Текст книги "Переход (СИ)"

Автор книги: Алексей Фирсов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 10 страниц)

Но, в отличие от меланхоличного лермонтовского героя, он не искал бури. Он не жаждал бессмысленного романтического подвига. Буря и так шла на него. Она уже клубилась на горизонте грозовыми тучами. И его главной задачей было встретить эту бурю не с томиком изящных стихов, а с заряженными главным калибром орудиями и обученными расчетами.

Георгий отвернулся от окна, бросил книгу на столик, щелкнул выключателем электрической лампы и тяжело опустился в кресло. Вагон погрузился во тьму, которую лишь слегка разгонял бледный лунный свет, пробивавшийся сквозь шторы.

Он откинул голову на мягкую спинку и прикрыл усталые глаза. В его голове, помимо сухих цифр военных бюджетов, тоннажа флота и исторических фактов, вдруг зашевелился один деликатный вопрос, о котором он, занятый вопросами выживания, до сих пор старался не думать.

«А что там, собственно, на личном фронте у нашего Августейшего Цесаревича?»

Это была абсолютная, зияющая слепая зона. Память тела выдавала лишь бессвязные, разрозненные обрывки: сладкий запах тяжелых французских духов на балу, шелест шелковых юбок, мимолетные, ничего не значащие прикосновения горячих женских рук в танце, ту самую смеющуюся итальянку из Триеста… Но было ли у него что-то серьезное? Какая-нибудь тайная сердечная привязанность?

Георгий знал из своей прошлой жизни, что у Романовых брачный вопрос был поставлен на жесткий, индустриальный поток. Маменька-императрица, властная Мария Федоровна, наверняка уже имела в верхнем ящике своего резного бюро пухлую папку с фотографиями всех подходящих по статусу немецких принцесс. В Гатчине и Аничковом дворце вопрос брака Наследника – это никогда не про любовь. Это чистая геополитика, государственные интересы и пресловутая «чистота августейшей породы».

– Интересно, – пробормотал Георгий в тишину купе, – сосватала ли мне уже «дорогая Мамá» какую-нибудь унылую Кристину-Августу-Фредерику из крохотного, зачуханного Гессен-Дармштадта? Или, может, присмотрела английскую кузину с характерным лошадиным лицом, но зато с весомым приданым в виде негласной поддержки британского флота?

Он живо представил себе эту встречу: он, прожженный, битый жизнью солдат, видевший кровь, грязь и кишки на гусеницах, и юная, наивная немка, чье образование ограничивается знанием неправильных французских глаголов, умением вышивать крестиком узоры на подушках и падать в обморок от громкого слова. Перспектива выглядела пугающе и тоскливо.

Но был и другой, чисто петербургский вариант развития событий. Придворная «традиция». У брата Ники до брака с Аликс была его обожаемая балерина Матильда Кшесинская. У других Великих князей – целые неофициальные гаремы, состоящие из актрис Михайловского театра, хористок или прима-балерин Мариинки.

– Были ли у «прежнего» Георгия интрижки с балеринами? – он нахмурился, попытавшись силой воли вызвать это воспоминание, но в ответ подсознание выдало лишь гулкую тишину. То ли Георгий Александрович был всегда слишком болен, меланхоличен и слаб для бурных, изматывающих романов, то ли он умел прятать концы в воду гораздо лучше своего простодушного старшего брата.

– Когда маменька решит меня женить, – Георгий горько усмехнулся в темноте, – это будет похлеще внезапной атаки стаи дронов. Там я хотя бы знал, откуда прилетит и как отбиваться. А тут… дипломатическая засада под видом невинного семейного ужина.

Он понимал одно, и понимал это абсолютно четко: он не позволит превратить себя в породистого племенного жеребца для укрепления сомнительных связей с кайзером Вильгельмом. Ему нужен был не фиктивный союз государств на бумаге, а реальный союз душ. Или, по крайней мере, ему нужна была женщина, которая не грохнется в истерический обморок, когда он, Наследник престола, начнет лично заливать бетон в укрепления в Порт-Артуре или ругаться с проворовавшимися интендантами.

– Балерины, немецкие принцессы… – Георгий тяжело вздохнул, поправляя подушку и вытягивая ноги. – Сначала нужно просто выжить в Петербурге. Окопаться. А там посмотрим, кто вообще рискнет пойти под венец с Атаманом, у которого вместо романсов под гитару в голове – расчеты траекторий и грохот артиллерийской канонады.

Глава 9

Фасад Империи

Императорский литерный поезд, оставляя за собой густой шлейф черного угольного дыма, неумолимо пожирал версты, тяжело спускаясь с предгорий Кавказа на бескрайние, выжженные солнцем равнины. За огромными зеркальными окнами салон-вагона, словно в грандиозном, бесконечном кинематографе, разворачивалась панорама гигантской, пульсирующей жизнью и невероятно красивой страны.

Георгий часами, забыв о книгах и рапортах, стоял у окна, заложив руки за спину, и жадно вглядывался в меняющийся пейзаж. Он любовался тем, как суровые, стиснутые скалами кавказские ущелья внезапно расступаются, открывая глазу слепящую, свинцовую синь Каспийского моря у Порт-Петровска – пыльного, ветреного города, который в его будущем времени будут называть Махачкалой. Затем поезд уходил от побережья, пейзаж снова менялся, и на горизонте грозной стеной вырастали увенчанные вечными ледниками пики Кавказского хребта на подступах к Владикавказу.

Эта земля была настоящей. Она дышала первобытной силой, она была пропитана кровью, потом и историей поколений. Но стоило тяжелому составу начать сбрасывать скорость, заскрежетать колодками и с протяжным, усталым шипением остановиться у перрона очередной крупной губернской станции для пополнения запасов воды и угля, как эта настоящая жизнь мгновенно исчезала. Она словно испарялась, уступая место насквозь фальшивому, пошлому и до тошноты предсказуемому театральному действу.

Жесткий придворный протокол требовал своих жертв. Пока чумазые машинисты и кочегары, черные от въевшейся угольной пыли, суетливо и деловито обслуживали пышущий жаром, плюющийся паром локомотив, Августейший пассажир должен был «являть себя народу». А точнее – местной, напуганной его внезапным проездом элите.

В здании каждого крупного вокзала, в специально отведенных, наскоро проветренных Императорских комнатах с наспех расстеленными красными коврами и непременными кадками с пожухлыми пальмами, разворачивался один и тот же тягучий спектакль.

– Ваше Императорское Высочество! Всеподданнейше, от лица всего дворянства и купечества, осмелюсь выразить безмерную, всенародную радость всего вверенного мне края по случаю вашего чудесного, ниспосланного свыше выздоровления! – тучный губернатор, чья багровая, потная шея едва помещалась в тугом, расшитом золотом воротнике вицмундира, согнулся в глубоком поклоне, едва не задевая орденами столешницу.

Георгий вежливо кивнул. Он мастерски, не задумываясь, использовал мышечную память и вбитые с детства придворные рефлексы своего тела. На его бледном, аристократичном лице застыла благосклонная, отрешенная, абсолютно ничего не выражающая полуулыбка, но цепкий, холодный взгляд сканировал толпу собравшихся чиновников.

Дежурные встречи на станциях сливались в одну сплошную, тошнотворную карусель неприкрытой лести и славословия. Градоначальники с красными носами, бравые полицмейстеры со свирепыми усами, предводители дворянства в помятых фраках, епархиальные архиереи – все они выстраивались в длинную покорную очередь, чтобы засвидетельствовать свое почтение. Они произносили заученные, выспренние, лишенные всякого смысла речи о «горячей любви к Престолу», о «небывалом процветании губернии» и «благоденствии народа». От этой толпы густо пахло дорогим французским одеколоном, нафталином от извлеченных из сундуков парадных мундиров, застарелым перегаром и животным, липким страхом потерять свои теплые казенные места в случае высочайшей немилости.

Георгий слушал, как очередной увешанный медалями сановник во Владикавказе разливается соловьем о небывалых успехах в сборе налогов и строительстве церковно-приходских школ, и чувствовал, как глубоко внутри закипает глухое, яростное раздражение.

«С кем мы собираемся воевать через пять лет? – думал бывший штурмовик, презрительно скользя взглядом по их сытым, обрюзгшим, самодовольным лицам. – У японцев самурайский дух. Их адмиралы и генералы живут как аскеты, спят на жестких циновках, едят рис и готовятся с радостью умереть за своего императора. А эти? Эти жирные коты умрут разве что от апоплексического удара после очередного обильного ужина с расстегаями в дворянском собрании».

Ради эксперимента Георгий решил нарушить благостный ход пьесы. Он прервал очередную хвалебную оду, лившуюся из уст начальника губернского жандармского управления, мягким, но настойчивым, бьющим наотмашь вопросом: – Скажите, господин губернатор, а какова сейчас реальная пропускная способность вашей узловой станции для тяжелых товарных составов? Если, скажем, завтра по высочайшему повелению потребуется срочно, в течение трех суток, перебросить через вашу губернию полноправный армейский корпус с артиллерией и обозами – сколько эшелонов в сутки вы сможете принять, разгрузить и отправить дальше без задержки пассажирского сообщения?

Губернатор осекся на полуслове, словно поперхнулся костью. Его благостная, наклеенная улыбка жалко дрогнула и сползла, глаза испуганно забегали по сторонам в поисках помощи у свиты Наследника. – Ваше… Ваше Императорское Высочество, – пробормотал он, покрываясь холодной испариной и нервно теребя золотой темляк парадной шпаги. – Осмелюсь всеподданнейше доложить, сие находится в прямом ведении управления казенных железных дорог… но мы, со своей стороны, прилагаем все возможные усилия… Не извольте беспокоиться, Ваше Высочество, всё работает как часы, запасных путей в достатке, народ ликует и готов…

– Ясно. Благодарю вас за исчерпывающий ответ, – сухо, как ножом, оборвал его лепет Георгий, отворачиваясь.

Диагноз был поставлен окончательно и обжалованию не подлежал. Фасад Империи нестерпимо блестел золотом эполет, сверкал парадными улыбками, хрустел французскими булками и звенел шпорами, но за этим красивым, нарисованным на холсте фасадом скрывались чудовищная, дремучая некомпетентность, повальное очковтирательство и глубокий бюрократический паралич. Империя катастрофически не была готова к индустриальным, безжалостным испытаниям надвигающегося XX века. Она спала летаргическим сном, убаюканная сказками о собственном величии, непобедимости и богоизбранности.

«А чего я ожидал? – мрачно подумал Георгий, проходя сквозь расступающуюся толпу чиновников. – Что университетские учебники истории наврали из идеологических соображений? Нет. Всё даже хуже, чем в книжках».

Возвращаясь в свой тихий вагон под оглушительные, фальшивые звуки бравурного марша, который старательно выдувал из медных труб местный гарнизонный оркестр, Георгий стянул с правой руки белую лайковую перчатку и устало, с раздражением бросил ее на полированный столик в купе.

– Ну и как вам этот цирк, Петр Александрович? – спросил он стоящего в дверях ротмистра Базилевского, едва дверь за ними плотно закрылась, отрезав звуки вокзальной суеты. – Глухая провинция, Ваше Императорское Высочество, – пожал плечами блестящий кавалерист, презрительно скривив губы. – Дикость-с. Чиновники-с. В Петербурге, слава Богу, всё иначе устроено. Люди просвещенные.

Георгий лишь хмыкнул, подумав о том, что в Петербурге воруют изящнее, а врут на более беглом французском. – А ты что скажешь, Котов? – Георгий обернулся к уряднику, застывшему в углу купе.

Урядник, успевший за время этих долгих, тягучих стоянок покрутиться возле паровоза и покурить, пообщавшись с местными чумазыми путейцами и сцепщиками, только мрачно, по-мужицки дернул небритой щекой. – Гладко стелют господа начальники, Ваше Высочество, любо-дорого слушать. Да только мужики на путях говорят, что уголь в тендеры дрянной завезли, порода одна пополам с пылью. Воруют-с. Да и шпалы на перегонах гнилые лежат, по документам как новые проведены.

Георгий горько усмехнулся и посмотрел в окно. Поезд снова тяжело вздрогнул, лязгнул буферами и тронулся, медленно набирая ход. Вокзал с ликующими чиновниками остался позади. – Воруют, Степан. И врут. Врут самим себе и Царю, – тихо произнес Цесаревич, глядя на проплывающие мимо закопченные станционные постройки. – Но ничего. Скоро мы прибудем в Новочеркасск. Очень надеюсь, что там, на Тихом Дону, мне не придется слушать сказки про ликующий народ, а удастся увидеть людей, которые знают, с какой стороны браться за шашку, и понимают цену слову.

Поезд дал долгий, протяжный, пронзительный гудок, разрывая тишину надвигающихся южных сумерек, и с удвоенной силой устремился на север, навстречу казачьей столице. Навстречу первой настоящей проверке боем.

Глава 10

Стальная пружина Тихого Дона

Новочеркасск встретил императорский поезд не фальшивыми, елейными речами перепуганных губернских чиновников, а густым, слитным, вибрирующим ревом тысячных глоток и торжествующей медью полковых оркестров. Столица Всевеликого Войска Донского дышала совершенно иной жизнью – не чиновной, не паркетной, а суровой, пропахшей порохом, конским потом и степным ветром.

Когда Георгий вышел из открытого экипажа на огромной, залитой весенним солнцем Соборной площади, у него на мгновение перехватило дух.

Перед колоссальной громадой Войскового Вознесенского собора застыло бескрайнее море всадников. Тысячи казаков. Пики уходили ввысь ровным, угрожающим лесом, ловя остриями солнечные блики. Лошади – дончаки, крепкие, жилистые, выносливые звери – нетерпеливо пряли ушами, грызли удила и переступали копытами, высекая искры из брусчатки, но сам человеческий строй стоял монолитно, как гранитная стена. Синие мундиры, красные лампасы, лихо заломленные фуражки, блеск обнаженных шашек.

Это был не декоративный, паркетный гарнизон, умеющий лишь тянуть носок на дворцовых плацах. Перед Георгием стояла настоящая, живая, первобытная конная армия.

Он смотрел на этих людей, на их обветренные, дубленые степным солнцем лица, на густые усы и жесткие, цепкие взгляды из-под козырьков, и его сердце сжималось от мрачного предчувствия. Бывший солдат из двадцать первого века слишком хорошо знал цену этой потрясающей, архаичной красоте. Он знал, что эту великолепную, лучшую в мире легкую кавалерию бездарные, увенчанные сединами генералы в Петербурге безжалостно и бессмысленно потратят в топке грядущей мировой войны. Он почти физически видел, как эти бесстрашные всадники с шашками наголо будут бросаться на колючую проволоку под треск немецких пулеметов «Шпандау», как будут падать разорванные шрапнелью кони, смешивая кровь с мазутной грязью Галиции и Восточной Пруссии.

«Они обречены, если всё оставить как есть, – с холодной горечью думал Георгий, медленно идя вдоль строя и отдавая честь. – Моя семья, Романовы… Для нас казаки – это просто преторианская гвардия, верные цепные псы Империи. Чуть что не так в столицах – бунт студентов, стачка на заводах – немедленно свистят нагайки, и казаков бросают разгонять толпу, превращая их в ненавистных жандармов в глазах всей России. Мы сами роем пропасть между армией и народом. А когда придет настоящая, индустриальная война моторов и стали, эти пики окажутся бесполезны».

Торжественный молебен прошел прямо на площади, под открытым небом, с тяжеловесным, истинно воинским величием. Густое, раскатистое басовое пение тысячного мужского хора разносилось над городом, причудливо смешиваясь с горьким запахом церковного ладана, дегтя, начищенной яловой кожи сапог и конского пота.

Георгий стоял на ступенях храма в строгом мундире Атамана всех казачьих войск. Позади неслышной тенью возвышался урядник Котов, чья грудь раздувалась от неимоверной гордости за своего шефа. Цесаревич крестился в положенные моменты, истово и размашисто, но его глаза ни на секунду не останавливались. Он безостановочно сканировал ряды, вглядываясь в лица вахмистров, сотников, простых казаков.

Он искал в них признаки той трусливой, угодливой гнили, которую в изобилии видел в кабинетах провинциальных губернаторов по пути на юг. И не находил. Здесь были люди совершенно иной породы. Люди, привыкшие сеять хлеб, но всегда готовые по первому приказу бросить плуг, взять винтовку и умирать за Царя. Его главная, стратегическая задача заключалась теперь в том, чтобы сделать так, чтобы они умирали не зря. А еще лучше – чтобы умирал противник.

Сразу после молебна и парадного марша, от которого, казалось, дрожала сама земля, состоялся официальный прием в Атаманском дворце. Роскошные залы, сияние хрустальных люстр, паркет, натертый до зеркального блеска. Георгий сцепил зубы и безукоризненно отбыл положенную протокольную повинность: милостиво принял хлеб-соль на тяжелом серебряном блюде, выслушал длинный, витиеватый приветственный адрес, прочитанный дрожащим от волнения городским головой, поднял тонкий бокал искрящегося шампанского – лишь символически пригубив его – за здоровье Государя Императора Николая Александровича и процветание Всевеликого Войска Донского.

Но как только официальная, скучная часть начала неумолимо перетекать в праздный, шумный банкет с осетриной и тостами, Георгий неуловимым жестом подал знак Котову. Урядник мгновенно вырос за его спиной.

– Господа, премного благодарю вас за истинно донское, радушное гостеприимство, но дорога зело утомила меня, доктора предписывают покой, – громко, так, чтобы голос отразился от сводов потолка, произнес Георгий.

Шумный зал мгновенно, как по команде, стих. Офицеры замерли с недонесенными до губ бокалами. Дамы притихли, обмахиваясь веерами.

– Ваше Превосходительство, – Георгий повернулся к стоящему по правую руку наказному атаману Войска Донского, генерал-лейтенанту Константину Клавдиевичу Максимовичу. – Прошу вас уделить мне время для сугубо приватной беседы. В вашем рабочем кабинете.

Максимович – статный, высокий, еще очень крепкий седой генерал с безупречной, словно аршин проглотил, кавалерийской выправкой и строгим, волевым лицом – едва заметно, лишь на долю дюйма, вскинул густые брови. Однако он тут же с достоинством поклонился, звякнув шпорами: – К вашим услугам, Ваше Императорское Высочество. Почту за величайшую честь.

Кабинет наказного атамана, скрытый в глубине дворца, был обставлен по-военному строго, без столичных излишеств: массивный, крытый зеленым сукном дубовый стол, подробные топографические карты станичных юртов на стенах, тяжелые застекленные шкафы с аккуратными папками рапортов. Как только тяжелая, обитая кожей дверь из мореного дуба глухо захлопнулась, навсегда отсекая беззаботный шум банкета и звон бокалов, Георгий прошел к столу.

Он не стал садиться в мягкое, глубокое кресло для почетных гостей, стоявшее у камина. Вместо этого он по-хозяйски подошел к столу и сел на жесткий стул прямо напротив генерала.

– Садитесь, Константин Клавдиевич, – Георгий властно указал на место во главе стола.

Максимович осторожно, словно ожидая подвоха, опустился в свое рабочее кресло. Генерал находился в глубоком когнитивном диссонансе. Он, получая депеши из Петербурга, сегодня утром ожидал увидеть перед собой капризного, изможденного юношу, полутруп, которому нужно будет долго и подобострастно жаловаться на сквозняки в вагоне и тяготы пути, предлагая пледы и бульоны. Но на него в упор, не мигая, смотрел предельно жесткий, собранный, лишенный всяких эмоций боевой офицер. Ну и что, что у этого юноши на плечах блестели скромные погоны поручика? Перед ним сидел ЦЕСАРЕВИЧ. Человек, стоящий в полушаге от трона.

– Оставим столичный политес и словесные кружева за этими дверями, генерал, – сухо начал Георгий, скрестив длинные, худые пальцы на зеленом сукне стола. – Я внимательно видел ваш парадный строй. Внешняя выучка великолепная, дистанцию держат идеально, лошади вычищены и в полном порядке. Для смотра в Царском Селе перед иностранными атташе – блестяще. Ордена обеспечены. А теперь забудьте, что вы на приеме. Доложите мне так, как командир докладывает командиру перед боем. Какова реальная, фактическая боеготовность Войска Донского на сегодняшний день?

Максимович рефлекторно подобрался, спина его стала еще прямее. – Ваше Императорское Высочество, смею вас торжественно заверить, Войско Донское, верное своим вековым традициям, готово по первому зову своего возлюбленного Государя выступить в поход и сокрушить…

– Константин Клавдиевич, – голос Георгия внезапно лязгнул неприкрытым, бьющим по нервам металлом, заставив бывалого генерала поперхнуться и осечься. – Я не французский журналист из «Фигаро», падкий на красивые фразы, и не штабной инспектор из столицы, которому можно пустить пыль в глаза крашеными заборами. Я – ваш Атаман. И я, поверьте мне на слово, умею очень хорошо отличать красивый парадный фасад от грязной окопной правды. Меня совершенно не интересует ваша готовность умереть. Меня интересуют исключительно цифры и факты. Сколько дней займет у вас полная мобилизация первоочередных полков с выходом на станции погрузки? Каков реальный, а не бумажный процент обеспечения личного состава новыми трехлинейными винтовками капитана Мосина? И главное – что у нас с конским составом в резерве, учитывая тот колоссальный земельный голод в станицах, о котором в Петербурге предпочитают молчать?

Генерал-лейтенант замер, словно пораженный громом. Тишина в кабинете стала осязаемой, тяжелой. Слышно было лишь, как тикают массивные напольные часы в углу.

Максимович не был глупцом. Он прошел русско-турецкую войну, видел кровь под Плевной. Он прекрасно понимал, что такие жесткие, конкретные, неудобные вопросы не задают из праздного великокняжеского любопытства или ради красного словца в дневнике. Это были холодные вопросы человека, детально и цинично готовящегося к большому, кровавому делу. К войне? Но с кем? Или, не дай Бог… к военному мятежу внутри страны? Максимович медленно, тяжело выдохнул через нос, словно сбрасывая с лица невидимую, приросшую к коже маску благонадежного, улыбчивого царедворца. Глаза его потускнели, но взгляд стал прямым и твердым.

– Извольте, Ваше Императорское Высочество. Раз вы приказываете говорить начистоту, – тон Максимовича разительно изменился. В нем пропала елейность, он стал сухим, рубленым и деловым. – Мобилизация полков первой очереди займет не менее четырнадцати-шестнадцати дней. И это при идеальных погодных условиях. Причина – чудовищная растянутость коммуникаций. Железных дорог вглубь Войска мало. Трехлинейными винтовками нового образца мы обеспечены едва на сорок процентов, да и к тем не хватает патронов для полноценных учебных стрельб. Остальные казаки до сих пор вооружены старыми однозарядными берданками, которые годятся лишь для того, чтобы ворон пугать.

Генерал тяжело вздохнул, его пальцы нервно перебирали край пресс-папье. – Что до коней… вы ударили в самую больную точку, Ваше Высочество. Вы абсолютно правы. Паевые земли в станицах неумолимо мельчают из-за прироста населения. Снарядить одного молодого казака на службу – справить ему строевого коня, прошедшего комиссию, седло, обмундирование, шашку – стоит сейчас около трехсот рублей. Для большинства многодетных семей это полное разорение, путь в долговую яму к ростовщикам. Мы держимся на старых запасах, на круговой поруке и на слепой казачьей гордости, но жирок, Ваше Высочество, уже сошел. Мы выскребаем резервы до дна.

Они проговорили за закрытыми дверями почти полчаса. Вскрывали один гнойник за другим – от коррупции в интендантстве до качества фуража. Георгий слушал, не перебивая, лишь изредка кивая, и чувствовал мрачное удовлетворение. Максимович оказался не просто паркетным шаркуном с эполетами. Он досконально знал свои проблемы и, что было неизмеримо важнее, не побоялся рискнуть карьерой и озвучить их Цесаревичу в лицо.

– Хорошо. Это честный ответ офицера, – Георгий достал из внутреннего кармана суконного мундира свой потертый кожаный блокнот. – Значит так, Константин Клавдиевич. Ситуация с вооружением меня категорически, абсолютно не устраивает. Будущая война не даст нам роскоши и времени на переоснащение прямо в эшелонах. Я лично беру вопрос с первоочередными поставками трехлинеек с тульских заводов под свой жесткий контроль. Вы, в строжайшей тайне от штаба округа, подготовьте мне к завтрашнему утру точные, выверенные списки некомплекта. И не только по винтовкам. Мне нужны цифры по пулеметам Максима.

– Пулеметам, Ваше Высочество? – Максимович растерянно, почти по-детски удивленно моргнул. – Но позвольте… Главное артиллерийское управление в Петербурге официально считает их излишне тяжелыми, громоздкими и совершенно непригодными для маневренной кавалерии. Из-за системы водяного охлаждения и тяжелых станков Соколова они не поспеют за конным строем…

– Артиллерийское ведомство в Петербурге, генерал, активно готовится к войнам прошлого века. Они мыслят категориями Бородина, – жестко, с нескрываемым презрением отрезал Георгий. – А мы с вами будем готовиться к войнам века двадцатого. Завтрашнего дня. Мне нужны мобильные пулеметные команды. Мы поставим «Максимы» на легкие рессорные конные повозки, на тачанки. Огонь и маневр. Я буду пробивать эту тему в столице, даже если мне придется ломать генералам челюсти. Ваша задача здесь – немедленно отобрать самых толковых, смышленых урядников и молодых офицеров, которые не боятся сложной техники и умеют думать головой, для секретного обучения пулеметному делу.

Георгий решительно поднялся, давая понять, что разговор окончен. Максимович тут же, с легким скрипом суставов, встал следом, вытянувшись во фрунт.

– Вы старый, заслуженный солдат, Константин Клавдиевич, – Георгий подошел вплотную к генералу и посмотрел ему прямо в глаза, так тяжело, что тот едва не отвел взгляд. – И вы не можете не понимать, что тучи на востоке и западе сгущаются. Мне не нужны красивые парады и лихие джигитовки перед дамами. Мне нужна тугая, безотказная стальная пружина, которая сокрушительно разожмется ровно в тот момент, когда я отдам приказ. Я обеспечу вас новейшим оружием и прикрою от любой бумажной столичной бюрократии своим именем. А вы обеспечите мне Войско, готовое к страшной, современной войне. Мы договорились?

Генерал-лейтенант Максимович, человек, отдавший армии более сорока лет жизни, рубившийся с турками и усмирявший бунты, вдруг почувствовал, как по его позвоночнику, между лопаток, пробежал неприятный, колючий холодок. Перед ним стоял вовсе не юноша. Этот Цесаревич совершенно, пугающе не походил на своего мягкого, рефлексирующего брата-императора Николая. Что он задумал? Против кого он собирается применить эту «стальную пружину»? Такие разговоры за закрытыми дверями отчетливо, невыносимо пахнут военным заговором и переворотом…

– Так точно, Ваше Императорское Высочество. Сделаем всё, что в силах человеческих, – твердо, на выдохе ответил Максимович. В этот раз его идеальная выправка была не данью придворному этикету, а инстинктом подчинения сильному вожаку.

Генерал напряженно, лихорадочно думал: что ему делать? Должен ли он написать секретный рапорт о содержании этого странного разговора с Цесаревичем в Санкт-Петербург, военному министру Куропаткину? И стоит ли вообще это писать, учитывая, чья власть может вскоре оказаться сильнее?

– Вот и отлично. Жду ваши списки к восьми утра, без опозданий, – Георгий коротко, удовлетворенно кивнул и направился к выходу. Взявшись за тяжелую бронзовую ручку двери, он на секунду обернулся. Лицо его осветила легкая, холодная светская улыбка. – А теперь пойдемте, Константин Клавдиевич. Там, за дверью, безнадежно греется превосходное французское шампанское. Не будем расстраивать ваших бравых офицеров и прекрасных дам нашим долгим отсутствием.

Выходя в сияющий огнями и оглушающий вальсом зал, Георгий скользнул взглядом по бледному лицу генерала. «Не слишком ли сильно я напугал наказного атамана? – мелькнула быстрая, прагматичная мысль. – Ничего. Пусть боится. Страх – отличный катализатор лояльности, пока нет времени выстраивать доверие».

Глава 11

Свой среди своих

Дорога от железнодорожной станции до древней станицы Старочеркасской, некогда вольной столицы Всевеликого Войска Донского, тянулась через бескрайнюю, дышащую первозданной мощью степь. Ковыль колыхался под упругим, горячим ветром, словно серебристое море. Воздух здесь, вдали от паровозной гари, был густо напоен горьковатым запахом полыни, чабреца и разогретого на южном солнце чернозема.

Георгий ехал верхом на высоком, вороном дончаке. Тело Цесаревича, привыкшее к изысканной выездке в манежах с самого раннего детства, наконец-то вошло в полный, идеальный резонанс с жесткой, командирской волей нового хозяина. Георгий уверенно, чуть откинувшись назад, сидел в казачьем седле, поводья легонько лежали в левой руке, а правая привычно покоилась у эфеса. Он чувствовал ритм движения лошади, сливаясь с ней в единое целое.

Станица Старочеркасская, знаменитая колыбель донского казачества и родина Стеньки Разина, встретила Наследника престола по всем неписаным, строгим канонам казачьего гостеприимства. Пыль из-под копыт конного конвоя еще не успела осесть на придорожные лопухи, а на просторном майдане перед Воскресенским войсковым собором уже выстроились шеренги. Впереди стояли седобородые старики в парадных темно-синих чекменях при полных орденах, позади – суровые станичники, а по бокам жались нарядные, румяные казачки в ярких платках.

Станичный атаман Поляков – тучный, важный мужчина с роскошными седыми усами, спускавшимися почти до подбородка, – сделал шаг вперед. На его вытянутых, дрожащих от торжественности момента руках покоился расшитый красными петухами рушник, на котором лежал тяжелый, ноздреватый каравай с деревянной солонкой, полной крупной соли.

– Добро пожаловать домой, на тихий Дон, наш батюшка-Атаман! – гулко, раскатисто пробасил Поляков, низко кланяясь. – Просим оказать великую честь, милости просим к столу, в станичное атаманское правление! Всё подготовлено по высшему разряду, лучшие стерляди выловлены, лучшие вина из погребов подняты!

Георгий, спешившись и бросив поводья подскочившему вестовому, подошел к атаману. Он принял хлеб, отломил хрустящую горбушку, щедро макнул в соль и, не торопясь, медленно прожевал, чувствуя вкус настоящей, живой земли. Взгляд его, холодный и внимательный, скользнул по нарядной, замершей в ожидании толпе и безошибочно остановился на уряднике Степане Котове, который скромно стоял чуть поодаль, в рядах конвоя, стараясь не выделяться.

– Благодарю за великую честь, господин станичный атаман. Хлеб ваш сладок, – громко, так, чтобы слышал весь майдан, произнес Георгий, смахивая крошки с мундира. – Но сегодня я хочу нарушить официальный протокол. Я твердо обещал своему верному уряднику Степану Котову, что, будучи на Дону, непременно навещу его родительский дом. Там я сегодня и отобедаю. По-простому. По-казачьи. Без чинов.