Текст книги "На пути к власти 2 (СИ)"

Автор книги: Алексей Птица

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

За окном ливень начал стихать, переходя в ровный, монотонный шум. Где– то вдалеке прокричал ночной петух, странный звук для такого часа, но на Юкатане всё было странным. Мандрагон докурил сигару, погасил окурок в пепельнице и поднялся. Пора спать.

За несколько дней он узнает о многом, а ещё к нему приведут того адвоката, что ездил вместе с Джефом Инквизитором в эту асьенду. Как там его звать? Педро Ганадо, кажется. Хорошая у него фамилия, и полковник еле слышно рассмеялся. Интересно всё получается, нужно подготовиться к делу и выбрать лучший способ устранения этого мальчишки.

Как некстати, начался сезон дождей. В его родном штате Оахака они не так напрягают, как здесь, и идут в основном либо перед самым вечером, либо уже поздним вечером или ночью, а здесь могут зарядить в любое время, а то и целый день. Но это всего лишь досадные помехи на пути к большим деньгам, и он их легко преодолеет.

Однако для того, чтобы рискнуть съездить в асьенду Чоколь, полковнику пришлось ждать целую неделю. На то имелись веские причины, так как мужичок– информатор резко исчез и не появлялся в поле зрения его людей, что буквально с ног сбились, разыскивая его по всему городу.

Но полковник не привык отступать и копал дальше, собирая любую информацию про семью де ла Барра. К сожалению, узнал он немного, пока не встретился с Педро Ганадо. От него удалось узнать намного больше.

Кафе «Ла Конкордия» располагалось на углу Пласа– Гранде, в тени вековых лавров, чьи ветви доставали почти до балконов второго этажа. В этот предвечерний час здесь было немноголюдно, только два пожилых сеньора за соседним столиком неспешно играли в домино, да официант в белом фартуке лениво обмахивался салфеткой, разгоняя назойливых мух.

Мандрагон сидел лицом к входу по привычке, выработанной годами опасной работы. Спиной к двери он не садился никогда. Перед ним стояла чашка чёрного кофе, уже остывшего, и пепельница, в которой медленно угасала брошенная сигара.

Педро Ганадо появился ровно в четыре. Полковник успел заметить, как тот пересёк площадь, осторожно обходя лужи, оставшиеся после утреннего ливня. Адвокат был невысок, лысоват, с цепкими глазками за стёклами очков в тонкой оправе и привычкой постоянно поправлять шейный платок, словно тот его душил. Одет добротно, но без излишеств, в серый полотняный костюм, хорошо разношенные туфли, в руках держал трость с простым костяным набалдашником.

Но главное, что отметил Мандрагон опытным взглядом, Ганадо нервничал. Он то и дело оглядывался, словно ожидал погони, и шёл не прямой дорогой, а слегка петлял, хотя площадь просматривалась насквозь.

– Сеньор Ганадо? – Мандрагон приподнялся ровно настолько, чтобы соблюсти приличия. – Прошу вас, присаживайтесь. Вам телеграфировал мистер Эванс обо мне?

Адвокат вздрогнул от неожиданности, хотя сам направлялся к его столику. Осторожно опустился на стул, положил трость на колени и оглядел зал с выражением человека, который привык оценивать пути к отступлению, прежде чем открыть рот.

– Да, я получил телеграмму от мистера Эванса и потому согласился с вами встретиться. Мне даже пришлось для этого специально приехать сюда из Кампече.

Голос у него оказался неожиданно высоким, с лёгкой дрожью.

– Мне сказали, дело касается асьенды Чоколь?

– Именно так, – Мандрагон жестом подозвал официанта. – Что будете пить?

– Воды, – быстро сказал Ганадо. – Просто воды. Со льдом, если можно.

Официант принял заказ и исчез. Мандрагон выдержал паузу, давая адвокату время освоиться, но Ганадо не спешил начинать разговор, он всё время крутил головой, провожая взглядом каждого прохожего, как будто опасался того, что его узнают и начнут задавать вопросы или что– то требовать.

– Вы были на асьенде де ла Барра незадолго до нападения, – начал полковник без предисловий. – Расскажите, что видели.

Ганадо поправил шейный платок нервным, дерганым движением.

– Я… да, был. По поручению моего клиента. Мистера Эванса. – Он понизил голос до шёпота, хотя вокруг никого не было. – Нужно было оценить… возможности.

– Какие возможности?

– Ну… – адвокат замялся, – землю оценить. Постройки. Соседей. Обычная работа.

Мандрагон усмехнулся про себя. «Обычная работа» для таких адвокатов означала одно: найти слабые места, чтобы знать, на что надавить. Или чтобы знать, куда бить.

– И что вы увидели?

Официант принёс воду. Ганадо схватил стакан дрожащей рукой, отпил половину, пролив немного на скатерть, и только потом ответил.

– Асьенда как асьенда. Старая, ещё колониальных времён. Стены, правда, чисто символические. Ворота обычные, но крепкие. Внутри есть главный дом, хозяйственные постройки, бараки для пеонов.

– Люди?

– Немного. Человек десять– пятнадцать работников. Женщины, дети.

– А что вам сказал Джеф, после посещения асьенды.

Адвокат вздрогнул, на его лбу выступили крупные пятна пота, отчего ему пришлось лезть в карман сюртука за платком.

– Джеф⁈

– Да, Джеф Вайлкречер по прозвищу Инквизитор. Давайте вы перестанете нервничать и всё расскажите мне спокойно, не упустив ни одной детали. Я работаю на мистера Эванса, так же, как и вы, поэтому не стоит меня бояться. Вы просто забудете о нашем разговоре спустя сутки и станете жить, как и прежде, пока не получите от мистера Эванса новые указания.

– Хорошо, – кивнул Ганадо и быстро вытер пот со лба, убрав платок обратно в карман.

– Вы видели хозяина, дона Эрнесто?

– Видел его. Мельком. Он… он странный.

– Странный? – Мандрагон подался вперёд. – В каком смысле?

– Не знаю, как объяснить. – Ганадо заёрзал на стуле. – Он молодой, совсем мальчишка. Но смотрит… смотрит так, будто видит тебя насквозь. И ещё слишком уверен в себе… – адвокат замялся, – говорят, он недавно из Мехико приехал, из военной академии. Болел тифом, еле выжил, очнулся. А тут такое…

– Что-такое?

– Да ничего конкретного. Просто слухи. Что он строгий, но справедливый. Пеонов не бьёт. Сам всё проверяет, сам в поле выезжает. Ганадо допил воду и поставил стакан. – А так, обычный молодой идальго, каких много. Только…

– Только?

– Только когда я уезжал, – голос адвоката упал до шёпота, – я оглянулся. Он стоял у ворот и смотрел нам вслед. И знаете, полковник… у меня мороз по коже пошёл. Так смотрят люди, которые знают, что их хотят убить. И готовятся к этому.

Мандрагон откинулся на спинку стула, задумчиво выпуская дым.

– А что насчёт нападения? Вы знаете, что произошло через несколько дней после вашего визита?

Ганадо побледнел.

– Знаю… то есть слышал. Да, напали, а он с горсткой людей всех положил, – и адвокат нервно облизнул губы. – Я, честно говоря, не ожидал. Думал, всё спокойнее пройдёт. И Джеф, который Инквизитор, говорил, что всё сделают, как по накатанной. А в итоге никто не вернулся: ни Джеф, ни двое его людей.

– Вы были там? Видели последствия?

– Нет! – Ганадо даже руками замахал. – Что вы, полковник! Я в Мериде сидел, делом занимался. У меня здесь бумаги, заседания… Я в ту сторону – ни ногой!

Мандрагон понял: адвокат трусит. Боится, что его свяжут с Эвансом, узнают о его роли в подготовке захвата земли и нападении. И правильно боится.

– Но слухи, – настаивал полковник, – слухи вы слышали. Что говорят в городе? И что вы сами узнали, вы же рядом с Джефом находились?

Ганадо задумался, собираясь с мыслями.

– Говорят разное. Что он будто бы засаду устроил. Что бандитов внутрь заманили, а потом перестреляли, как куропаток. Что напали гринго.

Адвокат понизил голос.

– Ещё говорят, что на нём ни царапины, а половина его людей погибла, плюс раненных много, а ему ровным счётом ничего. А ведь охотились за ним, а не за его охраной. Вроде как он новых бойцов стал набирать себе.

– Откуда? – быстро спросил Мандрагон.

– Из окрестных деревень. Кто сам пришёл, кого соседи прислали, – Ганадо пожал плечами. – Понимаете, полковник, после такого дела слава о нём пошла. А в этих краях слава – это сила. Теперь любой бандит дважды подумает, прежде чем на его землю сунуться. И любой пеон станет за него драться, потому что знает: такой хозяин не бросит.

Мандрагон медленно кивнул. Это оказалось хуже, чем он думал. Мальчишка не просто отбился, а создал себе имя. И теперь вокруг него начнут собираться люди.

– А что сам Эванс? – спросил он в упор. – Что говорит ваш клиент?

Ганадо заметно сжался.

– Мистер Эванс… недоволен. Очень недоволен. Он рассчитывал, что после смерти молодого де ла Барра землю можно будет… ну, вы понимаете. А теперь…

– Теперь мальчишка жив и вооружён.

– Да.

– Передайте мистеру Эвансу, что я приступаю к делу. Но предупредите его, что цена может вырасти в связи с новыми обстоятельствами. Мальчишка явно не дурак и умеет сражаться. К тому же идёт сезон дождей, а местные относятся враждебно. Всё это создаёт новые сложности с подготовкой его устранения, которые требуют дополнительных средств и времени, но задание я выполню. В этом можете не сомневаться. Я достаточно узнал об этом идальго.

Ганадо закивал с такой готовностью, что едва не свалил стакан.

– Я передам, полковник! Обязательно передам!

Он поднялся, схватил трость и, даже не попрощавшись как следует, заспешил прочь, то и дело оглядываясь. Вскоре фигура его быстро растворилась в толпе на площади.

Мандрагон проводил адвоката взглядом и усмехнулся. Трус. Но трусы иногда полезны, они делают, что им скажут, и не задают лишних вопросов. Он допил остывший кофе, погасил сигару и задумался. Через некоторое время он подозвал официанта, расплатился и, открыв зонт, направился в гостиницу.

Глава 5
Разговор с настоятелем

Я вернулся в монастырь, когда вечер уже окончательно вступил в свои права, и Мерида погрузилась в ту особенную южную темноту, которая наступает внезапно, словно кто– то задувает свечу. После душного, пропахшего сигарами и мужским потом помещений внутреннего двора клуба, после настороженных взглядов и недоговорённостей городская прохлада казалась благословением.

Выйдя из здания, я не сразу направился к монастырю. Что– то тянуло побродить по улицам, вдохнуть вечерний воздух, почувствовать себя просто молодым человеком, а не объектом чьих– то расчётов и интриг.

Мерида жила своей вечерней жизнью. Где– то играла музыка, слышался женский смех, из открытых дверей такуэрос тянуло жареным мясом, вином и текилой. Я шёл не спеша, разглядывая величественные фасады редких больших зданий: губернаторский дворец, собор, особняки богатых плантаторов с коваными решётками на окнах и тяжёлыми дверями красного дерева.

Но гораздо больше попадалось обычных одноэтажных домиков, зачастую совсем небольших, но зато каменных, сложенных из местного золотистого известняка, который так легко резать, пока он сырой, и который становится твёрдым, как скала, когда высохнет на солнце. В этих домах жили поколениями, они переходили от родителей к детям, а затем к внукам, вбирая в себя память семей, их радости и печали, рождения и смерти.

Я вспомнил унылую двушку в панельном доме своего города, серую, безликую коробку с тонкими стенами, сквозь которые слышно каждый чих соседей. Вспомнил двор, забитый машинами до состояния популярной парковки, где детям негде играть, а старикам – посидеть на лавочке. И немного загрустил.

Иметь свой дом – это радость. Не просто стены и крыша, а родовое гнездо, в которое всегда хочется возвращаться, где каждый камень помнит шаги твоих предков. В прошлой жизни я такого не испытывал. Мы снимали жилье, переезжали, снова снимали – вечные квартиранты без корней и своего очага.

А в этой жизни у меня есть асьенда Чоколь. Старая, запущенная, с разбежавшимися работниками и предателем– управляющим, но моя, хотя я ещё не прирос к ней сердцем. Может, прирасту со временем. А может, и нет. Ведь будущее это река, конец которой неизвестен, и никто не знает, куда вынесут тебя её воды.

Монастырь францисканцев встретил меня тишиной и запахом мокрой листвы. Я постучал несколько раз тяжёлым молотком в калитку. Через пару минут в окошке появилось знакомое лицо привратника, подслеповато щурясь на меня сквозь сумерки.

– А, дон Эрнесто, проходите. Его преосвященство ждут вас.

Я шагнул внутрь, и привычный уже запах ладана и старого камня окутал меня. Дворик тонул в темноте, только в сторожке у ворот теплился огонёк свечи да в кельях кое– где мерцали жёлтые пятна света.

Брат Хуан, всё такой же молчаливый, встретил меня у входа в главное здание и молча повёл знакомым путём через крытую галерею, мимо фресок, изображающих страдания святых, по узкой лестнице на второй этаж.

Келья падре Антонио тонула в полумраке. Масляная лампа на столе горела вполнакала, отбрасывая на стены дрожащие тени. Сам настоятель сидел в своём тяжёлом кресле, сцепив руки на груди, и, кажется, дремал. Голова его была чуть склонена набок, лицо в неверном свете казалось высеченным из того же известняка, что и стены монастыря – древнее, мудрое, непроницаемое.

– Эрнесто! – встрепенулся он, как только я переступил порог. Глаза его открылись мгновенно, словно он и не спал вовсе, а только ждал моего появления. – Рад тебя видеть!

– Я тоже рад видеть вас, падре. – Я поклонился и, по его жесту, опустился на стул напротив.

– Как прошёл день? – спросил он, впиваясь в меня взглядом. – Встреча?

– Всё, как вы и говорили. – Я помолчал, собираясь с мыслями. – Мне предложили восемнадцать вакерос. Возможно, помогут деньгами, но вряд ли.

– Кто предложил?

– Эусебио Эскаланте Бейтс.

– А, – падре Антонио удовлетворённо кивнул, и в уголках его губ мелькнула тень улыбки. – Это мой старый знакомый. Я разговаривал с ним накануне. Старый лис, но дело своё знает. Если он дал слово, то даст и людей. Больше никто не подходил?

– Нет, к сожалению. – Я покачал головой. – Я разговаривал с дядей и с доном Бейтсом. Ещё присутствовал при нашем разговоре Хосе Мария Понсе Солис, но он только присматривался ко мне. Ничего не предлагал, хотя видно, что он очень богат. Очень.

– Понсе Солис, – протянул настоятель задумчиво. – Да, он богат. И осторожен. Такие люди не бросаются в омут с головой. Он станет наблюдать, оценивать. Если ты проявишь себя, то он придёт сам. Если нет – ты ему не нужен.

Я кивнул. Горько, но справедливо.

– Что же, – падре Антонио потянулся к столу и взял стопку плотных конвертов, перевязанных бечёвкой, – я приготовил тебе рекомендательные письма в Вальядолид. Вот это письмо к командиру гарнизона, полковнику Моралесу. Это, к местному священнику, падре Игнасио, он поможет с жильём и подскажет, к кому обратиться. А это – лично для тебя.

Он протянул мне конверты, и я бережно спрятал их во внутренний карман сюртука.

– Но торопиться туда пока не следует, – добавил настоятель, вновь откидываясь в кресло. – Заверши свои дела на асьенде, устрой всё, как надо. Через месяц, может, через два и отправляйся.

– Почему такая отсрочка, падре? – спросил я с недоумением. – Я думал, чем быстрее, тем лучше.

– Сын мой, – падре Антонио вздохнул и посмотрел куда– то в сторону, где за узким окном чернело ночное небо, – сейчас сезон дождей. Боевые действия практически не ведутся. Слишком тяжело воевать под непрерывным ливнем, когда оружие отказывает, порох сыреет, а люди мокнут до костей и болеют лихорадкой.

Он помолчал, и я увидел, как в его глазах мелькнуло что– то древнее, усталое, как память о том, чего он не рассказывал, но что видел своими глазами.

– К тому же, чем дальше на юг, тем больше опасностей. И не только от индейцев. Сама природа борется там с человеком. В мангровых зарослях и в сельве подстерегают ядовитые гады: змеи, пауки, скорпионы, от укуса которых можно умереть за час, если нет противоядия. Хищники: ягуары, оцелоты, крокодилы в реках. Болезни: лихорадка, малярия, чёрная рвота, от которой люди гниют заживо. И всё это не считая майя, которые знают эти джунгли как свои пять пальцев и умеют использовать их против врага.

Он перекрестился. Глядя на него, перекрестился и я.

– Будь осторожен в джунглях, Эрнесто. Помни: там человек является гостем, и не всегда желанным.

Я кивнул, чувствуя, как по спине пробежал холодок.

– Я постараюсь, падре. Но мне бы ещё очень пригодились советы знающего человека, который бывал в тех местах или воевал с индейцами. Я бы с охотой взял его к себе и платил, не скупясь.

Падре Антонио задумался. Пальцы его медленно перебирали янтарные чётки, и в тишине слышалось лишь сухое постукивание бусин.

– Правильно, – сказал он наконец. – Я подумаю, кого направить к тебе. Ведь тебе нужен не обязательно воин для советов, верно? Подойдёт и человек, который просто много знает?

– Да, падре, мне абсолютно всё равно. Лишь бы голова варила и язык не заплетался.

– А калека подойдёт? – вдруг спросил настоятель, и в глазах его мелькнул хитрый огонёк.

– Калека?

– Да. Без руки и без ноги.

Я замялся, но лишь на мгновение. Что мне рука и нога, если голова на месте?

– Подойдёт, – ответил я твёрдо. – Главное, чтобы у него была голова на плечах, и он мог многое рассказать.

Падре Антонио улыбнулся тонкой, понимающей улыбкой, какой улыбаются люди, знающие нечто, недоступное другим.

– Голова у него на месте, – сказал он. – И рассказывать он умеет. Я отправлю его к тебе в асьенду, как только найду и уговорю. Это может занять некоторое время. Старый солдат, знаешь ли, гордый, не всякому откроется. Но для тебя постараюсь.

Я хотел поблагодарить, но он поднял руку, останавливая меня. И тут я решился на просьбу, которая мучила меня весь день.

– Падре, – начал я, чувствуя, как слова даются с трудом, – а не могли бы вы посоветовать мне человека в управляющие?

Настоятель поднял бровь.

– Управляющие? А что с твоим?

– Мой управляющий Рауль сбежал, – сказал я, и в голосе моём против воли прозвучала горечь. – Он предатель. Чуть не убил меня, заказал бандитам. Я объявил награду за его голову, но пока тихо. Видно, залёг на дно или сбежал в САСШ.

Я замолчал, собираясь с мыслями.

– Сейчас за управляющего его помощник, Рик Альварес. Но веры ему нет. И я боюсь, что, когда я уеду на войну, Рауль узнает, вернётся, и заставит Рика ограбить асьенду. Или просто убьёт его и сделает по– своему. А тётушка, на которую я надеялся, донья Роза… – я махнул рукой, – сбежала. Испугалась после того нападения. Уехала в Мехико и носа не кажет. Оставить больше некого.

Падре Антонио слушал молча, не перебивая. Когда я закончил, он некоторое время сидел неподвижно, глядя на распятие в углу кельи.

– Да, это важно, – сказал он наконец. – А дон Альберто? Он не посоветует никого?

– Не знаю, – честно ответил я. – Он ждёт меня завтра после обеда. Я поговорю с ним.

– Хорошо. Я подумаю, может, смогу отправить к тебе… – Он замолчал, и я видел, как в его голове крутятся шестерёнки сложных расчётов. – Нет. Управляющего я тебе не найду. Это не моя епархия, да и людей таких у меня нет.

Я почувствовал, как внутри шевельнулось разочарование, но настоятель поднял палец.

– Но вот священника в твой дом я пришлю. Он не будет управлять, нет. Он будет присматривать. И жить не у тебя, а в деревне рядом с асьендой, чтобы не привлекать внимания.

– Священника? – переспросил я, не вполне понимая.

– Да. Найди ему дом в ближайшей деревне или построй его. Пусть живёт там, ведёт службы, исповедует, крестит. А заодно… – падре Антонио сделал многозначительную паузу, – приглядывает. За управляющим, за работниками, за чужими людьми, что могут появиться. Он станет моими глазами и ушами. И твоими тоже.

Я задумался. Это оказалось… неожиданно. Но в предложении чувствовалась логика: священник есть фигура уважаемая, неприкосновенная. Кто заподозрит его в шпионаже?

– Хорошо, – сказал я. – Дом построим. Но там уже есть священник, в той деревне.

– Значит, он уедет, – спокойно ответил падре Антонио. – А на его место приедет другой. Временно, пока ты не уладишь все свои дела. Или я сделаю ротацию, такое тоже бывает. А когда нужда отпадёт, старый вернётся на своё место. Никто и не заметит.

Я смотрел на него и поражался: как легко, как просто он переставлял людей, словно фигуры на шахматной доске. И в то же время как заботливо, как по– отечески он входил в мои нужды.

– Спасибо, падре, – сказал я, добавив в голос искреннюю благодарность.

– Не благодари, – остановил он меня жестом. – Ты идёшь навстречу церкви, Эрнесто. Ты делаешь богоугодное дело, защищая свою землю и свой народ от безбожников и иностранцев. Церковь помнит тех, кто ей помогает.

Он подался вперёд, и его глаза в полумраке кельи блеснули с той особенной силой, которую я замечал в нём и раньше.

– Я верю в тебя, сын мой. Ты должен добиться большего, чем просто выжить. Ты должен стать силой. И когда это случится, не забывай, кто тебе помог, когда ты был тем, кем являешься сейчас.

Вихри самых разных мыслей промчались в моей голове. Я понимал, что меня берут в долг. Что за эту помощь придётся платить, пусть не сейчас, так потом. Что церковь не делает ничего просто так. Но выбора у меня не осталось. Или я принимаю их помощь и становлюсь сильнее, или отказываюсь и гибну от рук америкосов или их наёмников.

– Я понял, падре, – сказал я вслух то, что он хотел услышать.

– Хорошо, сын мой. – Падре Антонио удовлетворённо кивнул. – Радует, что ты всё понимаешь с полуслова. Это редкий дар.

Он поднялся, давая понять, что аудиенция окончена. Я тоже встал.

– Завтра увидишься с дядей, – сказал он на прощание. – Послушай его советы, он человек опытный. И не спеши. Всему своё время. А через месяц начнётся твоя настоящая жизнь.

– Благодарю вас, падре. За всё.

– Ступай с Богом, Эрнесто. Брат Хуан проводит тебя.

Я поклонился и вышел в коридор, где меня уже ждал всё тот же молчаливый служка. Мы спустились во двор, пересекли его под начинающимся мелким дождём, тем особым тропическим дождём, который идёт, не переставая неделями, пронизывая всё вокруг сыростью и запахом мокрой земли.

В келье для гостей меня ждала узкая койка, кувшин с водой на подоконнике и тишина, нарушаемая лишь шорохом дождя. Я лёг, не раздеваясь, и долго смотрел в темноту.

Завтра – к дяде. Послезавтра – домой. А потом – война.

* * *

Утро встретило меня бледным солнцем, пробивавшимся сквозь высокие окна монастырской кельи. Дождь наконец прекратился, и в воздухе чувствовалась та особенная свежесть, которая бывает на Юкатане только после ночного ливня, влажная, пряная, напоённая запахами мокрой земли и тропических цветов.

Оделся я быстро, по привычке, выработанной ещё в прошлой жизни, когда каждая минута была на счету. Белая рубашка, лёгкий полотняный сюртук, сапоги с высокими голенищами. Револьвер я повесил на пояс, хотя в стенах монастыря он был ни к чему, но снимать его я уже отвык.

В трапезной меня ждал скромный завтрак: кукурузные лепёшки, всё ещё тёплые, только что из печи, блюдо с нарезанными ломтиками гуайявы и папайи, чашка крепкого чёрного кофе с корицей. Брат Хуан, бессменный молчаливый служка, поставил передо мной еду и бесшумно исчез, словно тень.

Я ел не спеша, наслаждаясь тишиной и покоем. Где– то в глубине монастыря слышалось пение, это монахи творили утреннюю молитву. Голоса их звучали ровно, умиротворённо, и в этом было что– то древнее, незыблемое, уходящее корнями в глубину веков.

Покончив с завтраком, я перекрестился на распятие в углу трапезной и вышел во двор. Коня мне уже подвели, и серый в яблоках жеребец нетерпеливо перебирал копытами, косясь на меня умным глазом.

– Соскучился, дружище? – я потрепал его по холке, проверяя подпругу. – Ничего, скоро поедем домой, – после чего вскочил в седло и шагом выехал за тяжёлые ворота монастыря Сан– Франциско.

Путь мой лежал за город, в ту самую такуэрос, то есть в дешёвый постоялый двор на окраине Мериды, где я оставил своих людей. Мерида просыпалась медленно, как ленивый зверь: открывались лавки, женщины в ярких «уипилях» (мексиканское платье) спешили на рынок с корзинами на головах, мальчишки гоняли по лужам деревянные обручи, поднимая тучи брызг.

Я ехал не торопясь, впитывая эту мирную картину и думая о своём. Себастьян Чак и Пончо Мацакль – вот кто меня сейчас заботил. Два человека, которых я взял с собой в Мериду, оставив в гостинице с наказом сидеть тихо и не высовываться. Зная нрав Себастьяна, я сильно сомневался, что они выполнили приказ в точности.

Пончо мог, но Себастьян, насколько я его узнал, тот ещё кадр. Хитрый, как лис, и себе на уме, как виргинский опоссум, вроде бы говорит всё, как надо, и в то же время постоянно что– то выгадывает. Сложный человек и неизвестно почему ко мне прибился. Приключения, видите ли, его прельщают. Верю, гм, почти, но не до конца. Видал я таких любителей, так что надо за ним приглядывать…

Такуэрос «Слепая лошадь» находилась на самой окраине, там, где город уже почти переходил в поля кукурузы. Грязный двор, покосившаяся коновязь, запах навоза и дешёвой еды из распахнутой двери таверны. Я спешился, привязал коня и, перешагнув через дремлющую в тени собаку, поднялся на крыльцо.

Комната, которую занимали мои люди, находилась на втором этаже, узкая каморка с двумя лежаками, продавленным матрасом и столом, залитым текилой. Едва я открыл дверь, как меня накрыло волной тяжёлого, кислого запаха перегара, смешанного с табачным дымом и потом.

Оба спали. Себастьян растянулся на лежаке в одних подштанниках, раскинув руки и раскрыв рот, из которого вырывался такой храп, что, казалось, дрожали стены. Пончо, уткнувшись лицом в стол, прямо в лужицу пролитой текилы, тихонько посапывал.

Я постоял на пороге, наблюдая эту картину, и почувствовал, как внутри закипает раздражение. Оставил людей присматривать за обстановкой, а они… Впрочем, чему удивляться? Таков уж тут народ, работящий, но если отдыхать, то на полную катушку.

Я подошёл к окну и резко распахнул ставни. Яркий солнечный свет ворвался в комнату, ослепительным зайчиком ударил по лицам спящих.

– Подъём! – сказал я негромко, но с той интонацией, которая не оставляет сомнений.

Себастьян вздрогнул, замычал, перевернулся на другой бок. Пончо дёрнулся, поднял голову и уставился на меня мутными, красными глазами, явно не понимая, где находится и кто перед ним стоит.

– Дон Эрнесто? – пробормотал он, икая. – Это вы?

– Я, – подтвердил я, складывая руки на груди. – А вы, я вижу, тут хорошо проводите время.

Себастьян наконец продрал глаза и, узнав меня, расплылся в улыбке, сверкнув белыми зубами.

– О! Добрый хозяин вернулся! – воскликнул он, пытаясь принять сидячее положение и едва не свалившись с лежака.

– Да, хозяин вернулся, – сказал я, обводя взглядом комнату. – Но совсем не добрый. Вы чем тут занимались в моё отсутствие?

Я демонстративно поморщился, глядя на грязные вещи, разбросанные по углам, на пустые бутылки из– под текилы, на объедки, оставленные на тарелках. Бардак был знатный.

Себастьян, быстро соображая, что лучше не злить хозяина, затараторил с покаянным видом.

– Так ждали вас, сеньор! С нетерпением ждали! А так как вы запретили нам куда– то уходить, то мы и проводили время здесь… и в местной таверне. – Он покосился на Пончо. – Да, Пончо?

Пончо, всё ещё плохо соображающий, согласно закивал, едва не ткнувшись носом обратно в стол.

Я вздохнул. Что с них взять? Люди простые, не привыкли сидеть взаперти. И винить их особо не в чем: приказ я отдал, но не объяснил толком, зачем это нужно. Для них мои предосторожности оказались пустым звуком. Ведь охотились не на них, а на меня, а я уехал, так чего бояться? Мне пока бояться тоже некого, все мои недоброжелатели уже гниют в неглубоких могилах, удобряя собою корни местных растений.

– Ясно, – сказал я уже спокойнее. – Сегодня приводите себя в порядок. Всё вымыть, проветрить, собрать вещи. Завтра утром выезжаем в асьенду. И смотрите у меня, готовьтесь к сражению, если понадобится.

Себастьян оживился, услышав знакомое слово.

– А что, опять у нас приключения? – спросил он с надеждой в голосе.

Я посмотрел на него долгим взглядом.

– Про ваши приключения, Себастьян, я не знаю и знать, по большому счёту, не желаю. Мне бы со своими разделаться. Но предупреждаю сразу: не советую их искать на свои тощие задницы. Иначе я вас обоих просто уволю! Чао, амигос! Пусть вас кормят другие.

Сказал я это тоном не строгим, а скорее ленивым, даже чуть насмешливым. Но так, чтобы они почувствовали: я не шучу. И вообще я не склонен к шуткам, когда дело касается дела, прошу прощения за тавтологию.

Странная метаморфоза, кстати: в прошлой жизни я был человеком серьёзным, даже мрачноватым. А здесь, в этом теле, во мне появилась какая– то новая черта: шутливое настроение нападало на меня именно тогда, когда возникала угроза. Будто смерть, подходящая близко, вызывала не страх, а иронию. Не знаю, откуда это взялось, возможно, от прежнего Эрнесто, или от смешения наших душ, но факт оставался фактом: перед лицом опасности меня тянуло улыбаться.

Себастьян и Пончо переглянулись, явно оценивая серьёзность моих слов.

– Готовьтесь, – продолжил я. – Сегодня к вечеру я вернусь, проверю. А завтра утром едем домой. И пока вы тут дурака валяли, найдите мне… – я сделал продолжительную паузу.

Они уставились на меня с недоумением.

– Найдите хотя бы пару парней, готовых воевать с оружием в руках. И при надобности умереть за меня. Таких, которым нечего терять, но в то же время не бандитов и не моральных уродов. Если вы меня понимаете.

Себастьян почесал затылок, и на лице его отразилась глубокая работа мысли.

– Ээээ… – протянул он. – Сложная задача, сеньор. Очень сложная. Те, кому нечего терять, они обычно… ну, сами понимаете. Им умирать за чужого хозяина неинтересно. А те, кому есть что терять, они в асьенду к вам не поедут, у них своя жизнь, своя работа.

Он помолчал, собираясь с мыслями, и добавил уже увереннее.

– Но мы тут перезнакомились с массой людей за два дня. В таверне народ разный бывает. Думаю, одного– двух обязательно найдём. Таких, чтоб и не бандиты, и не святые, и чтоб терять им нечего, а заработать охота.

– Ну– ну, – сказал я с сомнением в голосе. – Посмотрим. Сегодня вечером я вернусь, тогда и поговорим.

Я направился к двери, но на пороге обернулся.

– И приведите себя в порядок! – бросил я, окинув взглядом их помятые физиономии. – Выглядите так, будто вас из сточной канавы вытащили. Не позорьте меня перед людьми.

– Сделаем, сеньор! – хором ответили они, и Пончо даже попытался встать, чтобы поклониться, но едва не рухнул обратно на стул.

Я вышел, прикрыв за собой дверь, и глубоко вздохнул, вдыхая чистый воздух после духоты этой каморки. Что ж, люди у меня те ещё. Но выбора не оставалось, с теми, кто есть, мне и воевать.

До обеда с доном Альберто оставалось ещё много времени, и я решил провести его с пользой. Нужно ещё раз обдумать разговор с падре, вспомнить каждую деталь, каждое слово. И подготовиться к встрече с дядей, которая ждала меня после полудня.