лечащих врачей – скажем, из-за внезапного приступа меланхолии и степной пыли – и по горячему зову родственного сердца, решил навестить глубоко беременную сестру Ксению. Что мне жизненно необходимо подышать целебным морским воздухом перед возвращением в промозглую столицу.

Базилевский открыл рот, пораженный этой циничной, безупречной логикой. Оспорить здоровье Наследника и желание повидать беременную сестру не посмел бы ни один сановник, даже сама грозная Мамá. Это был идеальный, непробиваемый щит.

– Гениально, Ваше Высочество… – прошептал ротмистр, глаза которого восхищенно блеснули. – Они будут в ярости, но ничего не смогут возразить против заботы о здоровье Ее Императорского Высочества Ксении Александровны. – Вот именно, ротмистр. Иди и пиши.

Когда за Базилевским закрылась дверь, Георгий снова взял со стола телеграмму.

«Пусть Гатчина подождет, – подумал он, глядя на пляшущие буквы. – Пусть маменька перебирает портреты немецких невест, а дядя Алексей пьет шампанское. Мне не до них. Нам нужно встретиться с человеком, который видел реальный мир дальше собственного забора, украшенного двуглавыми орлами».

Георгий прекрасно понимал: в Крыму, среди кипарисов и цветущих магнолий, его ждет вовсе не праздный семейный отдых с чаепитиями на веранде. Его ждет первый, по-настоящему серьезный разговор о будущем русского броненосного флота. О калибрах орудий, о толщине брони, о качестве угля и о той страшной, нарастающей угрозе, что уже зреет на скалистых берегах Тихого океана.

Александр Михайлович был идеальным кандидатом в его зарождающийся теневой штаб. Сандро был неординарен, амбициозен, дьявольски умен и, что самое главное, – он был невероятно зол. Зол на косную, тупую бюрократию, разрушающую дело всей его жизни. А умный, профессиональный и злой человек – это идеальный, совершенный союзник для солдата, решившего ни много ни мало – переписать кровавую историю двадцатого века.

Мощный паровоз, который должен был послушно везти Августейшего Наследника в золотую клетку столицы, протяжно, с каким-то торжествующим надрывом прогудел в ночи. Поезд дрогнул, лязгнул буферами и, набирая ход, покатился по блестящим рельсам на юг. Он мчал Георгия к единственному человеку во всей этой огромной, ослепленной монаршей семье, способному без паники и истерики понять, что Империя, звеня шпорами и играя вальсы, стоит на самом краю черной бездны.

Крымское солнце в Ай-Тодоре обещало быть обжигающе жарким, а предстоящий разговор – судьбоносным. Гамбит был разыгран. В этой шахматной партии Георгий сделал свой первый, неожиданный для всех ход конем. И отступать он не собирался.

Глава 13

Тепло Ай-Тодора

Осколок рая и тень Цусимы

Крым встретил Георгия не холодным, казенным блеском Севастопольских доков и не суетой губернских станций, а обволакивающим, бархатным теплом и густым, пряным ароматом нагретой на солнце крымской сосны, можжевельника и морской соли. После суровых, стиснутых льдами кавказских пиков и выжженных, пыльных донских степей эта уютная, скрытая от северных ветров долина казалась чудом. Настоящим осколком потерянного рая, небрежно брошенным Создателем на край огромной, заснеженной империи.

Тяжелый открытый экипаж, запряженный парой породистых рысаков, мерно шуршал шинами по белому щебню. Дорога к великокняжескому имению Ай-Тодор причудливо вилась серпантином между стройными, вытянувшимися по стойке смирно, как гвардейские часовые, темно-зелеными кипарисами. Их острые, почти черные свечи невероятно четко, до рези в глазах, рисовались на фоне пронзительной, ультрамариновой синевы Черного моря. За ними, на пологих, залитых полуденным солнцем холмах, ровными геометрическими линиями расчерчивали землю знаменитые виноградники.

Георгий ехал молча, глубоко вдыхая этот густой, смолистый воздух. В своей прошлой жизни он бывал здесь. Он помнил этот берег другим – застроенным уродливыми бетонными санаториями, перегороженным глухими заборами, пахнущим шашлычным дымом и дешевым кремом от загара. Сейчас же Крым был первозданно, аристократически чист.

Но за этой идиллической, сусальной красотой Южного берега, за всей этой субтропической негой Ливадии, Ореанды и Ай-Тодора, где Романовы прятались от свинцовых петербургских туманов, Георгий-солдат видел другое. Он видел стратегическое подбрюшье Империи. Черное море, запертое турками в Босфоре. Севастополь, еще помнящий позор и кровь проигранной Крымской войны, когда англичане и французы расстреливали парусный русский флот из нарезных штуцеров. Романовы приезжали сюда отдыхать, играть в лаун-теннис и лечить слабые легкие. Георгий же ехал сюда за другим. Ему нужен был адмирал.

Само имение Александра Михайловича, показавшееся из-за поворота, совершенно не подавляло привычным имперским величием. В нем не было ни циклопических колоннад, ни давящего золота, ни мраморных львов. Оно было соразмерно человеку – уютное, светлое, построенное в стиле элегантного английского коттеджа, деликатно спрятанное в густой тени пышной южной зелени, магнолий и платанов.

Едва экипаж, хрустя гравием, остановился у невысокого крыльца, и Георгий, отстранив руку лакея, легко, пружинисто спрыгнул на землю, как парадные стеклянные двери распахнулись. К нему, едва не путаясь в полах легкого светлого платья, бросилась женщина.

Это была Великая княгиня Ксения Александровна. Родная сестра. Ее походка из-за позднего срока беременности стала чуть грузной, трогательно «утиной», но лицо… Лицо Ксении, обрамленное непослушными темными локонами, сияло такой непритворной, светлой, очищающей радостью, что Георгий, циничный солдат из двадцать первого века, видевший в людях в основном лишь грязь и страх, вдруг почувствовал, как в его груди что-то болезненно, горячо дрогнуло.

– Жорж! Господи, Жорж! Живой! Настоящий! – она буквально повисла на нем, крепко обхватив за шею.

Георгий растерялся лишь на долю секунды. Память тела сработала безотказно: он осторожно, бережно, боясь повредить ту драгоценную ношу, которую она несла под сердцем, обнял сестру. От ее волос пахло настоящей крымской лавандой, солнцем и чем-то неуловимо домашним, бесконечно мирным. В этом объятии не было ни грамма того фальшивого, холодного придворного этикета, к которому он успел привыкнуть. Это была чистая кровная любовь.

Сандро – Великий князь Александр Михайлович – стоял чуть позади, на верхней ступеньке крыльца, привычно заложив руки за спину. Его безупречно скроенный штатский английский костюм из серого твида сидел на высокой, атлетичной фигуре так же идеально, как флотский мундир. Лицо Сандро, в отличие от открытого лица жены, было непроницаемым. В глубоко посаженных, прищуренных от яркого солнца глазах светился невероятно острый, колючий, сканирующий ум хищника.

– Ну, здравствуй, «воскресший Лазарь», – голос Сандро был глубоким, с легкой, едва уловимой кавказской хрипотцой. Он спустился по ступеням и протянул руку.

Георгий ответил сильным, мужским рукопожатием. Сандро на секунду задержал его ладонь в своей, словно проверяя крепость мышц, а затем порывисто, по-братски обнял. – Верить истеричным столичным депешам в наше время – дурной тон, – усмехнулся Александр Михайлович, отстраняясь и цепко оглядывая шурина с ног до головы. – Но ты, брат, выглядишь так, будто неизлечимый туберкулез – это просто дурная студенческая шутка. У тебя спина прямая, как мачта, и румянец, как у мичмана после чарки. Что они там с тобой сделали в этом Абастумани? Впрочем, пойдемте в дом. Солнце сегодня злое, Ксении вредно.

Вечер застал их в небольшой, отделанной светлым дубом столовой. Здесь не было бесконечных, продуваемых сквозняками анфилад, ледяного мрамора и пошлой золоченой лепнины Зимнего дворца. В центре комнаты стоял круглый стол под низким шелковым абажуром цвета спелой вишни, отбрасывающим на скатерть мягкий, теплый, интимный круг света. За распахнутыми окнами одуряюще громко стрекотали невидимые цикады, а в створки вливался густой соленый бриз, заставляя пламя свечей в бронзовых шандалах мерно вздрагивать.

Ужин был по-флотски простым, но изысканным, без петербургской тяжеловесной роскоши в виде трюфелей и перепелов. Подавали запеченную на углях свежайшую черноморскую кефаль, еще пахнущую морем водорослями, горячий, ломающийся с хрустом домашний хлеб, огромные блюда с местными персиками, инжиром и виноградом.

Беседа текла легко, как горный ручей, перепрыгивая по темам, как по гладким камушкам. Георгий, используя архив памяти прежнего Цесаревича, непринужденно поддерживал разговор, но сам непрерывно, как аналитик, изучал этих двоих. Он слушал страстные, увлеченные рассказы Сандро о разбивке новых виноградников, о лозах, привезенных из Бордо, о химическом составе крымских почв.

– Видел недавно рекламу твоих вин в петербургских ведомостях, – заметил Георгий, отрезая кусок рыбы. – Изрядно хвалят.

– Что газетная реклама! Это для купцов, – пренебрежительно отмахнулся Александр Михайлович. В его глазах вспыхнул искренний мальчишеский азарт творца. – Ты сам оцени, Жорж.

Сандро сделал едва заметный знак глазами, и безмолвный лакей в белых перчатках мгновенно наполнил высокие хрустальные бокалы мужчин золотистым, играющим на свету вином. – Мой самый лучший совиньон этого года. Лоза прижилась идеально. Я клянусь честью, французам из долины Луары не уступит ни в букете, ни в послевкусии! Прошу!

Георгий поднял бокал, вдохнул тонкий аромат луговых трав и цитрусов, сделал глоток и одобрительно кивнул. Вино действительно было великолепным – холодным, сухим, с идеальным балансом кислоты. – Отлично! Просто напиток богов, Сандро. Мои комплименты виноделу.

– О, это только начало! – рассмеялся Великий князь, довольный похвалой. – Ты еще не то скажешь, Жорж, когда попробуешь мое новое мерло из западных виноградников! Оно густое, как кровь, и терпкое, как…

– Дорогой, – мягко, с улыбкой перебила его Ксения, – ты, кажется, вознамерился превратить тихий семейный ужин в сельскохозяйственную выставку и дегустацию? Жорж только с дороги.

– А почему бы и нет, милая? – Сандро ничуть не смутился. Он нежно, с нескрываемым обожанием накрыл своей широкой, загорелой ладонью маленькую ручку жены, лежащую на скатерти.