Текст книги "На пути к власти 2 (СИ)"

Автор книги: Алексей Птица

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Веракрус встретил его духотой и невыносимой вонью гниющей рыбы. Лесли, привыкший к запахам нью-йоркских доков, и то поморщился. Пересев на поезд до Кампече, он трясся в вагоне третьего класса ещё двое суток, наблюдая за сменяющими друг друга пейзажами: кактусы, горы, пыльные деревушки, снова кактусы. В Кампече пришлось задержаться на день, чтобы дождаться поезда до Прогресо, портового городка на севере Юкатана.

Наконец, после двух недель пути, Лесли добрался до Мериды.

Город оказался именно таким, как описывали его в газетах: белые стены, красные черепичные крыши, узкие улочки, по которым сновали индейцы в сомбреро и сеньоры в светлых костюмах. Зной стоял невыносимый, и Лесли, обливавшийся потом в своём клетчатом пиджаке, проклял тот час, когда согласился на эту авантюру.

Адвоката Ганадо он нашёл без труда, тот обитал в конторе на центральной площади и, получив условленный пароль, выложил всю информацию. Дон Эрнесто де ла Барра ушёл воевать в составе отряда асьендадос, базировался где-то в районе Вальядолида и, по слухам, уже успел отличиться в нескольких стычках с индейцами, или нет, информация оказалась противоречивой. Лесли заплатил проводнику из местных и отправился в Вальядолид.

Вальядолид оказался городком намного меньше Мериды, но военных здесь было пруд пруди. Солдаты в мундирах и без, ополченцы, индейцы-союзники, какие-то подозрительные личности с винтовками наперевес, всё это кишело, шумело, ругалось и пило текилу в многочисленных тавернах.

Лесли поселился в гостинице «Эль Камино Реаль» – единственном приличном месте во всём городе. Комната оказалась маленькой, с узкой койкой, тазиком для умывания и видом на пыльную площадь, но это лучше, чем ночевать под открытым небом.

Первые два дня он просто ходил по городу, присматривался, прислушивался, записывал в блокнот какие-то заметки, чисто для отвода глаз. Он действительно взял с собой блокнот и карандаш, как настоящий репортёр, и не только это, мало ли кто заинтересуется его личностью, да и фотоаппарат у него тоже имелся.

На третий день Лесли сидел в таверне «Ла Эспера́нса» – «Надежда», как перевёл ему слово хозяин-метис. Место дрянное, прокуренное, пропахшее дешёвым ромом и жареной фасолью. Но здесь собирались те, кого Лесли и искал: солдаты, вернувшиеся с передовой, раненые, опустившиеся офицеры, потерявшие свои части. Он заказал текилы и прислушался.

За соседним столиком сидели трое в мексиканской военной форме, но такой грязной и рваной, что Лесли засомневался, федералы это или ополченцы. Двое пили молча, уставившись в стол, третий, коренастый метис с чёрными, как смоль, волосами и глубоким шрамом через левую бровь, говорил, размахивая руками.

– … и что я теперь? Сержант без взвода! – жаловался он собутыльникам. – Приказали держать холм, а сами ушли. Индейцы секты говорящего Креста обложили нас со всех сторон, я еле ноги унёс. Теперь говорят, что я дезертир. Какое, к чёрту, дезертир? Я приказ выполнял!

– Тебе бы к полковнику сходить, объяснить, – вяло посоветовал один из слушателей.

– Ходил! – сплюнул метис. – Он меня чуть под трибунал не отправил. Хорошо, майор заступился, знакомый моего покойного отца. Но взвод мне уже не вернут. Разжаловали в рядовые, отправили в обоз. В обоз! Я, лучший сержант во всём полку, стану мешки с маисом сторожить!

Лесли навострил уши. Ага, кажется наш клиент… Он подозвал хозяина, расплатился и, сделав вид, что просто проходил мимо, остановился у столика метиса.

– Прошу прощения, сеньор, – сказал он на ломаном испанском, который специально репетировал в пути. – Я американец, журналист. Пишу о войне. Услышал ваш разговор и подумал, что вы могли бы рассказать интересную историю. За плату, разумеется.

Метис поднял на него мутные глаза. В них плескалась злость, обида и надежда.

– Плату? Какую плату?

– Ну, скажем, пятьдесят сентавос за час разговора, и текила за мой счёт.

Собутыльники метиса переглянулись, и один из них толкнул того локтем.

– Соглашайся, Пабло. Пятьдесят сентавос – хорошие деньги.

Пабло, так звали метиса, помялся, но кивнул. Лесли заказал ещё бутылку текилы и присел за их столик. За час разговора Лесли узнал о Пабло всё. Звали его Пабло Эррера, родом из бедной семьи где-то под Кампече. В армии с двадцати лет, дослужился до сержанта, воевал с индейцами, имел две нашивки за ранения. После разгрома его взвода оказался крайним, командиры спихнули на него вину, чтобы самим не отвечать. Разжалован, оскорблён, озлоблен.

Денег нет, семьи нет, будущего нет. В обозе он долго не протянет, либо сопьётся, либо подстрелят свои же, за дерзость.

– А ведь я умею воевать, сеньор американо, – говорил Пабло, хмелея от текилы. – Я этих индейцев как облупленных знаю. Они меня не возьмут. А тут, сиди в обозе, как баба.

Лесли слушал, кивал, сочувственно качал головой. А сам прикидывал, как лучше подойти к главному.

– Скажите, сеньор Эррера, – спросил он, наконец, понизив голос. – А если бы вам предложили работу? Хорошую работу, за большие деньги?

Пабло насторожился. Пьяное выражение сползло с его лица, сменившись настороженностью.

– Какую работу?

– Есть один человек. Мексиканец. Тоже воюет здесь, где-то в джунглях. Молодой идальго, командует отрядом, та ещё сволочь и предатель, сколько из-за него солдат погибло! Он плантатор, его пеоны стонут от работы на него, принося ему баснословные барыши. А на войну он пошёл специально, чтобы прикупить себе ещё земли и отнять её у несчастных индейцев, которых он сгонит с их земель. Мерзкий тип!

Тут Лесли счёл нужным понизить голос и, подпустив в него ярость и возмущение, продолжил.

– Меня, уважаемый сеньор, просили старейшины селений, что находятся на его землях, чтобы я посодействовал тому, чтобы он… чтобы он не вернулся с войны. Я записывал индейский фольклор и самолично видел, как нуждаются люди его асьенды Чоколь. Дети голодные, просят милостыню, женщины ради куска хлеба отдаются первому встречному, и прежде всего самому владельцу асьенды, если он только обратит на них свой взгляд. Мужчины бесправны и не могут защитить свои семьи. Там просто тихий ужас, что творится!

Пабло долго молчал, глядя в свою кружку. Потом поднял глаза на Лесли.

– Вы хотите, чтобы я убил человека?

– Я хочу, чтобы вы отомстили тому, кто разрушил вашу жизнь, – поправил Лесли, пуская в ход всё своё красноречие. – Этот дон Эрнесто де ла Барра – ваш враг. Вы ещё этого не знаете, но это так. Он связан с теми, кто подставил вас, кто разжаловал вас, кто отправил в обоз. Если он вернётся с войны, он будет героем. А вы так и останетесь никем.

Пьяный Пабло слушал, и в глазах его загорался нехороший огонь.

– Откуда вы знаете?

– Знаю, – жёстко сказал Лесли, – и я готов заплатить вам двести песо. Сто сейчас, сто после того, как дело будет сделано, и если вы сможете устранить его в течение пары недель и представить доказательства, то вам достанется ещё премия в пятьдесят песо!

Двести пятьдесят песо! Для сержанта, получающего гроши, это казалось целым состоянием. Пабло сглотнул.

– А если поймают?

– Не поймают. Вы же солдат, вы знаете джунгли! Спишете на индейцев. Их там много, никто не разберёт, чья пуля.

Пабло молчал. Лесли не торопил, он знал, что такие решения не принимаются с бухты-барахты. Прошло пять минут, десять. Наконец, метис поднял голову.

– Где этот де ла Барра?

– Этого я не знаю. Но вы можете узнать. Вы свой среди военных. Спросите, разузнайте, где его отряд, где он базируется, куда ходит. Как узнаете, скажете мне, я дам вам пятьдесят песо задатка. А когда вернётесь с его… с доказательством, то получите всё остальное.

– С доказательством? – переспросил Пабло.

– Что-нибудь, чтобы подтвердить, что дело сделано. Личные вещи, оружие, документы, что-то, принадлежащее ему.

Пабло задумался. Потом медленно кивнул.

– Хорошо, сеньор. Я попробую.

Лесли протянул руку. Метис пожал её, ладонь у него оказалась твёрдая и мозолистая, рука человека, привыкшего держать оружие.

– Через три дня встретимся здесь же, – сказал Лесли, поднимаясь. – И помните: никому ни слова. Если кто узнает, то вы труп, и я вас не знаю.

Пабло кивнул и уткнулся в кружку. Лесли вышел из таверны на пыльную улицу Вальядолида. Солнце палило нещадно, но на душе у него было почти спокойно. Дело сдвинулось с мёртвой точки. Оставалось только ждать.

Глава 17
Отец Антонио

Отец Антонио отложил только что прочитанное письмо и тяжело вздохнул. Лист плотной бумаги, исписанный мелким, торопливым почерком, ещё хранил тепло пальцев, но вести, которые он принёс, не грели душу, они жгли.

Настоятель поднялся из-за стола, одёрнул сутану и вышел из кельи. Коридор монастыря Сан-Франциско тонул в полумраке, только редкие масляные лампы бросали дрожащий свет на каменные стены, сложенные из местного известняка ещё в семнадцатом веке. Эти стены помнили конкистадоров, помнили расцвет колонии и годы войны за независимость, помнили французскую интервенцию и приход республики. Теперь им предстояло помнить новую эпоху, эпоху Порфирио Диаса, которую многие уже окрестили «порфириато».

Падре отдал несколько распоряжений коротко, вполголоса, но с той властностью, которая не терпит возражений. Подчинённые ему монахи бросились исполнять приказы со всех ног, рясы мелькали в темноте, сандалии стучали по каменным плитам, эхо разносилось под сводами галерей.

Вскоре к нему в гости приехал Эусебио Эскаланте Бейтс. Сухой старик с лицом, изрезанным морщинами, словно старая карта, и цепкими глазами, которые, казалось, видели всё насквозь. Чуть позже подкатил экипаж дона Альберто де Вальдеромаро, грузного, но ещё крепкого мужчины, чьи пышные усы и привычка командовать выдавали в нём человека, привыкшего к власти и умеющего ею пользоваться.

Падре Антонио встречался с каждым по отдельности. Вёл разговоры о разном, о погоде, о затянувшихся дождях, о ценах на хенекен, о последних указах губернатора, но в то же время об одном и том же. О письме, которое пришло накануне. О юноше, который сейчас где-то в джунглях пробивал себе дорогу в будущее.

Письмо от Эрнесто де ла Барра лежало на столе, придавленное тяжёлым распятием из слоновой кости, подарком папского легата, посетившего Мериду лет десять назад. Падре перечитывал его несколько раз, вглядываясь в каждое слово, в каждый завиток почерка, пытаясь угадать между строк то, что молодой идальго не решился написать прямо.

Старый настоятель многое знал и ещё больше понимал. Он чувствовал, что в скором времени Мексику ожидают новые времена. Быть может, он доживёт до них, а может, и нет. Но то, что происходило сейчас в стране, не нравилось ему и всей католической церкви в Мексике. Политика президента Порфирио Диаса, которому давно уже приклеилось прозвище «дон Подлец», вызывала глухое раздражение у иерархов. Диас отбирал церковные земли, закрывал монастыри, запрещал религиозные школы, заменяя их светскими. Он строил железные дороги, привлекал иностранный капитал, развивал промышленность и при этом методично, шаг за шагом, вытеснял церковь из общественной жизни.

В центральной и Северной Мексике давно уже шла грызня между иностранными инвесторами, главным образом между США и Великобританией. Американцы тянули телеграфные линии, англичане строили железные дороги, и оба лагеря рвали друг у друга концессии, не стесняясь в средствах. А здесь, на Юкатане, пока не решён вопрос с индейцами, царила благостная тишина. Но первая ласточка уже влетела в их дом. Хотя какая это ласточка, уж скорее коршун, а не безобидная птица.

Гринго лезут уже и сюда, и асьенда Чоколь лишь показатель их хищнических интересов. Мистер Эванс, или кто там за ним стоит, уже прикупил много территории на полуострове Юкатан и явно хочет ещё больше. Возможно, он скорее разведчик, чем настоящий игрок. За ним смотрят, как наблюдают и за всей элитой этой части Мексики, так называемыми юкатеками.

А они, да что они! Падре грустно усмехнулся собственным мыслям, глядя в окно на внутренний дворик, где под накрапывающим дождём мокли пальмы и кусты роз. Каждый из «божественной касты», как в насмешку называли местную знать, тянул одеяло на себя, не имея никаких государственных инстинктов. Им всё равно, что станет с Мексикой или со штатом Юкатан, главное, чтобы у него самого всё было хорошо и замечательно. Государственников среди них не имелось от слова совсем.

Что произойдет дальше с Мексикой и с ними самими, когда половину земель скупят гринго и навяжут свои условия? А они навяжут, в этом падре Антонио не сомневался ни секунды. Американцы умели ждать и умели навязывать. Они уже контролировали большую часть добычи серебра в Соноре, уже построили свои железные дороги к границе, уже заставили мексиканское правительство снизить пошлины на свой импорт. И это только начало.

Падре ещё раз тяжело вздохнул, провёл ладонью по лицу, словно сгоняя усталость. Он прожил немало лет, семьдесят три, если быть точным. Кипел страстями по молодости, грешил иногда в зрелости, но старость встретил в здравом уме и трезвой памяти, а ещё без всяких позорных поступков или тайных пороков. Этим, слава Иисусу, никогда не страдал. Потому и ценили его как верховные иерархи, так и папский легат, останавливавшийся в этом самом монастыре во время своего визита в Мехико.

А ещё он свято блюл интересы церкви, которая также имела на Юкатане довольно обширные наделы. Земли эти достались ей ещё в колониальные времена, и теперь, при Диасе, на них тоже точили зубы многие. Падре понимал: пройдёт несколько лет, и церковные угодья захотят отобрать приспешники дона Подлеца или вот такие самаритяне, как мистер Эванс. А после того, как отберут, навяжут бросовые цены на волокно сизаля и тем самым приговорят местных плантаторов к нищете. К богатой, но нищете. Когда дом полная чаша, а завтрашний день полная неизвестность.

Плантаторы начнут ещё сильнее эксплуатировать пеонов, те периодически начнут поднимать восстания, и ничем хорошим это для Мексики не кончится. Кровавый круг замкнётся, и разорвать его сможет только тот, кто окажется сильнее и умнее остальных.

Одна только есть надежда: найти достойного человека, который сможет удержать ситуацию под контролем и не дать, как чужим, так и своим, ввергнуть провинцию в хаос. А возможно, и всю страну.

Надежды на это совсем нет, но тот, кто теряет надежду, тот не живёт, а существует. А Бог создал людей не просто разными, он вдохнул в них частичку своей божественной сущности, то есть душу. А если есть душа, значит, есть и надежда.

Мысли падре вновь вернулись к юноше, от которого он получил письмо. Эрнесто де ла Барра. Тот самый, которого он благословил на войну. Тот самый, чей дядя был его старым знакомцем. Тот самый, в ком он почувствовал что-то необычное, ту самую искру, которая может разгореться в большое пламя.

Дела у юноши обстояли плохо. Если не сказать катастрофично.

Его письмо к начальнику гарнизона в Вальядолиде помогло мало, если вообще помогло. Люди, на которых он надеялся, подвели. Либо случайно, во что падре не верил, либо целенаправленно, руководствуясь какими-то своими интересами, о которых он пока не знал. Бейтс обманул и его самого, направив самых худших своих людей. По сути, старый плантатор просто избавился от них, прикрывая тем самым своё нежелание идти на поводу у падре и преследуя свои собственные корыстные интересы.

Ничего, он всё равно узнает всё. Главное, чтобы Эрнесто продолжал воевать в том же духе и не погиб. При благополучном стечении обстоятельств из него может получиться хороший губернатор. А может, и что-то большее, чему он, старый Антонио, оказался несказанно рад. Он видел в Эрнесто потенциал, видел, что тот не похож на других. Но помочь ему так, как это действительно могло его продвинуть в данный момент, оказался не в состоянии.

Что ж, так тому и быть. Он найдёт других, из тех, кто победнее, но зато прислушивается к его словам. С миру по нитке он наберёт людей в отряд Эрнесто. И даже сможет помочь с деньгами или подскажет, где их можно раздобыть, чтобы усилить своё влияние и, быть может, скупить земли у многих. А наличие боевого опыта и людей в своём подчинении, умеющих воевать, даст ему ещё большую силу. Даже не силу, власть. И даже не уважение, страх.

Священник, которого он отправил в асьенду Чоколь, регулярно присылал донесения. В последнем письме он подробно описывал, что Эрнесто принял неординарное решение по поводу собственных пеонов, отдал им землю в бесплатную аренду. Чем он при этом руководствовался, до конца неясно, но это вдохнуло жизнь и надежду в сердца людей, что работали на него. Большую надежду.

И если так пройдёт год, и он не изменит своему слову, то подобный факт будет иметь далеко идущие последствия. Слухи о справедливом и сильном плантаторе, который держит слово и заботится о своих людях, растекутся по всему полуострову. Конечно, не всё так просто, и не всё произойдёт быстро, особенно пока длится Кастовая война. Но раз начатое дело даст сначала цветы, а потом и плоды.

Это как камень, кинутый в безмятежную гладь воды. Он даёт сначала негромкий всплеск, от которого начинают расходиться большие круги, устремляясь подчас в такие дали, о которых сам, кидающий камень, даже не предполагал.

Однако, к чему это приведёт и чем всё закончится, одному Богу известно. А он, падре Антонио, лишь слуга его, и слуга церкви, и слуга той земли, на которой родился и которую любит, несмотря на все её пороки и недостатки.

За окном зашумел дождь. Тропический ливень обрушился на Мериду внезапно, как это всегда бывает на Юкатане: стена воды, грохот, ветер. Падре перекрестился, глядя на разбушевавшуюся стихию, и мысленно вознёс молитву за молодого человека, который сейчас где-то в джунглях, под таким же дождём, воевал за своё будущее.

– Господи, храни его, – прошептал старый настоятель. – И дай ему сил не сломаться.

Дождь барабанил по черепичной крыше, стекал по каменным стенам, уносил с собой пыль и грязь. А вместе с ними старые мысли, уступая место новым. Всё же юноше нужно помочь более цельно, что, если отправить его на учёбу в Италию или в Испанию? Хотя нет, уже слишком поздно. Он научится военному делу здесь и сам, нужно только дать ему возможность разбогатеть, а дальше он и сам всех подомнёт под себя.

А он постарается сделать так, чтобы ему не вставляли палки местные завистники и дельцы от сизаля. Таких здесь тоже хватало, и они же могли стать более опасными, также возникало ещё множество вопросов, которые предстояло решить и самому Эрнесто. Ну, да он справится, падре верил в него, и ещё нужно разобраться с полковником Моралесом, падре не думал, что тот его подведёт. Однако текст письма Эрнесто де ла Барра говорил прямо о противоположном.

* * *

В Вальядолиде мне пришлось заниматься делами раненых и ругаться со всеми, кто отвечал за моё задание. Собственно, никто и не отвечал, кроме полковника Моралеса, который уехал на доклад в Мериду, и по слухам из неё направился в Мехико. Финита ля комедиа! Нет человека, не у кого спросить, некому доложить, не от кого получить новые приказы. А не специально ли он исчез с моего горизонта?

Благо хоть деньги, выданные полковником на содержание отряда, остались целы. Я выдал подъёмные раненым, оплатил лечение тем, кто мог поправиться, и отправил их вместе с Себастьяном Чаком в асьенду. Дорога предстояла дальняя, но безопасная, через территорию, уже зачищенную от индейцев, под охраной армейских патрулей.

Чак, узнав, что он уезжает вместе с ранеными для их сопровождения, решил возмутиться напоследок. Хотя нисколько не огорчился этому приказу в душе, я видел это по его глазам, слишком уж хорошо изучил этого хитрована за последние месяцы.

– Сеньор! – подскочил он ко мне, когда я чистил револьвер, весь покрывшийся рыжим налётом ржавчины за те дни, что мы бродили в джунглях. – Зачем вы меня отсылаете в асьенду?

Настроение у меня имелось дюже поганое. После всего, что случилось, после всех потерь, после этой проклятой сельвы, где каждый куст дышал смертью, я сидел в пыльном дворике постоялого двора и драил оружие, пытаясь привести его в порядок. Чака я считал если не предателем, то трусом точно. Но избавляться даже от подобных людей считал слишком преждевременным, других-то нет.

За эти полгода или чуть больше моего пребывания здесь я столкнулся с очень низким качеством человеческого материала. А ещё думал, что видел многое в той, прошлой жизни. Оказывается, совсем нет. Мексиканцы, и особенно метисы, не отличались моральными достоинствами, скорее наоборот. Кажется, они взяли только самое плохое от обеих рас: и белой, и индейской.

Трусость, жадность, лживость, готовность предать при первой же опасности. Приходилось глядеть в оба даже с теми, кто зависел от тебя полностью. Это я понял только сейчас, но лучше понять поздно, чем никогда.

– Чак, ты спас лошадей, за что я тебе благодарен, – я не поднял головы, продолжая водить промасленной ветошью по стволу. – Но ты не пришёл ко мне на помощь, когда я пробирался с ранеными по сельве.

– Сеньор, но ведь я спасал лошадей! И нас осталось только двое! Чем мы вам смогли помочь? – Чак говорил горячо, но в голосе его звучала та самая нотка, которая выдавала человека, ищущего оправдание, а не правду.

– Не знаю, наверное, ничем, – отложив ветошь, я взял новый патрон и начал снаряжать барабан. – Но зато твоя совесть осталась бы чиста.

– Я бы погиб, сеньор! И вас не спас, и лошади бы пропали!

– Поэтому ты ещё жив, Себастьян.

С громким щелчком я поставил заполненный патронами барабан на место и впервые за весь разговор поднял на него глаза. Чак стоял передо мной, переминаясь с ноги на ногу, и имел вид нашкодившего мальчишки перед строгим отцом.

– Твоя задача, – сказал я жёстко, – довезти всех раненых до места целыми и невредимыми, и приступить к набору других. Мне нужно десять человек. Тех, что останутся со мной, мне не хватит. Отряд должен насчитывать не меньше двадцати, а у меня всего лишь двенадцать человек осталось, не считая тебя.

– Сеньор, значит, вы мне всё же доверяете? – в его глазах мелькнула надежда. – Вверяете мне жизнь раненых и ставите в долг привести вам новых людей?

– Можно и так сказать, – я усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой. – Я даю тебе шанс, Себастьян, и ты должен его оправдать. Кроме того, на тебе лежит ответственность за охрану моего поместья. И если ты не справишься, я тебя… повешу.

– Сеньор! – Чак даже отшатнулся. – Я же с вами столько всего пережил! Столько приключений и…

– И хватит с тебя приключений, Себастьян. Хватит! – я поднялся, отряхнул колени. – Мне нужен хороший управляющий. Найди себе подходящую супругу, женись, разберись во всём и начни заниматься делами моей асьенды, пока я буду бродить в сельве, а потом в других местах. Более ничего с тебя не спрошу.

Я сделал паузу и добавил, глядя ему прямо в глаза.

– А в приключениях друзей не бывает, только враги. Настоящие приключения начнутся намного позже, по всей Мексике. Но пока рано о том говорить. Время придёт, и ты сам всё увидишь, если доживёшь, конечно. Так что, я сказал тебе всё, что хотел. Завтра вы должны собраться, а послезавтра уехать.

Чак стоял молча, переваривая услышанное. Потом медленно кивнул.

– Я понял, дон Эрнесто, понял. Сделаю, как вы хотите. Можете быть уверены во мне.

– Посмотрим, Себастьян, посмотрим.

Я убрал револьвер в кобуру, затянул ремешок и направился через двор туда, где под навесом стояла митральеза. Возле неё суетился Хосе, и вид у него был такой озабоченный, словно он потерял что-то важное.

– Что случилось? – спросил я, подходя ближе.

Хосе обернулся. Лицо у него выглядело почти испуганным.

– Сеньор, замок заедает. Я смазывал, чистил, а он всё равно клинит после пятого выстрела. Если бой начнется, мы не сможем стрелять очередями.

Я подошёл к митральезе, провёл рукой по холодному металлу стволов, заглянул в механизм. Действительно, кое-где виднелись следы ржавчины, а пружина подачи работала с заметным скрипом.

– Сколько у нас патронов к ней?

– Три ящика, сеньор. Около пятисот штук.

Я задумался. Митральеза была моим главным козырем, единственным тяжёлым оружием в отряде. Без неё наши шансы в открытом бою падали в разы.

– Значит, так, – сказал я после паузы. – Ищи местного оружейника. Если нет оружейника, то ищи кузнеца, который умеет работать с тонким металлом. Пусть посмотрит. Денег не жалей, но чтоб к моему возвращению митральеза стреляла, как часы.

– А вы куда, сеньор? – спросил Хосе.

– Пойду искать полковника Моралеса, или того, кто его замещает. Не может быть, чтобы в городе не осталось ни одного старшего офицера.

Я вышел со двора и направился к центру Вальядолида, туда, где над крышами виднелась колокольня собора. Город жил своей привычной жизнью, равнодушный к моим проблемам. Где-то играла музыка, пахло жареными бобами, смеялись женщины. А я шёл по пыльной улице и думал о том, что всё самое трудное только начинается.

Собственно, этого я и боялся. Ну ничего, справлюсь как-нибудь. В джунгли я вернусь, это решено. Во-первых, нужно Пончо найти и узнать, что с ним. Во-вторых, добраться до той проклятой деревни и разузнать о ней всё, что только можно. А кроме того, раздобыть то, что даст мне возможность подзаработать. Война войной, а деньги нужны всегда.

Некоторые мысли у меня в голове имелись, рождённые в бреду ожесточённых схваток, но пока они оставались смутными, как тени на стене. Для начала надо разыскать людей, которые смогут провести меня до этой деревни, чтобы понять, есть ли она вообще, и если есть, то имеются ли там запасы оружия.

Тем временем весь военный лагерь жил какой-то сумбурной жизнью. Разношёрстные отряды асьендадос, редкие и плохо вооружённые части федеральной армии, непонятного вида ополченцы из местных, кого коснулась рука гнева индейцев Говорящего Креста, и просто всякий сброд, нанятый неизвестно кем и не желавший воевать ни за кого, кроме себя.

Всё это пёстрое разнообразие бурлило и плескалось разнородной мутью, создавая непередаваемое амбре искателей удачи и войны. Кого здесь оказалось больше, я затруднялся определить. Наверное, всё же асьендадос, в числе которых числился и мой отряд.

Прошла неделя после отправки раненых. За это время я активно собирал разные сведения о нужной мне деревне, не чураясь покупать любую информацию. Кроме того, выяснял, каким образом индейцам доставались винтовки. Узнал, что англичане из Британского Гондураса, с которым граничили владения секты Говорящего Креста, передавали им оружие. Но имелись там и их противники, тоже индейцы, что сражались на другой стороне.

Командовал всем этим парадом новый начальник, генерал Гильермо Паломино. Он взялся за нелёгкий труд всё это разнообразное безобразие спаять в некое подобие боевых отрядов или даже армии, если повезёт. У меня в голове засела одна мысль, как добраться до деревни и как найти человека, знающего дорогу.

И мне повезло.

В один из дней, когда я уже почти отчаялся, ко мне явился Пончо.

Я сначала не узнал его. От Пончо осталась только тень. Исхудавший, грязный, он стоял, опираясь на плечо какого-то незнакомого индейца, и, казалось, ветер мог свалить его с ног. Лицо осунулось, почернело, глаза провалились глубоко в глазницы. Одежда висела лохмотьями, сквозь которые виднелись страшные раны, уже начавшие затягиваться, но ещё воспалённые по краям. Короста запёкшейся крови и гноя покрывала его руки.

– Сеньор! – выдохнул он и начал заваливаться набок.

Я подхватил его, усадил на скамью у входа в здание, где мы жили. Рядом бесшумно опустился его спутник. Индеец был невысок, коренаст, с длинными чёрными волосами и глазами, которые смотрели куда-то внутрь себя. На груди висело ожерелье из когтей ягуара, на поясе нож с костяной рукояткой.

Пончо отдышался, облизал потрескавшиеся губы и начал говорить. Голос его звучал хрипло, срывался, но каждое слово врезалось в память.

– Мы попали в засаду, сеньор. Мачати убили сразу, а меня взяли в плен. Я отбивался, но их оказалось слишком много. Меня ранили в ногу, я упал. Они налетели, как муравьи на мёртвую ящерицу. Связали, накинули петлю на шею и потащили.

Он замолчал, переведя дух. Индеец сидел неподвижно, только глаза его скользили по двору, оценивая опасность.

– В селении меня бросили в яму. Глубокую, шагов пять в глубину. Сверху решётка из стволов молодых деревьев. В яме темно, хоть глаз выколи, только по запаху я понял, что там до меня уже кто-то сидел, и не один. И все они там и остались…

Пончо задрожал, но не от холода, а от воспоминаний.

– Каждое утро меня вытаскивали на допрос. Жрец, тот самый, что говорит с крестом, сидел на возвышении. Вокруг толпились воины с раскрашенными лицами, с перьями в волосах. Они спрашивали, кто послал, сколько вас, где вы остановились. Я молчал. Тогда они начинали резать.

Он задрал рубаху. Я видел много ран, но то, что открылось моим глазам, заставило меня скривиться от приступа ненависти. Грудь и живот Пончо представляли собой карту из тонких белых шрамов, пересекавшихся в разных направлениях, багровых рубцов и ещё не заживших язв. Некоторые раны были сделаны явно с особой жестокостью: края вывернуты наружу, из-за чего заживление шло медленно и мучительно.

– Это ножами. Медленно, чтобы больно было, но не насмерть. Они знают, как резать, чтобы человек не умер сразу. Знают, сколько крови можно выпустить, чтобы он оставался в сознании. А это, – он повернулся, и я увидел спину, исполосованную так, что живого места не осталось, – это плётками. Из сыромятной кожи, с узлами на концах. Каждый удар сдирает кожу лоскутами. Потом это гниёт, если не мазать специальной мазью. А они не мазали.

Он замолчал, уставившись в одну точку перед собой. Я не торопил его. Рядом зашевелился индеец, достал из-за пазухи какую-то сушёную траву, протянул Пончо. Тот взял, сунул в рот, начал жевать. Минуты через три лицо его чуть расслабилось.

– Это Кан Эк, – кивнул он на индейца. – Он из Ишканхи. Слышали про таких?

Я кивнул. Слухи о независимых индейцах, отказавшихся кланяться Говорящим Крестам, доходили и до меня.

– Они молятся по-старому, как учили padres, – продолжил Пончо. – Крусоб (сектанты) ненавидят их лютой ненавистью. Жгут их деревни, убивают всех, кто не хочет принимать их веру. Кан Эк попал к ним в плен, когда ходил на охоту к границе. Его тоже пытали, хотели, чтобы он показал дорогу к его селению.

Индеец при этих словах чуть заметно наклонил голову, но ничего не сказал. Только желваки заходили на скулах.

– Он сидел в соседней яме, – продолжал Пончо. – Мы перестукивались по ночам, придумали сигналы. Он знал, где держат оружие, где стоят часовые, когда смена караула. Без него я бы сдох там.