Текст книги "На пути к власти 2 (СИ)"

Автор книги: Алексей Птица

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

Глава 3
Продолжение разговора

– Значит, ты остановился в монастыре? – дядя Альберто задал вопрос сразу, как только тяжёлая дверь закрылась за сеньорами Хосе Солисом и Эскаланте Бейтсом. В комнате сразу стало как– то просторнее, хотя дым от его сигары всё ещё плавал под потолком ленивыми сизыми облаками.

– Нет, дядя, в гостинице на окраине, – ответил я, опускаясь обратно в плетёное кресло. Оно жалобно скрипнуло, принимая мою тяжесть. – Но эту ночь провёл в монастыре. К вечеру вернусь туда, забрать письма и узнать, что делать дальше.

– Ясно, – дядя выпустил длинную струю дыма и задумчиво посмотрел на тлеющий кончик сигары. – Хорошо. Тогда завтра вечером жду тебя у себя дома. Переночуешь у меня. Нечего по гостиницам мыкаться, когда у тебя есть родственники.

Я промолчал, хотя про себя отметил, что дядя прав – гостиница на окраине оказалась дешёвой и шумной, с тонкими стенами и орущими животными во дворе.

– Сколько ты с собой взял людей? – спросил он, щурясь сквозь дым.

– Двоих.

– Мало, – дядя покачал головой, и его пышные усы качнулись в такт движению. – Но пусть так. Будь внимательнее к людям. Я узнаю все подробности передачи вакерос дона Бейтса и сообщу тебе.

Он сделал паузу, затянулся и продолжил.

– Когда планируешь ехать домой?

– Через пару дней. Или позже, если завтра не смогу забрать письма у настоятеля.

Дядя усмехнулся – снисходительно, как усмехаются старые люди над наивностью молодых.

– Заберёшь. У падре всё наверняка уже готово. Не такой он человек, чтобы всё делать в последний момент. У него каждый шаг просчитан на пару ходов вперёд.

Он потушил сигару в тяжёлой пепельнице из оникса и откинулся в кресле, заложив руки за голову.

– Он тоже ведёт свою игру, Эрнесто. Церковь сейчас осталась практически не у дел. У неё отобрали почти все земли, отстранили от политики, запретили церковные школы – теперь строят общественные, лицеи всякие. – Дядя скривился, будто от кислого. – Но не так– то просто вытравить веру из умов людских. То, что складывалось веками, одним поколением не исправишь. Да и не нужно это.

Я слушал внимательно, стараясь не пропустить ни слова. Дядя говорил редко, но когда говорил – стоило слушать.

– Ты ведь знаешь, что я консерватор, – продолжал он, понизив голос, хотя в комнате, кроме нас, никого не было. – Но наша партия бита. У власти давно либералы, ещё со времён индейца Хуареса. А Диас, хоть и метис, но лишь усугубил ситуацию – продаёт страну иностранцам, землю раздаёт, церковь душит… Но есть нюансы, с которыми приходится считаться.

– Да, дядя, я догадываюсь.

– Догадываться можно сколько угодно, – перебил он, и в голосе его послышались жёсткие нотки. – А вот знать нужно наверняка. Скажи– ка мне, Эрнесто: ты ведь не вступил во время учёбы ни в какое общество?

Я напряг память – не свою, а ту, что досталась мне вместе с этим телом и этой жизнью. Рылся в обрывках чужих воспоминаний, как в старом сундуке, но ничего похожего не находил.

– Нет, не вступал. – Я на всякий случай добавил. – А какие общества вы имеете в виду, дядя?

– Какие⁈ – дон Альберто изумлённо вскинул брови и даже головой покрутил, будто не веря своим ушам. Он снова зажёг сигару, с шумом затянулся, выдержал театральную паузу и выпустил дым – густой, едкий, от которого впору закашляться.

Я не кашлянул. За последние полчаса я успел привыкнуть к участи пассивного курильщика, хотя в комнате было душно – окно плотно закрыто, дым мог выходить только в щель под дверью, которая оказалась прикрыта наглухо.

– А какие ещё могут быть общества⁈ – дядя даже руками всплеснул. – Самые разные! Но я не имею в виду общество любителей красного вина или ценителей красивых девок. – Он хмыкнул. – Для этого дела общества не нужны, всегда найдутся и компания, и друзья, готовые угоститься за твой, а иногда и за свой счёт.

Он помолчал, давая мне осмыслить сказанное, и продолжил уже серьёзно.

– Но оставим прелюдии. Перейдём к делу. В кружок социалистов ты не вступал?

– Нет, – ответил я твёрдо. И почувствовал, что ответил правильно. В моей прежней жизни я никогда не принадлежал ни к либералам, ни к социалистам, что бы там ни пели на этот счет разные бесноватые. Я всегда оставался реалистом: жил делом, а не иллюзиями.

– Это хорошо, – дядя удовлетворённо кивнул. – Чем дальше ты от политики, тем меньше шансов в ней запачкаться. А я бы не хотел иметь племянником социалиста.

Он выпустил очередное облако дыма и прищурился, глядя на меня сквозь сизую пелену.

– А теперь ответь мне, мой смелый племянник: в каком масонском обществе ты состоишь? Не поверю, что ты, учась в военной академии в Мехико, не умудрился вступить в какое-нибудь из них. Иначе твоя карьера оказалась бы под угрозой.

Я снова полез в память. Ничего. Пустота. Всё, что я знал о масонах – какие– то идиотские байки о жидомасонах, мутные теории заговора, бред полусумасшедших стариков. Никакого реального опыта, никаких знаний.

– Не знаю, – честно признался я. – Я.… я не помню.

– Ты должен быть честен передо мной! – дядя подался вперёд, и его глаза блеснули в полумраке комнаты. – На кону твоя судьба, Эрнесто!

– Я честен, дядя. Я ничего не помню об этом.

Он откинулся обратно, и я заметил, как на миг в его взгляде мелькнуло что– то странное, то ли облегчение, то ли разочарование.

– Ладно, – сказал он наконец. – Верю. – И вдруг, словно вспомнив о чём– то, спросил. – А почему ты не пьёшь? Вино просто превосходное, между прочим.

Я усмехнулся.

– Не предлагали, вот и не пил. Разговор шёл обо мне, некогда было даже бокал пригубить.

Дядя ухмыльнулся в усы и жестом указал на чистый бокал и откупоренную бутылку, стоявшие на низком столике, между нами. Я взялся за пузатое тёмное стекло, плеснул в бокал тяжёлую тёмно– рубиновую жидкость. Вино бултыхнулось красной волной, и по комнате поплыл густой, сложный аромат: чёрная смородина, кофе, старая кожа и ещё что– то неуловимое, благородное.

Я пригубил. Напиток прокатился по языку, обволакивая терпкой сладостью, и оставил долгое, чуть вяжущее послевкусие. Выдержанное, лет пять в бочках, не меньше. Я не считал себя гурманом, но хорошее вино узнаёшь сразу – оно само говорит за себя.

– Нравится? – спросил дядя, наблюдая за моим лицом.

– Да.

– Так всё– таки, – вернулся он к прерванному разговору, – ты состоишь в каком-нибудь обществе? Вольных каменщиков, например?

– Нет, – твёрдо сказал я. – Не состою. Никогда не состоял и даже не пытался.

Дядя медленно кивнул, и в этом кивке чувствовалось удовлетворение.

– Понятно. Благодарю тебя, Эрнесто, за честный ответ. Это важно.

Он помолчал, собираясь с мыслями, и заговорил снова – уже деловито, без прежних игр в гляделки.

– Значит, так. Шанс выдвинуть тебя в младшие офицеры, даже без окончания академии, у нас есть. Главное – чтобы ты проявил себя сразу, с первых дней. А мы, – он подчеркнул это «мы», – вкупе с падре Антонио подсуетимся и решим вопрос с твоим патентом. Тем более что ты ушёл с последнего курса, а это не то же самое, что бросить учёбу на первом году.

Он затянулся и добавил.

– У меня есть связи в Мехико. И у падре есть. И ещё у нескольких людей, с которыми я связан общими вопросами. Дело теперь только за тобой. Главное, чтобы ты справился и при этом не погиб в первом же бою.

Я кивнул, не зная, что ответить. Слова благодарности казались пустыми, а обещания – преждевременными.

– Ладно, – дядя поднялся и стряхнул пепел с сюртука. – Поговорим об этом завтра, когда получишь письма от падре. А сейчас не стану тебя задерживать. Можешь вернуться в патио, там полно молодых людей. Пообщайся, но не слишком им доверяй.

– Я не горю желанием общаться с ними, – признался я, тоже вставая. – Мне больше хочется… ну, с девушками, что ли.

Дядя, который как раз собирался выпустить очередной клуб дыма, поперхнулся и расхохотался – громко, от души, так что его пышные усы заходили ходуном.

– Узнаю прежнего Эрнесто! – проговорил он сквозь смех, вытирая выступившие слёзы. – Узнаю, чёрт побери!

Он откашлялся и уже серьёзнее добавил.

– Что ж, тебе пора подыскивать невесту, это факт. Но пока, – он поднял палец, – пока я ничем не могу тебе помочь. Тебе нужно имя, Эрнесто. А сегодня здесь собралась исключительно мужская компания. Так что искать девушку придётся в твоих краях… или когда вернёшься со славой.

Я пожал плечами. Кто бы сомневался.

– Я мог бы завтра пригласить одного моего друга с дочерью, – задумчиво проговорил дядя, глядя куда– то в сторону. – Но боюсь, что так быстро он не соберётся. Да и не вижу пока в этом смысла. Потерпи, мальчик. Будет тебе и счастье, и выбор невест.

– Подожду, – усмехнулся я.

– Ну что же, – дядя протянул мне руку. – Тогда завтра жду тебя не позже трёх пополудни. Не опаздывай, у нас состоится серьёзный разговор.

– Я буду, дядя.

Я допил вино одним глотком – тёплое теперь, но всё ещё великолепное – и крепко пожал протянутую руку. Ладонь у дона Альберто была сухой и твёрдой, несмотря на возраст.

Я вышел за дверь, и она мягко затворилась за моей спиной.

Коридор встретил меня прохладой и тишиной. Я прошёл по плетённой из сизаля дорожке до двери в патио, толкнул её и снова оказался во внутреннем дворике.

Солнце уже заметно склонилось к западу, тени стали длиннее, а жара – не такой невыносимой. У фонтана сидели те же люди, но компании как– то перемешались, перегруппировались. Кто– то уехал, кто– то, наоборот, подошёл.

Я остановился у входа, оглядываясь.

Взгляды снова скрестились на мне, но теперь в них чувствовалось не просто любопытство, а что– то другое. Словно слух о моём разговоре с «тяжёлой артиллерией» уже разнёсся по двору.

Ко мне тут же направился молодой человек – тот самый жгучий брюнет, которого я заметил утром. Он шёл уверенно, с лёгкой улыбкой на холёном лице, и в руке держал бокал с вином.

– Дон Эрнесто, если не ошибаюсь? – спросил он, останавливаясь в двух шагах. – Позвольте представиться: Мануэль Ромеро– и– Трехо. Слышал о ваших подвигах. Не составите компанию?

Я вздохнул про себя, но улыбнулся в ответ.

– Отчего же не составить? С удовольствием.

Мы направились к скамье у фонтана, и я поймал себя на мысли, что дядин совет «не слишком доверять» пришёлся как нельзя кстати. В этом клубе, как и везде в Мериде, каждый имел свой интерес.

Но общаться всё же придётся. Таковы правила игры.

Мы устроились на скамье у самого фонтана. Журчание воды приятно освежало, заглушая отдельные голоса и создавая ощущение уединённости даже в этом людном месте. Мануэль Ромеро– и– Трехо оказался разговорчивым собеседником – из тех, кто говорит легко и много, не особо заботясь о том, слушаешь ты или просто вежливо киваешь.

– Вы, я слышал, с востока? – спросил он, поправляя безупречно повязанный галстук. – У вас там, говорят, сейчас неспокойно. Майя опять шалят?

– С юго– востока, у нас всё спокойно, это гораздо южнее моей асьенды.

– Ясно. А у нас тут своя война. – Мануэль махнул рукой в сторону, где за стенами клуба шумела Мерида. – С жарой и москитами. Вы не представляете, дон Эрнесто, как иногда хочется бросить всё и уехать в Европу. Там, говорят, и климат приятнее, и женщины… Я никогда не видел блондинок или рыжих! Представляете, волосы белые, как хлопок, и мягкие, как лён. Ммм, а кожа! Кожа белее снега, розовые губы и…

Он мечтательно закатил глаза, и я невольно усмехнулся, но не стал развивать тему, и тем более говорить, что в прежней жизни видел и натуральных блондинок и даже рыжих. А уж просто белокожих, так кругом почти все такие. М– да, диссонанс, однако, а здесь всё в точности до наоборот, любой цвет кожи, кроме чисто белого.

– А плантации? – спросил я. – Кто же ими заниматься будет?

– А, плантации! – Мануэль пренебрежительно махнул рукой, но я заметил, как на миг в его глазах мелькнуло что– то похожее на озабоченность. – Управляющие есть. Пусть они голову ломают над этим проклятым хенекеном. Говорят, американцы сговорились и держат нас за горло.

Я кивнул. Это я знал и без него.

– А вы, дон Эрнесто, как справляетесь? – вмешался в разговор другой молодой человек, подошедший к нам с бокалом в руке. Он был пониже Мануэля, смуглый, с живыми чёрными глазами и чуть взлохмаченными волосами. – Простите, не представился: Пабло Гусман– и– Ороско. Слышал, у вас там произошло целое сражение с бандитами?

Я пожал плечами, стараясь не выглядеть слишком гордым или, наоборот, скромным до неприличия.

– Сражение – громко сказано. Так, перестрелка.

– Скромничает! – Мануэль подмигнул Пабло.

Пабло присвистнул.

– Вот это да! Хорошо вы там время проводите, а у нас тут скучно.

Я почувствовал, что разговор уходит в опасную сторону – ещё немного, и меня начнут расспрашивать о подробностях, которых я не хотел касаться.

– Случайность, – сказал я твёрдо. – Повезло.

Молодые люди переглянулись, но допытываться не стали. Вместо этого Мануэль, явно желая сменить тему, заговорил о другом.

– А вы, дон Эрнесто, надолго в Мериду? Если позволите совет: обязательно посетите все наши достопримечательности, особенно ресторан «Карменсита». Там прекрасное обслуживание и кухня.

– Да, иногда туда приходят почтенные сеньоры со своими дочерями, в некоторых можно влюбиться с одного взгляда, правда, Пабло?

Пабло хмыкнул и пожал плечами, скрывая выражение своего лица за бокалом с красным вином.

– А вы сами, дон Эрнесто? – Мануэль повернулся ко мне с хитрым прищуром. – Есть у вас дама сердца?

Я замялся. Какая, блин, тут дама сердца, выжить и то уже счастье.

– Нет пока. Не до того было.

– Ну, это дело поправимое! – оживился Мануэль. – Если останетесь в Мериде хоть на несколько дней, я вас познакомлю с такими красавицами… У моего дяди три дочери на выданье, и все, как на подбор. Особенно младшая, Исабель. Вы бы видели её глаза!

– И приданое у неё будь здоров, – вставил Пабло с ухмылкой. – Только вот сама она… как бы это помягче… с характером.

– Зато не скучно! – отрезал Мануэль. – Скучная жена – это хуже засухи на плантациях, верно, дон Эрнесто?

Я рассмеялся, впервые за долгое время.

– Пожалуй, вы правы.

Мы ещё долго сидели у фонтана, болтая о всякой всячине. Мануэль рассказывал о новом оружие, хвастаясь приобретённым буквально вчера винчестером. Пабло жаловался на ленивых индейцев, которые работают на его плантациях («С них надо спрашивать по– настоящему, а не сюсюкать, как эти либералы!»), а потом разговор снова свернул на девушек.

Я слушал вполуха, но было приятно просто сидеть, пить вино и ни о чём серьёзном не думать. Солнце тем временем неумолимо клонилось к закату, тени становились длиннее, и воздух наполнился той особенной вечерней прохладой, которая приходит на Юкатан так внезапно, словно кто– то открывает огромный ледник.

– Ого, – Мануэль взглянул на небо и поднялся. – Мне пора, сеньоры. Отец станет ругаться, если опоздаю к ужину. Дон Эрнесто, рад был познакомиться. Надеюсь, увидимся ещё!

– Непременно, – ответил я, пожимая ему руку.

Пабло тоже засобирался, и вскоре я остался один у фонтана. Вокруг ещё шумели голоса, но мне вдруг захотелось тишины. Я допил вино, поставил бокал на столик и направился к выходу. Пора возвращаться в монастырь, к падре Антонио, к письмам и к той жизни, которая ждала меня впереди.

У выхода меня догнал слуга, вернул револьвер – заряженный, как и положено – и пожелал доброго вечера.

Я вышел на улицу. Город жил своей жизнью: где– то играла музыка, слышался женский смех, пахло жареным мясом из открытых дверей такуэрос и небольших ресторанчиков. И в этом шуме, в этой вечерней суете я вдруг почувствовал себя чужим. Моё место было не здесь. Моё место было там, где ждали настоящие дела. Я вскочил в седло и шагом направил коня к монастырю Сан– Франциско. Завтрашний день обещал оказаться долгим.

Самое главное – это правильно воспользоваться письмами, которые мне обещал падре, а дальше станет ясно.

Глава 4
Настоящий полковник

Полковник Рафаэль Мандрагон принадлежал к той редкой породе людей, для которых слово значило меньше, чем дело. Говорить он умел много, складно, на любую тему, от политики до женской красоты, но предпочитал молчать. Слишком долгая жизнь в тени приучила его к осторожности, а осторожность, как известно, любит тишину.

Родом он был из Оахаки, из тех краёв, где горы встречаются с небом, а индейская кровь течёт в жилах гуще испанской. Отец – потомственный идальго, чей предок когда– то приплыл с Кортесом и получил земли за верную службу. Мать – из племени миштеков, смуглая, молчаливая, с глазами, полными древней мудрости. От неё Мандрагон унаследовал эту цепкую память на лица и умение ждать. От отца военную выправку и презрение к смерти.

Он прошёл французскую кампанию, когда император Максимилиан ещё мнил себя властелином Мексики. Тогда они воевали не регулярной армией, а партизанскими отрядами, наскоро сколоченными из индейцев, бывших солдат и откровенных бандитов. Прятались в горах, нападали из засад, резали французские патрули и так же быстро исчезали, растворяясь в тумане и в вечности. Там он получил первый офицерский чин – не за выслугу лет, а за головы, снятые с врагов.

Потом была короткая карьера в федеральной армии, увольнение – пришёл Порфирио Диас и начал чистить военные ряды, сокращая всех, кто мог представлять угрозу его единоличной власти. Мандрагон попал под сокращение одним из первых. Слишком много знал, слишком умело держался в тени, слишком независимо смотрел на начальство. Диасу такие оказались не нужны.

Увольнение, поиск работы, горькое воспоминание старых навыков и… постепенное осознание, что умение убивать тоже может стать товаром. Сначала брался за мелкие поручения: припугнуть должника, выбить долг, сломать пару рёбер тому, кто забыл о субординации. Потом пошли заказы посерьёзнее.

Он работал чисто. Никакой грязи, никаких лишних свидетелей, никаких следов, ведущих к заказчику. Особую страсть питал к инсценировкам: самоубийства, несчастные случаи, пожары, где тело обгорает до неузнаваемости, а вместе с ним сгорают и все улики. Говорили, что однажды он устроил крушение дилижанса так искусно, что губернатор штата лично приезжал на место происшествия и прослезился над останками своего политического противника, не подозревая, что оплакивает хорошо проделанную работу.

Со временем к нему пришла репутация, а репутация привела людей. Теперь Мандрагон возглавлял небольшую команду – четверо отчаянных голов, готовых на всё за хорошую плату. Он не брал новичков, не обучал зелёных юнцов. Только проверенные, те, кто уже успел пролить кровь и не раскаялся.

Вот и сейчас, возвращаясь из Нью– Йорка на рейсовом пароходе «Монтесума», Мандрагон стоял у борта и смотрел на серо– зелёные воды Мексиканского залива. Ветер трепал полы его лёгкого пальто, солёные брызги оседали на лице, но он не замечал ни ветра, ни брызг, он думал.

Заказ, который он получил в Нью– Йорке, выглядел простым. Даже слишком простым. Какой– то мальчишка, идальго с Юкатана, владелец захудалой асьенды, отбившийся от бандитов. Обычная история для этих диких мест. За такие заказы обычно платят сто песо, ну двести, если жертва важная. А тут предложена сумма, от которой у Мандрагона на миг перехватило дыхание. Да ещё личная встреча с заказчиком, богатым американцем, привыкшим, что деньги решают всё.

«Если бы всё обстояло так просто, – думал Мандрагон, глядя на чаек, кружащих над водой, – меня бы не вызывали. За простую работу платят простые деньги. А здесь… здесь что– то другое».

Ему рассказали, что мальчишка отбил нападение на асьенду. Уничтожил два десятка бандитов, включая самого Кучило, о котором Мандрагон слышал даже здесь, в Веракрусе. Могло ли это оказаться лишь везением? Могло. Охрана на высоте? Почему нет⁈ Ошибка нападавших? И такое бывает. Но Мандрагон слишком долго прожил на свете, чтобы верить в подобные совпадения.

Он узнает всё на месте. Для этого у него есть глаза и уши, а главное – люди, которые умеют задавать вопросы так, что ответы льются рекой, а спрашивающий остаётся в тени.

Веракрус встретил его привычной духотой и первыми признаками сезона дождей. Небо набрякло свинцовой тяжестью, воздух стал густым, как патока, и пахло в нём гниющими водорослями, рыбой и дешёвым ромом из портовых таверн. Да, именно ромом, текилу моряки не любили, а в порту большинство моряков всегда иностранцы.

На пристани его уже ждали двое. Высокий, мрачный метис по прозвищу Чайо, бывший конный полицейский, вышвырнутый со службы за излишнюю жестокость, и низкорослый крепыш с бегающими глазками, которого все звали просто Лис. Лис умел исчезать в толпе, подслушивать разговоры и находить общий язык с самыми тёмными личностями. Вдвоём они стоили десятка сыщиков.

– Полковник, – Чайо коротко кивнул, принимая его саквояж. – Добрались?

– Как видишь, – Мандрагон оглядел пустынную набережную. – Лошади?

– У гостиницы. Паром до Кампече завтра утром.

– Хорошо. Есть новости?

– Пока нет. Ждали вас.

Мандрагон кивнул. Правильно ждали. Без него они только путались бы под ногами и портили дело.

Они поселились в третьеразрядной гостинице у порта, где не спрашивали документов и брали деньги вперёд. Чайо и Лис заняли одну комнату на двоих, Мандрагон расположился в соседней, с окном, выходящим во внутренний дворик. Оттуда пахло жареным луком и навозом, но полковник не обращал внимания на такие мелочи.

Утром они погрузились на каботажный пароход «Санта– Роса», обшарпанное судёнышко, которое тащило на буксире баржу с каким– то товаром. Путь до Кампече занял двое суток и всё это время Мандрагон почти не спал, думал, прикидывал, выстраивал в голове возможные сценарии.

Из Кампече до Мериды добирались на лошадях, совершив утомительный двухдневный переход через бесконечные поля хенекена, мимо индейских деревень, где на них смотрели настороженно, с плохо скрытой ненавистью. Дожди начались, едва они выехали из города, и теперь лили, не переставая, превращая дороги в месиво грязи.

Мерида встретила их настоящим тропическим ливнем. Вода обрушивалась на город сплошной стеной, барабанила по крышам, заливала улицы так, что лошади шли по колено в воде. Мандрагон снял номер в гостинице «Дель Монте», приличном месте в центре, где останавливались торговцы средней руки и заезжие негоцианты. Чайо и Лис поселились рядом, под видом купцов, приехавших закупить партию сизаля.

Полковник не любил терять время. Уже на второй день Лис отправился на базар, в таверны, в те места, где язык развязывается сам собой, особенно после пары стаканов пульке. Чайо крутился у клуба плантаторов, присматривался к выходящим господам, запоминал лица, прислушивался к разговорам.

А полковник сидел в номере, курил тонкие сигары и ждал. Ждать он умел.

На пятый день Лис принёс первые новости.

– Есть один, – сказал он, понижая голос до шёпота. – Слуга в конюшне дона Альберто, дяди этого парня, как оказалось. Пьёт много, язык плохо держит.

– Где? – коротко спросил Мандрагон.

– Таверна «Три монеты», у рынка. Каждый вечер там, до закрытия.

Полковник кивнул и достал из ящика стола несколько серебряных монет.

– Пригласи его сюда. Скажи, что есть работа. Хорошая работа.

Лис исчез так же бесшумно, как появился.

Через два часа в дверь постучали условным стуком. Мандрагон открыл. Лис втолкнул в комнату невысокого, обтрёпанного мужичка с мутными глазами завзятого пьяницы и недельной щетиной на впалых щеках. От него разило пульке и потом, и ещё чем– то, кажется мокрой шерстью, как от шелудивого пса.

– Садись, – Мандрагон указал на стул. – Выпьешь?

Мужичок оживился, закивал. Полковник плеснул ему текилы из припасённой бутылки. Тот выпил залпом, занюхал рукавом и уставился на Мандрагона преданными, как у собаки, глазами.

– Ты работал на асьенде де ла Барра? – спросил полковник без предисловий.

Мужичок замялся, но Лис сзади положил тяжёлую руку ему на плечо, и язык сразу развязался.

– Нет, не работал, сеньор. О де ла Барра я слышал в хозяйском доме его дяди. Молодой идальго недавно приезжал и много разговаривал с дядей, прислуга слышала, а потом трепалась всем подряд, ну и у меня уши пока слышат. Я хоть и не лезу во все эти дела, я больше с лошадьми, и то не в доме у сеньора, а в его загородном поместье, но всё равно, интересно же!

– Рассказывай.

– А что рассказывать? Хозяин асьенды Чоколь молодой, строгий, но справедливый, как говорят. А потом…

– Что потом?

– Потом напали на него. Бандиты, говорят. А он отбился по пути и к дяде приехал. Хвастался потом, что самолично шестерых уговорил на тот свет уйти. И трофеи собрал: винтовки, да лошадей. – Мужичок говорил торопливо, захлёбываясь словами, и то и дело косился на Лиса, чья тяжёлая рука всё ещё лежала у него на плече.

– А охрана? – Мандрагон даже не повысил голоса, но в комнате сразу стало тише. – Сколько людей его сопровождало?

– Да немного. По его словам, с ним вообще один только слуга и ехал. – Мужичок нервно облизнул пересохшие губы. – Слугу того ранили в самом начале, так что он, выходит, один и отбивался.

Мандрагон медленно выпустил струю дыма к потолку, наблюдая, как сизый завиток тает в полумраке комнаты. Шестеро бандитов. Один слуга, раненый в первые минуты. И мальчишка, который не просто выжил, а убил всех. Интересно.

– А сам дон Эрнесто? – спросил полковник, не глядя на мужичка, словно вопрос был неважным, случайным. – Каков он?

Мужичок почесал затылок привычным жестом, почти деревенским. Под ногтями у него чернела грязь, и Мандрагон поморщился про себя, но вида не подал.

– Молодой. Горячий. Правда, после болезни сам не свой стал. Раньше, как говорят, весёлый был, с девушками шутил, а теперь… – мужичок понизил голос до заговорщицкого шёпота, – теперь как волк смотрит. И стреляет, говорят, отлично. Ещё в академии научили, в Мехико.

Мандрагон замер. Рука с сигарой остановилась на полпути к пепельнице.

– В академии? – переспросил он, и в голосе его впервые за весь разговор появилась заинтересованность. – Он учился в военной академии?

– Ну да, – мужичок закивал, радуясь, что сообщил что– то важное. – Потом заболел, пришлось уйти. А вообще хотел офицером стать, говорят.

В комнате повисла тишина. Только дождь барабанил по стёклам, ровно, монотонно, как похоронный барабан. Мандрагон медленно выпустил дым, глядя куда– то в сторону, сквозь мутное от воды окно, за которым угадывались смутные очертания мокрых крыш и пальм, гнущихся под ветром.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Ты поможешь нам. Если узнаешь что-нибудь про него, получишь ещё.

Полковник сделал паузу, давая словам осесть в сознании мужичка.

– А теперь слушай внимательно. Недавно на его асьенду напали двадцать бандитов. Он отбился, имея в четверть меньше людей. Мне нужно знать, каким образом. Как он это сделал. Кто ему помогал. Откуда пришла подмога. Может, у него там укрепления? Может, люди у него особые? Всё, что узнаешь, сообщишь мне. Понял?

Мужичок заколебался. В его мутных глазах мелькнуло что– то похожее на страх, но не перед Мандрагоном, а перед тем, что ему предлагали. Шпионить. Это пахло виселицей, если узнают.

Но Лис сзади снова надавил на плечо, сильнее, чем в прошлый раз, так, что кости жалобно хрустнули.

– Всё сделаю, сеньор! – выпалил мужичок, закивав с такой поспешностью, что чуть не свалился со стула. – Всё, что скажете! Я мигом, я аккуратно, никто не узнает!

– Ступай, – Мандрагон махнул рукой, давая знак Лису увести его. – И запомни: если проболтаешься, я узнаю. И тогда тебе станет очень больно перед тем, как ты умрёшь.

Мужичок исчез за дверью быстрее, чем можно было ожидать от пьяницы с такими мутными глазами. Когда дверь закрылась, полковник остался один.

Он поднялся с кресла, подошёл к окну и раздвинул мокрые занавески. За стеклом лило как из ведра. Такие ливни бывают на Юкатане только в сезон дождей, когда небо превращается в сплошную серую стену, а вода заливает всё вокруг, превращая улицы в реки.

Внизу, на узкой улочке старой Мериды, почти не было прохожих. Лишь несколько фигур жались к стенам под козырьками крыш, пытаясь укрыться от воды. У коновязи мокли две лошади, понурые, с обвисшими ушами, они тоскливо косили глазами на закрытую дверь таверны напротив.

Мандрагон смотрел на эту картину, но не видел её. Мысли его витали далеко, там, среди плантаций хенекена, где жил мальчишка, сумевший то, что не удавалось многим взрослым мужчинам. Военная академия. Всё равно недостаточно, чтобы хорошо воевать. Тактика, стрельба, командование. Этого хватит, чтобы не растеряться в бою и понять: бандиты, это не регулярная армия, у них нет дисциплины, их можно переиграть, если знать как. Значит, мальчишка всё же везучий. Мандрагон улыбнулся одними уголками губ. Получилось что-то, похожее на оскал. Интересный противник.

Он вернулся к столу, налил себе ещё текилы из початой бутылки. Золотистая жидкость плеснулась в стакан, и по комнате поплыл терпкий запах агавы. Полковник выпил не спеша, смакуя жжение в горле, и потянулся к саквояжу. Карта Юкатана легла на стол, расправилась под его жёсткими пальцами. Мерида, Вальядолид, Кампече… Вот здесь, на юго– востоке, недалеко от края территории, контролируемой майя, стояла отметка, сделанная карандашом ещё в Нью– Йорке. Асьенда де ла Барра.

День пути. Если выехать на рассвете, к вечеру можно оказаться на месте. Осмотреться, оценить укрепления, найти слабые места. А может, и не слабые. Кто знает, что этот мальчишка успел сделать после первого нападения? Мог нанять людей, укрепить стены, выставить посты.

Мандрагон провёл пальцем по карте, отмечая возможные пути подхода. К асьенде вела одна дорога, через равнину, мимо индейских деревень. В сухой сезон там можно проехать быстро, но сейчас, в ливни, дорога превратится в месиво грязи. Лошади увязнут по колено. Это плохо, за сутки они явно не успеют доехать.

Зато в такую погоду никто не ждёт гостей. Люди сидят по домам, охрана прячется под навесами, караульные смотрят в одну точку, мечтая только о том, чтобы скорее смениться и завалиться спать. Полковник усмехнулся. Плохая дорога – хорошее прикрытие. Кто поедет в такую гниль? Только тот, кому очень нужно.

Он откинулся на спинку стула и закурил новую сигару. Дым поплыл к потолку, смешиваясь с запахом текилы и сырости, сочащейся сквозь неплотно прикрытое окно. Где– то там, среди этих бесконечных полей хенекена, среди индейских деревень, жил мальчишка, который даже не подозревал, что за ним уже пришли.

Мандрагон не спешил. Спешка сейчас враг хорошей работы. Надо подождать, присмотреться, выбрать момент. Пусть мужичок узнает всё, что можно. Пусть Лис и Чайо пошарят по тавернам, послушают, что говорят люди. Пусть картина сложится полностью. А потом, когда он узнает о мальчишке всё: его привычки, слабости, распорядок дня, тогда он нанесёт удар. Так, как умеет только он. Чисто. Тихо. Без свидетелей.