Текст книги "На пути к власти 2 (СИ)"

Автор книги: Алексей Птица

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

– Отдыхайте, – выдохнул я, падая на землю. – До утра они не сунутся.

Педро молча протянул мне флягу с водой. Я сделал глоток, другой, третий, чувствуя, как возвращается дыхание.

– Сколько их, сеньор? – спросил он тихо.

– Шестерых положил точно. Может, больше, – я вытер губы тыльной стороной ладони. – Остальные теперь начнут думать, а не лезть. Вот, держи дробовик, он теперь бесполезен, но слишком дорогой, чтобы бросать его здесь. А теперь не трогайте меня, дайте поспать.

– Си, сеньор.

Я закрыл глаза и провалился в тяжёлый, без снов, сон. Впереди ждала последняя попытка вырваться, которую я сделаю всё равно. Не для того я здесь воскрес, чтобы так быстро отправиться обратно. Не дождётесь!

Глава 15
На измор

Рано утром мы двинулись дальше, стараясь оторваться от преследующих нас индейцев. На их месте я давно бы уже отстал от моего отряда, но для них это, видимо, оказался вопрос принципа. То ли мы слишком много их положили, то ли среди убитых оказался кто-то важный: шаман или вожак, но они шли за нами по пятам, как проклятые.

Передо мной стояла дилемма: правильное ли я принял решение, собираясь устроить засаду в одиночку? Своё решение я мог изменить в любую минуту, возглавить отряд и уходить как можно быстрее, при необходимости оставляя раненых на произвол судьбы. Я несколько раз, пока шёл, склонялся к этому. Разум подсказывал: так надо, так правильно, так выживает больше людей, но что-то глубоко внутри меня противилось этому решению.

Не привык я быть предателем. Просто не моё это.

Я уже убедился, что воюю намного лучше, чем местные солдаты и повстанцы. Для меня это пока не составляло особого труда, к тому же я обеспечил себя самым лучшим оружием, добившись высокой скорострельности, за счёт чего и выигрывал в перестрелках. Винчестер против старых однозарядок, это как артиллерия против луков.

Но во всём этом оставалось одно «но». Любая неожиданность могла кончиться для меня очень плохо. Поймать пулю, пусть даже случайную, очень легко, а последствия катастрофические. Ведь я только здесь, в этом мире, начал, понимаешь, по-настоящему жить. В общем, выбор оказался нелёгким.

Из-за раненых мы не могли двигаться быстро, а джунгли всё не кончались и не кончались. Казалось, этой зелёной стене нет конца. Мы шли уже четвёртый день, а просвета между деревьями всё не было видно. И в довершение всего случилось то, чего я боялся больше, чем индейских пуль.

Педро шёл первым, прокладывая путь среди зарослей, когда с ветки старого дерева на него свалилась ямкоголовая гадюка. Эта коричнево-серая гадина, длинная, толстая, с плоской треугольной головой, укусила его в плечо прежде, чем он успел дёрнуться. Педро закричал, отбросил змею мачете, но было поздно.

Я подбежал первым. На плече уже расплывалось красное пятно, быстро темнеющее по краям, яд начал действовать.

– Лежи! – рявкнул я, срывая с него рубаху. – Томас, ко мне! Быстро!

Томас, молодой индеец, подскочил мгновенно.

– Держи его! – приказал я, доставая нож. – Крепко держи, чтобы не дёргался.

Пока Томас фиксировал Педро, я сделал неглубокий крестообразный надрез над ранкой, ровно настолько, чтобы открыть путь крови. Из раны потекла тёмная, почти чёрная жидкость.

– Жми! – скомандовал я Томасу. – Выдавливай, как гнойник. Сильнее!

Мы надавили с двух сторон. Педро взвыл, дёрнулся, но Томас держал крепко. Тёмная кровь хлынула сильнее, унося с собой яд, я выдавливал снова и снова, пока из ранки не пошла алая, чистая кровь.

Потом перетянул руку выше раны, достал из сумки текилу, которую берёг для дезинфекции, и щедро полил рану. Педро снова взвыл, закусил губу, но смолчал.

– Потерпи, Педро.

Он закусил губу и замолчал, только слёзы текли по грязным щекам.

Я наложил повязку, оторвав рукав от своей собственной рубахи, чистой тряпки под рукой не оказалось. Потом оглядел остальных и понял, что больше надеяться мне не на кого. Вот теперь наш отряд пополнился очередным раненым. Превосходно.

Я выпрямился, отошёл на пару шагов и заорал. Орал я минут пять, давая выход злости и гневу. Кричал на весь лес, поминая всех матерей и всех богов, смешивая мексиканские и русские ругательства в немыслимый коктейль. Индейцы, если и были поблизости, наверное решили, что мы сошли с ума.

– Карамба, твою мать! Чёрт бы побрал эти джунгли, этих змей, этих индейцев и весь этот проклятый мир! – закончил я свой спич и перевёл дух.

Мои бойцы смотрели на меня с нескрываемым недоумением. Они не понимали ни слова из того, что я только что нёс, но, кажется, уловили общий смысл. Я оглядел бывших пеонов, а ныне моих бойцов. На ногах и без ранений осталось трое, без меня. Раненых, включая укушенного змеёй Педро, тоже четверо. Отличный расклад. Просто замечательный.

Все мои планы рухнули напрочь. Нет, защищать их, конечно, придётся, только вот засады, как таковой, уже не получится. Не успеют они уйти, всё равно возьмут в кольцо и перебьют всех. Придётся идти вместе со всеми, смотреть в оба и молиться богам, чтобы мы успели выйти к людям до того, как индейцы нас догонят.

– Ха, карамба! – выдохнул я, поправляя винчестер за спиной.

– Сеньор, – подал голос один из здоровых, тот самый Томас. – Что делать будем?

– Идти, – ответил я коротко. – Медленно, осторожно, но идти. Помогайте раненым. Если кто отстанет, мы его не бросим. Ясно?

– Ясно, сеньор.

Мы двинулись дальше. Раненые шли с трудом, опираясь, кто на винтовку, кто на плечи товарищей. Педро держался молодцом, видно, яд не успел распространиться, но рука висела плетью, и каждый шаг отдавался ему болью во всём теле.

Я шёл последним, прикрывая отход. Смотрел в спины своих людей и думал о том, что никогда ещё не чувствовал такой ответственности. В той, прошлой жизни, я отвечал только за себя. Здесь же – за этих семерых, что шли впереди, доверив мне свои жизни.

Где-то в глубине души шевельнулось странное чувство, не страх, не злость, а что-то вроде гордости. Мы ещё держимся, и пока я жив, они не погибнут.

– Вперёд, – скомандовал я. – Осталось не так много, к вечеру мы должны выйти в зону ответственности мексиканской армии. А там и до ближайшего поста рукой подать.

Люди кивнули, как мне показалось, обречённо, и пошли, стараясь двигаться как можно быстрее. А я шёл, напрягая все свои чувства, чтобы не проворонить пулю в спину, временами приостанавливаясь и прислушиваясь, чтобы через пару минут вновь нагнать своих людей.

Нас нагнали ближе к обеду. Я успел услышать или почувствовать, что за нами идут, пригнулся и одновременно отпрыгнул в сторону. Тут же прогремел выстрел, а за ним ещё один. Шедший впереди меня и так уже раненый в руку пеон получил пулю в бок и упал на землю, обливаясь кровью. Грянул второй выстрел, уже с другой стороны, и сразу же вслед за ним третий.

Мои люди, наученные как мной, так и горьким опытом, сразу же повалились на землю и скрылись в густой растительности, как и я. Мне пришлось стрелять чисто на звук. Завязалась перестрелка, в которой с нашей стороны участвовало четверо, а с их стороны человек шесть или семь.

Выстрел, выстрел, перемещение, снова выстрел, и вновь укрытие и перемещение. Этот танец со смертью исполнялся уже привычно, как проклятая работа, от которой нельзя отказаться.

Через полчаса, убив или ранив часть напавших на нас индейцев, мы смогли отогнать их. Перевязали раненого: пуля вошла в бок, но, кажется, не задела ничего жизненно важного, прошла по касательной, только мясо разворотила. Заткнули рану тряпьём, перетянули, как смогли, и дальше в путь.

Так продолжалось весь день. Мы двигались всё медленнее и медленнее, с каждым нападением получая новых раненых. Кто-то уже не мог идти самостоятельно, его тащили на плечах, меняясь каждые полчаса. К вечеру целыми и невредимыми остались только я и ещё один пеон по имени Ансельм, да Педро немного отошёл от яда и мог уже сражаться, хоть и морщился от каждого резкого движения.

Вечер застал нас обессилившими, но несломленными. По крайней мере, я стал только злее, хоть и вымотался до предела. Злость придавала сил, заставляла двигаться дальше, когда тело требовало только одного: упасть и не вставать.

Плохо было то, что у нас кончалась вода и еда. Все наши продуктовые запасы в основном остались с лошадьми, а где находятся сейчас наши лошади, не знал никто из нас. Где-то в этой бесконечной сельве, может, уже у индейцев, или ещё бродят неприкаянные, а может, их давно уже прибрали к рукам местные жители.

Злой, уставший, голодный, я смотрел на джунгли, верещавшие голосами ночных животных, и проклинал сейчас не индейцев, а трусливых мексиканцев. Они сто процентов слышали перестрелку в недалёких от них джунглях, но предпочитали сидеть за укреплениями и не соваться в лес. Для них эти холмы и деревья были чужой территорией, от которой лучше держаться подальше.

– Ну, сволочи, – прошептал я в темноту. – Я вам покажу, дайте только мне уцелеть в этой заварушке.

Кинув бесполезный без патронов дробовик, который я таскал с собой уже чисто из упрямства и жадности, я пересчитал свои патроны. К винчестеру осталось двадцать штук. Негусто. К револьверу имелось немного больше – двадцать восемь.

У моих людей, из тех, кто ещё мог держать в руках винтовку, оставалось едва ли по десятку на ствол. Я оглядел своё воинство и скривился. Все раненые, двое бедолаг дважды. Идти уже почти не могут, двигаются только благодаря мне и моим понуканиям. Так бы давно уже сели и сидели там, где их застала усталость.

Пришлось мне самому разжигать огонь и готовить еду, чтобы накормить остальных. Педро помогал, хоть и кривился от боли, и Ансельм, единственный, кроме меня, у кого не оказалось ни царапины.

Костерок развели небольшой, чтобы не привлекать внимания, но достаточный, чтобы вскипятить воду в котелке и бросить туда последние остатки маиса, что нашлись в вещмешках. Ели молча, жадно, обжигаясь горячим варевом, не чувствуя вкуса.

– Сеньор, – тихо позвал Педро, когда все поели и начали устраиваться на ночлег. – Что завтра делать будем? Если они снова нападут, мы не отобьёмся.

Я посмотрел на него долгим взглядом. В свете угасающего костра его лицо казалось сплошной безнадёгой.

– Отобьёмся, – ответил я твёрдо. – У нас нет другого выхода. Мы выйдем к селению, где стоит одна из частей мексиканской армии. Там наши шансы увеличатся.

– А если не выйдем?

– Значит, станем драться до последнего, – я помолчал, – но мы выйдем. Я обещаю.

Педро кивнул и отошёл к своим. А я остался сидеть у костра, глядя на спящих людей и слушая ночную сельву, где там, в темноте, затаилась смерть. Но пока мы живы, у неё нет над нами власти.

Утро едва забрезжило сквозь густую листву сельвы, когда я с трудом поднялся на ноги из неудобной позы, в которой пролежал полночи, балансируя между сном и явью. Тело затекло, каждый мускул ныл от усталости, но я заставил себя двигаться. Отдал приказ подниматься и идти вперёд.

Ночью нас стало на одного меньше.

Боец лежал лицом в листву, и я сначала подумал, что у раненого не выдержало сердце, слишком много крови он потерял за эти дни. Но когда Педро перевернул тело, то сразу отшатнулся и перекрестился.

– Сеньор, гляньте-ка, – позвал он глухо.

Я подошёл. Левая рука мёртвого распухла до неузнаваемости, почернела, кожа на ней вздулась пузырями. На плече, чуть выше рваной раны от пули, виднелись две маленькие точки, похожие на следы от укуса.

– Науяка, – сказал Педро. – Самая опасная змея в наших краях. Ночью приползла на запах крови. Он, видно, во сне дёрнулся или застонал, она и ударила.

Я молча кивнул. Ещё одна смерть. Хотя чем я мог помочь? Мы даже не слышали. Пришлось наскоро хоронить тело, без слов, без молитв, просто присыпали листвой и камнями, чтобы зверьё не добралось. Итого нас осталось шесть, и я седьмой.

Я отдал приказ, и мы пошли дальше, но я немного отстал. Привычка, выработанная за эти дни, заставила меня задержаться, прислушаться, вглядеться в зелёную стену за спиной. И не зря. Один из преследователей, слишком нетерпеливый или слишком самоуверенный, высунулся из зарослей раньше времени. Я вскинул винчестер, поймал его в прицел и плавно нажал на спуск.

Выстрел громыхнул, разрывая утреннюю тишину. Индеец дёрнулся и исчез в листве. Я не стал ждать, не стал проверять, попал я или нет. Просто развернулся и побежал догонять своих. Больше в тот день нас не преследовали, то ли меткий выстрел остудил их пыл, то ли они решили, что овчинка выделки не стоит.

К вечеру мы вышли к первому мексиканскому военному посту.

Небольшое укрепление располагалось на расчищенной возвышенности: несколько глинобитных строений с черепичными крышами, окружённых невысокой каменной стеной, сложенной из местного известняка. У входа маячили двое часовых в мундирах федеральной армии, при винтовках и с патронташами через плечо. Над крышей казармы лениво трепыхался мексиканский флаг.

Часовые заметили нас издалека, вскинули винтовки, и один из них скрылся внутри. Через минуту навстречу вышли трое: молодой лейтенант в отутюженном мундире и двое солдат.

– Стой! Кто такие? – окликнул лейтенант, положив руку на кобуру.

– Отряд дона Эрнесто де ла Барра, – ответил я, едва ворочая языком от усталости. – Возвращаемся с задания из сельвы. Есть раненые.

Лейтенант окинул нас взглядом, оборванных, грязных, окровавленных, с почерневшими от пороха лицами и запавшими глазами. Увидел раненых, что едва держались на ногах, опираясь на винтовки и друг на друга, и поверил сразу.

– Проходите, – кивнул он солдатам. – Фельдшера сейчас позову.

Мы вошли в укрепление. Люди мои опустились прямо на землю во внутреннем дворике, не в силах больше стоять. Кто-то заснул мгновенно, кто-то просто сидел, глядя в одну точку. Я держался на ногах только потому, что не позволял себе упасть.

Дальнейшие события представляли собой череду разговоров и рассказов, оказания помощи раненым, сопровождения их в Вальядолид и прибытия в него. В укреплении нам дали воды, немного еды, выделили помещение для ночлега. Утром выделили повозку для тех, кто совсем не мог идти, и мы двинулись дальше.

Через два дня мы добрались до Вальядолида.

Город встретил нас привычным шумом, суетой, запахами пыли и жареного мяса. Но для меня сейчас всё это казалось почти родным после проклятой сельвы, где каждый куст таил смерть. И тут случилось то, чего я никак не ожидал.

Посреди площади, у коновязи перед гостиницей, стояли наши лошади, те самые, которых мы оставили с Себастьяном и Хенком. А рядом с ними, живой и невредимый, сидел на скамейке и дул какой-то напиток Себастьян Чак.

Я замер, не веря своим глазам. Потом двинулся к нему. Чак заметил меня, вскочил, и на лице его расплылась та самая хитрая улыбка, которую я так хорошо знал.

– Сеньор! Живой! А мы уж думали…

Я остановился в двух шагах и посмотрел на него в упор.

– Заткнись, – сказал я негромко, но так, что улыбка сползла с его лица мгновенно. – Сейчас ты будешь говорить, только то, что я спрошу. Без твоих дурацких шуточек. Ясно?

Чак сглотнул, закивал.

– Где лошади?

– Здесь, сеньор, – он кивнул на коновязь. – Большая часть. Не все, конечно, но…

– Где Диего Гомес?

– Не знаю, сеньор. Честно. Не видел его с того самого времени, когда вы ушли. Может, сбежал, может, индейцы поймали. Я не знаю.

Я сделал шаг ближе. Чак попятился.

– Ты хочешь сказать, что вы с Хенком вдвоём отбились от индейцев, сохранили лошадей и привели их сюда, а Диего со своими людьми просто исчез?

– Так и было, сеньор, – Чак говорил быстро, сбивчиво. – На нас напали ночью, человек десять – пятнадцать. Мы отбивались, как могли. Хенк вон двоих завалил, я одного. Лошади испугались, начали рваться, часть убежала. А мы с Хенком вскочили на своих лошадок и погнали остальных перед собой. Лошади стадные, за своими побежали, так и вышли.

Я смотрел на него, и внутри клокотала злость. На Гомеса, на индейцев, на эту проклятую сельву, на всё сразу. Но Чак стоял передо мной живой и, кажется, действительно не врал.

– А люди Гомеса? Те, что остались с вами?

– Один погиб почти сразу, – Чак опустил глаза. – Я не успел ничего сделать. Двое других, они, мм… разбежались. Может, тоже выбрались, может, нет.

Я молчал, сверля его взглядом. Потом перевёл глаза на Хенка, тот сидел на скамье, не поднимая головы, и молчал.

– Ладно, – сказал я наконец. – Допустим, я тебе верю. Но если узнаю, что ты врёшь…

– Не вру, сеньор! – Чак прижал руку к груди. – Клянусь Хесусом Кристо, не вру!

– Христа не упоминай всуе, – я отвернулся. – Отдыхайте пока. Мне ещё с полковником разговаривать.

Я направился в сторону штаба. На душе было муторно. Себастьян жив и это хорошо. Лошади нашлись, что тоже хорошо. Я бы даже сказал, что просто отлично! Мой, серый в яблоках конь, к которому я уже привык, снова со мной, к тому же какая экономия денег… А Гомес… Гомес предал.

Сбежал в бою, бросил людей, нарушил всё, что только можно. Индейцы, если их поймают или если кто-то из них выживет, это подтвердят. Все трупы остались в сельве, и по ним можно будет узнать, что произошло на самом деле, если их найдут, конечно, но главное, это моё слово и слово моих людей.

Теперь Гомес – никто. Ни для дона Бейтса, ни для меня, ни для кого. Пусть бегает, пусть прячется. Рано или поздно он объявится, и тогда наш разговор окажется коротким, если его, конечно, не поймали индейцы. Пусть поймают, как раз и ответит за свою трусость.

Глава 16
Фрэнк Лесли, журналист

Мистер Эванс нервно ходил по кабинету, непрерывно бормоча себе под нос нескончаемые ругательства. Последние известия, дошедшие до него из Мексики, совсем не радовали, а приводили в бешенство. Впрочем, не все, а только одно, но зато какое!

Полковник Мандрагон исчез.

Эванс очень сильно сомневался, что тот сбежал, не выполнив задание или чтобы прихватить его деньги. Серьёзные люди так не поступают, это вопрос чести, причём чести не обывательской, а профессиональной. Негласный кодекс наёмного убийцы, который нарушать никак нельзя. Никто его и не нарушал никогда, а если такие примеры и случались, то заканчивались довольно плачевно, как для нарушителей, так для их заказчиков.

Значит, дело здесь совсем в другом.

Скорее всего, полковника Рафаэля Мандрагона уже нет на этом свете. Об этом говорили и неясные слухи, и зафиксированное неудачное нападение на владельца асьенды Чоколь. Погибли также все его люди, все до одного! Эванс наводил справки, платил информаторам, и картина складывалась безрадостная.

Кроме того, полковник брал авансом сумму в пять раз меньшую основного гонорара. Пропадать ему не имело никакого смысла: он терял всё, не приобретая взамен ничего. Глупо, а глупцом полковник никогда не являлся. Эванс знал это точно, он наводил справки, прежде чем нанять Мандрагона.

Получается, что молодой щенок смог отправить на тот свет профессионального наёмника. И сделал это самым простым и эффективным способом, он объявил охоту на охотника. Эванс остановился у окна, глядя на серые здания Нью-Йорка, но не видя их. Мысли крутились вокруг одного: устранение хозяина асьенды оказалось неожиданно очень сложным делом. Две попытки и два провала. Профессиональные убийцы мертвы. Мальчишка жив, здоров и, судя по всему, только злее стал.

Банкир глубоко задумался: стоит ли продолжать попытки устранить молодого Эрнесто де ла Барра или пустить всё на самотёк? Тем более, что тот уже успел уехать на Кастовую войну. Возможно, проблема решится сама собой. Дон просто погибнет там, оставив Эвансу возможность оттяпать все земли асьенды и приступить к покупке земель соседей.

Но Эванс не привык отступать, это не в его характере. Он всегда добивался своего, перешагивая через трупы, через судьбы, через любые преграды. Эта земля нужна ему позарез, и не просто как кусок территории, а как ключ ко всему региону. Без неё его план рассыпался.

Он резко развернулся и подошёл к столу, на котором лежала карта Юкатана, исчёрканная пометками. Красным был обведён участок асьенды Чоколь. Синим – соседние земли, которые он уже прибрал к рукам или вёл переговоры. Зелёным – территории индейцев, где шла война.

– Третья попытка, – произнёс он вслух, словно пробуя слова на вкус, – чтобы уж наверняка.

План созревал прямо на ходу, выстраиваясь в голове чёткими, выверенными ходами. Нужно отправить своего человека в район боевых действий. Не убийцу, нет, после Мандрагона с этим покончено. Агитатора. Провокатора. Того, кто сможет найти нуждающегося в деньгах вояку из числа бедных мексиканцев, наговорить ему с три короба про святую месть или оскорблённую невинность любимой девушки, и натравить на молодого де ла Барра.

Нет ничего проще, чем устранить человека во время боевых действий, списав это на происки конкурентов или вездесущих индейцев. Это окажется проще, чем заново нанимать наёмных убийц. Те, узнав, что провалились две предыдущие попытки, крайне неохотно согласятся идти на дело, особенно когда выяснят, что никто из прошлых наёмников не выжил.

А вот найти отчаявшегося солдата, которому нечего терять, проще простого. Война всегда рождает подобных людей. Озлобленных, голодных, готовых на всё ради горстки серебра или просто ради того, чтобы сорвать на ком-то зло, кто якобы виноват во всех их бедах.

Эванс усмехнулся своим мыслям. Идея показалась хороша ещё и тем, что он оставался в стороне. Никаких прямых связей, никаких улик. Просто случайный человек, случайно встреченный, случайно уговорённый.

– Журналист, – вдруг осенило его, – или газетчик из какой-нибудь дешёвой газетёнки.

Такие вечно ошиваются где-то рядом с войной, готовые на всё ради скудного заработка. Пишут проплаченные статьи, передают записки, выполняют мелкие поручения. А здесь даже убивать не надо, просто найти, уговорить, оплатить услуги и проследить, чтобы нужный человек оказался в нужном месте в нужное время.

Решено. Так он и сделает.

Эванс подошёл к столу, нажал кнопку звонка. Дверь бесшумно отворилась, и на пороге появился секретарь, сухой, подтянутый мужчина средних лет в безупречном костюме, с лицом, не выражающим никаких эмоций. Таких специально подбирают, чтобы умели слушать, запоминать и молчать.

– Сэмюэль, – обратился к нему Эванс, не поворачиваясь от окна. – Мне нужен человек. Журналист, репортёр, лучше всего из тех, кто работает на грани фола. Знаете таких?

Секретарь чуть заметно кивнул.

– Да, сэр. Есть несколько кандидатур. В основном сотрудничают с бульварными листками, но умеют держать язык за зубами за хорошую плату.

– Вот и отлично! – Эванс наконец обернулся. В глазах его горел холодный, расчётливый огонь. – Найдите самого подходящего. Оплатите ему дорогу в Мексику, на Юкатан, в район боевых действий. Пусть найдёт там какого-нибудь обиженного жизнью вояку и внушит ему, что во всех его бедах виноват некий дон Эрнесто де ла Барра. Что этот дон надругался над его сестрой, убил брата, сжёг дом, придумайте что-нибудь душещипательное. И подведите этого вояку к мысли, что справедливость можно восстановить только одним способом.

Секретарь слушал, не перебивая, только глаза его чуть сузились, профессиональная реакция на информацию, которую лучше забыть сразу после выполнения задания.

– Сколько мы готовы заплатить? – уточнил он.

– Журналисту столько, сколько запросит, но в разумных пределах. Вояке, гм, пусть будет двести песо. Половину сразу, половину после дела. Если сделает быстро, то ещё полста в качестве премии.

Эванс помолчал, потом добавил.

– И проследите, чтобы журналист не знал лишнего. Пусть думает, что работает на богатого мексиканца, обиженного на де ла Барра. Я не хочу, чтобы моё имя всплыло.

– Разумеется, сэр, – секретарь сделал пометку в блокноте. – Когда приступать?

– Немедленно! И чем быстрее, тем лучше. Хотя нет, постой, я приму его лично, только он не должен в точности знать кто я. Пусть догадывается, а не знает.

– Я понял, сделаю, но он всё равно догадается, пусть и не сразу.

– Пусть так, это уже не столь важно.

– Сделаю, босс.

Секретарь бесшумно исчез за дверью. Эванс снова повернулся к окну. За стёклами мерцали огни вечернего Нью-Йорка, миллионы огней, миллионы жизней, миллионы долларов. Где-то там, в этой суете, уже нашёлся нужный человек, или найдётся. Эванс верил в деньги. Деньги решали всё. Они уже решили столько проблем, что эта, третья по счёту, казалась ему просто досадной заминкой.

– Ну что ж, дон Эрнесто, – прошептал он, глядя на своё отражение в тёмном стекле. – Посмотрим, как долго вы сможете убегать от судьбы.

За его спиной на столе лежала карта Юкатана. Там, в зелёной зоне боевых действий, маленькая фигурка молодого идальго продолжала своё дело. Но очень скоро у него появится новый враг, тот, о ком он даже не подозревает…

Через три дня Сэмюэль доложил о результате.

В кабинет вошёл человек, от которого за версту разило дешёвым виски и табаком. Одет он был в потрёпанный клетчатый пиджак, рубашку со следами давно засохшего кофе и брюки, требовавшие хорошего утюга. Но глаза у него были живые, цепкие, скользящие по предметам с той особенной быстротой, какая бывает у людей, привыкших всё замечать и запоминать.

– Мистер Фрэнк Лесли, – представил его Сэмюэль. – Репортёр. Работал на несколько газет, включая «New York Herald» и «The Sun».

– «Работал»? – переспросил Эванс, приподнимая бровь.

– В данный момент между работами, сэр, – ничуть не смутившись, ответил Лесли. – Но это даже к лучшему. Свободный художник всегда более сговорчив, чем тот, кто привязан к редакции окладами и обязательствами.

Голос у него оказался неожиданно приятным, с лёгкой хрипотцой, а в манере говорить чувствовалась та самоуверенность, которая позволяла ему проникать туда, куда других не пускали.

– Садитесь, мистер Лесли, – Эванс указал на стул перед столом. – Вы знаете, зачем вас пригласили?

– Понятия не имею, сэр, – Лесли развалился в кресле с таким видом, будто сидел в собственной гостиной. – Мой друг Сэмми сказал только, что есть работа для человека с гибкой совестью и острым пером. Я решил, что это про меня.

Эванс усмехнулся. Наглость этого типа начинала ему нравиться.

– Вы когда-нибудь бывали в Мексике, мистер Лесли?

– Ни разу, но читал репортажи коллег. Дикая страна, насколько я понимаю. Индейцы, кактусы, текила и вечные внутрисемейные разборки. – Лесли достал из кармана помятую сигару, но, поймав взгляд Эванса, убрал обратно. – Простите, привычка. Так что там насчёт Мексики?

– Вас ждёт командировка, мистер Лесли. На Юкатан. В самый разгар тамошней войны с индейцами, которую местные называют Кастовой войной. Слышали о такой?

– Краем уха. Индейцы майя против белых плантаторов. Длится уже лет тридцать, кажется.

– Почти сорок, – поправил Эванс, – и конца этому не видно. Но дело не в войне. Мне нужно, чтобы вы нашли там одного человека.

Лесли подался вперёд. Глаза его заблестели, профессиональный интерес взял верх над напускной небрежностью.

– Кого?

– Молодого мексиканского идальго по имени Эрнесто де ла Барра. Владелец асьенды Чоколь, недавно уехал воевать в составе отряда асьендадос. Сейчас он где-то в джунглях, воюет с индейцами, – Эванс говорил спокойно, но каждое слово падало в тишину кабинета, как камень в воду. – Вам нужно добраться до района боевых действий, найти этого человека и.… поспособствовать тому, чтобы он оттуда не вернулся.

Лесли присвистнул сквозь зубы.

– Убийство, мистер Эванс? Это не совсем моя стезя. Я журналист, а не наёмный убийца.

– Я и не прошу вас убивать, – отрезал Эванс. – Для этого есть другие люди. Ваша задача проще. Вы должны найти подходящего человека из числа мексиканских военных или ополченцев, такого, кому нечего терять, кто нуждается в деньгах или горит жаждой мести. И уговорить его сделать это дело.

Лесли задумался, постукивая пальцами по подлокотнику кресла.

– И какова моя легенда? Просто журналист, который случайно оказался в зоне боевых действий?

– Именно. Пишете репортажи о героической войне с индейцами. Берёте интервью у солдат, офицеров, местных жителей. Ищете интересные истории. А заодно присматриваетесь, прислушиваетесь, находите нужного человека.

– А если меня поймают? Если кто-то заподозрит?

– Тогда вы просто журналист, который слишком много болтал. Никаких имён, никаких улик. Деньги получите здесь, до отъезда. Половину сейчас, половину после выполнения задания, – Эванс выдвинул ящик стола и достал пухлый конверт. – Здесь тысяча долларов. Пятьсот аванс, пятьсот – когда доложите, что дело сделано.

Лесли смотрел на конверт, и в глазах его боролись жадность и страх. Профессия журналиста в Америке 1880-х годов являлась делом неблагодарным и часто голодным. Разоблачительные статьи, скандальные репортажи, охота за сенсациями, всё это приносило гроши, а конкуренция была просто чудовищной. Тысяча долларов для такого типа, как Лесли, казалась целым состоянием.

– А если объект окажется слишком хорошо охраняем? – спросил он наконец, – или, если мой подопечный струсит в последний момент?

– Значит, вы останетесь без второй половины. И без моего расположения, – Эванс говорил холодно, давая понять, что шутки кончились. – Но я верю, что человек с вашим опытом и вашими… связями… справится. Вам ведь приходилось работать в трущобах, общаться с отбросами общества, выуживать информацию у тех, кто сам готов продать мать за пару монет. Это не сложнее.

Лесли помолчал, потом решительно протянул руку и взял конверт.

– Я согласен, мистер Эванс. Когда отправляться?

– Послезавтра. Пароход до Веракруса, оттуда через Кампече в Прогресо, а затем в Мериду. В Мериде свяжетесь с моим человеком, адвокатом по имени Педро Ганадо. Он введёт вас в курс местных дел и, если повезёт, даст информацию о том, где сейчас находится де ла Барра.

– Педро Ганадо, – повторил Лесли, запоминая имя. – Что ещё?

– Деньги тратьте разумно. Не светитесь. И помните: если вас поймают, я ничего о вас не знаю. Мы никогда не встречались. Сэмюэль вас не находил. Вы сами придумали эту поездку, сами нашли адвоката, сами ввязались в эту историю. Ясно?

– Я буду нем, как утопленник, мистер Эванс.

– Тогда ступайте. Сэмюэль выдаст вам документы и билеты. И.… удачи, мистер Лесли. Она вам понадобится.

Через два дня Фрэнк Лесли стоял на палубе парохода, отплывавшего из нью-йоркской гавани в сторону тёплых морей. В кармане его лежал конверт с деньгами, в голове роились планы, а в душе боролись азарт и страх. Он впервые отправлялся в такое опасное путешествие, но выбора нет: либо рискнуть и сорвать куш, либо прозябать в редакционных подвалах, переписывая чужие заметки.

Где-то там, за горизонтом, его ждал Юкатан. Жёлтые стены Мериды, зелёные джунгли, пороховой дым и человек по имени Эрнесто де ла Барра, который даже не подозревал, что охота на него продолжается.

Путешествие до Веракруса оказалось долгим и тоскливым. Пароход «Монтесума», старое корыто, видавшее виды ещё во времена французской интервенции, тащился вдоль побережья едва ли не быстрее, чем Лесли ходил пешком по нью-йоркским трущобам. Каюта третьего класса пропахла потом, табаком и прелой соломой, которой были набиты матрасы. Но журналист не жаловался, он вообще не привык жаловаться на неудобства, если за это платили.