290 890 произведений, 24 000 авторов.

» » Лейтенантами не рождаются » Текст книги (страница 11)
Лейтенантами не рождаются
  • Текст добавлен: 30 ноября 2019, 03:30

Текст книги "Лейтенантами не рождаются"


Автор книги: Алексей Ларионов






сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 12 страниц)

Представьте себе, как бы вы полезли в рот к таким людям, когда под руками нет специальных фиксаторов, которые могли бы удерживать рот открытым. Думаю, что не многие из вас рискнули бы пойти на это.

Всем, кто был в сознании, для общей безопасности пришлось связать руки и ноги. Где-то через час прибыли американские и немецкие врачи из близлежащих медицинских учреждений для оказания квалифицированной медицинской помощи, но было уже слишком поздно.

В этой страшной трагедии пострадало свыше шестисот поляков и около десяти человек из нашего лагеря, из числа тех, кто были в гостях у поляков. В живых осталось несколько десятков человек и большинство из них стали «футболистами», так их прозвали за то, что их руки и ноги при ходьбе двигались в разные стороны, поэтому без посторонней помощи пострадавшие не могли передвигаться. Среди них оказался и мой знакомый еще по лагерю «Шталаг-IХ-Б» Бад-Орб капитан Андрианов, бывший командир батальона. До отъезда на родину он научился передвигаться на костылях, а это в его положении было уже большим достижением. Как добрался он до дому, как и где, в каких лагерях проходил «фильтрацию» и как сложилась его судьба в дальнейшем, я не знаю.

К сожалению, этот жуткий случай ничему не научил наших людей в сборном пункте. Они продолжали бегать в самоволку и в речных портах, на железнодорожных станциях, аэродромах искали спирт и напивались до потери «сознательности».

Однажды сразу произошло несколько ЧП. Солдат, охранявший разбитый проход в стене, не пропустил одного цивильного парня, направлявшегося в самоволку. Тот, недолго думая, дал солдату по «мордасу» и пустился наутек. Солдат крикнул:

– Стой! Стрелять буду!

Парень продолжал бежать. Солдат выстрелил – пуля оказалась роковой. Солдата арестовали, чтобы люди не убили его в лагере.

Вскоре после этого произошло еще одно серьезное происшествие. Рядом с нашим лагерем находилось шоссе, по которому часто двигались американские воинские части. Однажды утром проходила танковая колонна и какие-то мерзавцы бросили из окон несколько ручных гранат по американским танкам. Большого вреда гранаты танкам принести не могли, но вот покалечить солдат, сидящих сверху на броне, смогли. Эта провокация нам стоила больших неприятностей. Американцы оцепили лагерь и начался настоящий «шмон». Представьте себе, что при обыске нашлось немало всякого оружия, о котором мы и не подозревали. После этого было приказано сдать все оружие и распустить незаконно сформированный взвод охраны.

Были ЧП и в нашей части. В один из дней санитары обнаружили на крыше бочки с водой двоих новорожденных мальчиков. Вскоре удалось найти и тех женщин, которые бросили своих малюток, но, кроме нравоучений, никаких других санкций применить к ним не смогли. Все мы были вне закона, и судить нас мог только американский народный суд, так как мы были в американской зоне оккупации.

Нам были известны и другие случаи уничтожения новорожденных детей нашими перемещенными лицами в Германии. После освобождения французской армией под руководством генерала де Голя Эльзаса и Лотарингии и долины реки Рейн много наших пленных и гражданских лиц устремилось на восток, вслед за наступающей американской армией. При переходе автомобильных и железнодорожных мостов нередки были случаи, когда матери выбрасывали в Рейн маленьких детишек.

Понять и объяснить это варварство можно. Молодые девушки были насильно вывезены в рабство в Германию. Одних определили работать на фабрики и заводы, других – продали богатым бауэрам. Постоять за их честь и достоинство было некому, а поэтому похотливые сынки, да и не только сынки, порой и сами хозяева насиловали их.

Возвращаться домой, на родину, с таким «приданым» было стыдно, одних насмешек не оберешься. Так, в отчаянии, и совершались подобные преступления. А что им было делать!?

Жизнь в лагере шла своим чередом, прибывали новые группы бывших пленных и перемещенных гражданских лиц, все здания были заполнены до предела. Пришлось ставить двухъярусные кровати или делать двухэтажные нары.

Работы в санчасти было невпроворот. Медиков стало не хватать, госпиталь заполнился до отказа, а вопрос о нашей депортации на родину, по нашему мнению, решался очень медленно. Мне иногда удавалось поездить по южной и юго-западной Германии, посмотреть города в долине реки Рейн: Баден-Баден, Вис-Баден и другие, побывать на юге в альпийских лесах.

В свое время капитан Щербаков просил нас как можно больше осмотреть городов и уточнить, сколько еще осталось наших людей, не пришедших на сборные пункты для возвращения на родину. Эту работу мы выполняли добросовестно.

В моем распоряжении была легковая трофейная машина «фольксваген», удобная и неприхотливая, в эксплуатации очень экономичная. На проезд по дорогам американская военная администрация выдала пропуск, а к нему прилагалась схема передвижения.

Удалось установить, что в крупных городах иногда орудовали банды из разбежавшейся власовской армии и из бывших наших военнопленных, служивших в частях немецкой армии и различных зондеркомандах. Эта мразь грабила местное население, отбирала золото, серебро, ювелирные изделия и другие ценные вещи. Все они готовились бежать в страны Южной Америки, Африки и Австралию. Возвращаться домой им было опасно.

В своей работе в качестве представителей лагерной администрации до самого возвращения на родину мы чувствовали, что какие-то подпольные силы вели настойчивую пропаганду среди наших людей, убеждая бежать в северные порты Германии, где их будет ждать морской транспорт для отправки в свободный демократический мир, мир равных возможностей. Все, у кого совесть была нечиста перед своим народом, так и поступали. Много наших людей, особенно мужчин, осело в селах. Они пристроились около немок, мужья которых погибли на войне.

Американцы также начали проявлять интерес к нашим людям, предлагая служить в американской оккупационной армии или выехать на жительство в Америку. Желающие появились. Некоторые из них, перейдя на службу к американцам, приходили в наш лагерь одетые в добротную американскую военную форму, при оружии и уговаривали своих дружков и подруг поехать жить и работать в самую богатую страну – Америку.

Однажды американский майор, комендант лагеря, вместе с переводчицей, длинноногой и довольно смазливой бабенкой из числа наших перемещенных лиц, пригласили меня составить им компанию в поездке на их джипе в предгорья Альп и обследовать некоторые вещевые и продовольственные склады бывшей немецкой армии. Отказываться от такой поездки не имело смысла. По дороге нам пришлось встречаться с различными слоями немецкого общества. Одни люди с уважением и рабским преклонением относились к американцам, другие – с полным безразличием, третьи смотрели на них, как на грабителей и оккупантов. В их глазах была тоска и безысходность. Безусловно, как всегда, страдали самые бедные и обездоленные. Так было во всех городах и селах. Немецкая государственная машина развалилась, власть рухнула, армия была в плену на своей территории, города в развалинах, снабжение населения продуктами питания не налажено. Везде процветали спекуляция, продуктовый «бартер», проституция – вынужденная торговля телом взрослых и детей за кусок хлеба. Американские солдаты, да и офицеры, не стеснялись заниматься мародерством, они были завоевателями. Бывшие гордые немцы, кичившиеся своим расовым превосходством, готовы были лизать им пятки за пачку дешевых солдатских сигарет. Вот таковы превратности судьбы. «Каждому – свое!» – так было начертано на воротах фашистских концлагерей, и каждый из немцев получил по заслугам.

К вечеру мы приехали на крупную базу снабжения бывшей немецкой армии. База и обилие продуктов, вин и различных консервов произвели должное впечатление. Американцы долго рылись в различных шмотках и без отрыва от «производства» занимались дегустированием вин. Каких только напитков здесь не было! В одних названиях коньяков можно было запутаться. В одном из винных погребов в дубовых французских бочках, украденных во Франции вместе с вином, представляющим неимоверную ценность для французов, хранилось божественное вино многолетней выдержки. Дегустировать эти вина я не рискнул, так как опасался «перегрузиться» и потерять машину, на которой приехали. Американцы же продолжали дегустацию и уже еле стояли на ногах.

Мне удалось отобрать для сотрудников госпиталя несколько ящиков рыбных консервов и сырокопченых колбас. Затем начал отбирать бутылки с коньяком и в углу обнаружил несколько плетеных корзин с небольшими глиняными кувшинами, внешне совершенно неприглядными. Когда все, что мне было нужно, я отобрал, мой взгляд опять вернулся к этим корзинам. Я подошел, взял в руки кувшин, наклонил и чуть не облился каким-то маслом. Когда слил масло, коньячный аромат распространился по всему помещению. В то время я не знал толк в хороших винах, считал, что все коньяки пахнут клопами, но аромат из этого кувшина был необычный. Прихватив с собой в машину несколько таких корзинок, был весьма рад, даже представил себе, как обрадуются мои сотрудники в госпитале, когда вечером сядем ужинать.

Но не тут-то было! По возвращении в лагерь меня у госпиталя встретил прибывший с проверкой капитан Щербаков. По своей простоте, а может быть, глупости рассказал ему о поездке, порекомендовал заглянуть на ту базу и пригласил продегустировать содержимое кувшинчиков. Когда он попробовал на вкус ароматную, слегка обжигающую жидкость, воскликнул:

– Да ведь это самый настоящий напиток Богов! Не искушайте Бога, отнесите все это в мою машину, а из нее возьмите ящик вина, запомните – один ящик.

Вот так! По усам сотрудников могло течь вино, привезенное мною, но в рот им не попало. Бывают в жизни и не такие штучки, но что поделаешь, на все воля Божья, кесарю – кесарево, а нам, что достанется.

В первый месяц после побега из плена и обустройства на сборном пункте для перемещенных лиц и бывших военнопленных время проходило незаметно, появилось много новых знакомых и было много впечатлений от всего увиденного и пережитого. Но чем дольше оставались в лагере, тем больше ощущали какое-то раздражение, порой чувствовалась неуверенность в своих действиях, непонимание происходящих событий. Появлялись тревожные мысли: а как примет Родина своих заблудших сыновей? Ответов порой не было, оставались горькие мысли, терзавшие и сердце, и душу. Для себя принял решение: что бы там ни было, буду возвращаться домой и приложу максимум усилий для оказания влияния на окружающих меня людей. Домой, домой, только домой!

В другом таком же сборном пункте (№ 2), расположенном недалеко от нас, открыли начальную школу для наших лагерных детей. Первым преподавателем и заведующим школой была Цопенко Марта Даниловна. Она оказалась дельным организатором и сумела довольно неплохо наладить обучение ребятишек, не имея школьных программ, учебников и методических пособий. К ней в лагерь перебрался и мой березниковский знакомый врач, живший со мной в одной комнате, – капитан медицинской службы А. Метинских. Он сумел быстро развернуть что-то вроде медсанчасти и начал врачебный прием.

Этот филиал нашего сборного пункта был расположен поблизости от американской воинской части, в которой служили преимущественно негры, среди которых было много больных венерическими заболеваниями. Для наших женщин они представляли большой интерес, так как бывшие военнопленные после голодовки в немецких лагерях не обрели еще хорошей «спортивной» формы и не могли конкурировать с хорошо откормленными черными «жеребцами». Однако за полученное удовольствие женщины впоследствии расплачивались здоровьем все годы своей жизни.

Служебные контакты с оккупационными войсками союзников в Западной Германии позволили сделать некоторые выводы, может быть, и субъективные, об их общем культурном уровне, поведении, нравственном воспитании. Все офицеры, особенно высший командный состав, – представители привилегированного класса с обостренным чувством собственного достоинства, с явно выраженным пренебрежительным отношением к своим подчиненным, особенно к «цветным». Очень высокомерны были англичане, в разговоре даже с американцами они пытались представить себя людьми высшего сорта. Наиболее просты в обыденных отношениях американцы и особенно французы. Образовательный уровень у солдат-союзников того времени был на 2–3 порядка ниже нашего. Близкое знакомство с ними позволяло судить о них, как о ворах и мародерах. Особенно это относилось к неграм. Грабили немцев все, от высшего командного состава до последнего солдата, за сопротивление могли убить на месте. Неуемная жажда наживы – самая мерзкая черта капитализма, она присуща и нашим «новым русским». К сожалению, постепенно и простой люд втягивается в этот грязный водоворот.

Все мы жили и ждали приказа оккупационных властей и нашего командования о возвращении на Родину. В конце июня к нам в лагерь приехал капитан Щербаков и передал, что через пару дней мы должны будем выехать в Восточную Германию в город Бауцен. Это была последняя встреча с капитаном Щербаковым. Забегая вперед, скажу, что впоследствии, когда я был уже дома, то попытался разыскать его, но оказалось, что в живых его уже нет.

Как-то очень странно умер его отец, член Политбюро, генерал армии, начальник Политуправления Советской Армии. Вскоре умер так же очень странно его сын, будучи уже в звании полковника. Для меня это была ощутимая потеря. Я потерял своего заступника, человека, который мог бы подтвердить мое алиби по работе комиссаром госпиталей в городе Ашафенбурге. Моя судьба могла бы быть совсем другой, если бы полковник Щербаков остался жив.

Через два дня подошли американские студебеккеры и постепенно всех перевезли на один из железнодорожных переездов, где нас уже ожидал товарный поезд. Я проследил за погрузкой госпиталя, проводил всех больных и вместе с ними разместился в поезде. В вагоне вместе со мной оказалась и Марта Цопенко, она выполняла роль переводчика. В дороге особых происшествий не было, разве что я чуть не лишился жизни, проезжая по одному из железнодорожных мостов. Я сидел на полу у открытой двери, высунув ноги наружу. Правая нога, хотя рана уже затянулась, еще плохо сгибалась, и при переезде через мост я ударился ногой о край перил и меня чуть не выбросило из вагона, но все обошлось.

На железнодорожных полустанках и станциях к вагонам подходило много американских солдат, в основном негров, предлагавших нашим женщинам «променад и шоколад». Эти слова слышались у каждого вагона, так поступали американские солдаты с немками, у них это получалось неплохо. В американской оккупационной зоне был страшный хаос, народ голодал и был готов на любую услугу.

На станциях, где стоянки были продолжительными, Марта Цопенко исчезала надолго и никогда не говорила, где и с кем встречалась. Мне казалось, что она выходила на какую-то связь или искала связь, но с кем и зачем?

Впоследствии, как-то будучи в городе Березники, я встретился с врачом А. Метинским; вспоминая минувшие дни в Ашафенбурге, он кое-что рассказал о Марте Цопенко. Оказывается, они спали в одной комнате, но были близки только один раз, и больше она его не подпускала к себе. Порой в ее глазах горели злые огоньки, была она замкнутой и воздерживалась от разговоров о своей прошлой жизни. Кто она по национальности, он так и не определил. По-русски и по-украински говорила чисто и без акцента, говорила и по-немецки, свободно владела английским языком.

Наш поезд изменил направление движения, и вместо города Бауцен нас привезли в Плауен.

Небольшой городишко Плауен располагался в предгорьях Альп и имел хорошую военно-воздушную базу, укрытую в подземных горных ангарах. База во время бомбежек союзной авиацией почти не пострадала.

По территориальному разграничению между оккупационными зонами союзных держав район Плауена переходил под контроль американцев, и, вероятно, нашему командованию необходимо было вывезти из зоны оборудование заводов и фабрик, в общем, все, что представляло интерес с военной точки зрения. Видимо, так и было сделано.

Выгрузились из вагонов под открытое небо, благо, что погода была теплая. Американцы чувствовали себя в этой зоне уже хозяевами и давали понять нашим военным, что тем здесь уже делать нечего. Снабжение продовольствием в американской армии было организовано на хорошем уровне. К нашему прибытию были развернуты полевые кухни, нас накормили супом, рисовой кашей с тушенкой, напоили горячим какао с молоком и на дорогу снабдили банками консервов из австралийских кроликов, выдали по белому батону американского хлеба, кстати, абсолютно безвкусного, мы к такому хлебу не привыкли. Столь хорошо организованное американцами питание для нас было последним, о нем с благодарностью вспоминаешь и сейчас. Дальше нас ждала интересная, но полуголодная жизнь.

В Плауене американцы нас опять пересадили в армейские грузовики и повезли в город Бауцен. Оказывается, железная дорога была восстановлена и до этого города, но американцы железнодорожные составы в нашу зону не пропускали, поскольку подвижной состав наша сторона не возвращала, а брала его себе в счет военных репараций.

Нас разместили в больших домах в центре города. Жители Бауцена были строго наказаны нашей военной администрацией за упорную оборону города. Во время наступления наших войск в городе была полностью уничтожена танковая бригада. Танки сожгла команда Гитлерюгенд из фаустпатронов. Когда сопротивление немцев было уже сломлено и танки свободно входили на улицы города, команда молокососов из засады в домах в упор расстреливала машины, и они горели, как свечки. Фаустпатроны – это страшное оружие против танков в уличных боях. Вот за это жителей города на три месяца лишили продовольственного снабжения и они находились в очень трудном положении. В городе ввели чрезвычайное положение, всякое передвижение гражданских лиц без особых пропусков военной администрации с 21 часа до 7 часов утра было запрещено. Днем немки, молодые и в возрасте, готовы были «обслужить» любого военного за кусок хлеба или даже кусок мыла. Все это было похоже на американскую зону оккупации, только в худшем варианте, поскольку там не было чрезвычайного положения.

(Сожженные танки в этом городе напоминали захват Грозного нашими войсками под командованием бездарных военачальников во главе с бывшим военным министром П. Грачевым в военной авантюре против российского народа в Чечне. По приказу П. Грачева, «лучшего военного министра», по заявлению Б. Ельцина, российские танкисты ворвались в город, но были уничтожены вместе с танками в уличных боях. Так начался провал военной авантюры, организованной бездарным руководством российской армии. Война в Чечне – это повторение русско-японской войны 1905 г. Там тоже было сплошное бахвальство, собирались шапками закидать японскую армию, но погубили весь свой морской флот, получили смертельный удар под Порт-Артуром и вынуждены были заключить позорный мир.

То же произошло и в Чечне.

Недаром А. Коржаков, бывший телохранитель Президента в своей книге «Борис Ельцин – от рассвета до заката» взял в качестве эпиграфа высказывание Талейрана: «Целые народы пришли в ужас, если бы узнали, какие мелкие люди властвуют над ними». Горько переживать такой позор офицерам и солдатам российской армии.)

Как ни странно, город Бауцен не разрушила авиация союзников, он был чистенький, с ухоженными улицами, скверами и площадями и утопал в зелени. Этот город удивил меня тем, что внутри почти каждого квартала городской застройки был маленький бассейн пять на пять метров под металлической сеткой и закрывался на замок. Это напоминало муравейники в лесах Германии, летом вокруг бассейнов всегда было много детворы и взрослых.

На этом сборном пункте впервые наша военная администрация начала регистрацию бывших военнопленных и перемещенных гражданских лиц. С каждым днем прибывало все больше людей. Много было бывших партизан из Югославии, воевавших в армии Броз Тито. Все они, как правило, были в новых кожаных куртках с орденами и медалями югославской армии. Держались они обособленно, с чувством гордости и достоинства, и, мы, конечно, завидовали им.

Много приехало бывших военнопленных из Франции и Италии, им удалось бежать из немецких лагерей в эти страны и там принять участие в отрядах Сопротивления.

На сборном пункте сразу почувствовалась работа ОкрСмерша. Народ прикусил языки, стал более сдержанным и подозрительным. Участились случаи убийства среди проживающих на сборном пункте. Как предполагаю, это действовали отщепенцы из бывшей администрации концлагерей (полицаи, переводчики и т. д.), власовцы, лица, служившие ранее в немецких воинских частях, особенно в зондеркомандах. Были, видимо, и старосты, и другие служащие из немецкой администрации на оккупированной советской территории. Все они рассчитывали найти себе теплое местечко в «Великой» Германии, но с крахом рейха оказались никому не нужны – часть из них с хорошо оформленными документами и сфабрикованными легендами пыталась вернуться в Советский Союз. На сборном пункте в их поле зрения попадали бывшие жертвы или люди, знавшие о их неблаговидных делах. Боясь за свою шкуру, предатели пытались от них избавиться.

Надо предполагать, что и союзнические службы в ходе массового вывоза на родину наших людей забрасывали в Советский Союз свою агентуру для длительной адаптации.

В этот период жизни я, как и все, для нашей военной администрации был рядовым военнопленным со всеми вытекающими отсюда последствиями. «Судьба, судьба, она играет человеком, то вознесет его до неба, то в бездну бросит свысока»…

Госпиталь с персоналом и больными, в котором у меня было особое положение еще в городе Плауене, отправили в один из польских городов. Я же предпочел туда не ехать. Персонал уважал меня и очень сожалел о принятом мною решении. Я предчувствовал, что впереди будет много непредсказуемого, но об этом не хотелось пока задумываться, легче было на «авось», а там – куда кривая выведет.

У меня довольно общительный характер, и вокруг меня всегда было достаточно людей с добрыми мыслями, а иногда «прилипали» и мелкие авантюристы. Как-то начал замечать, что со мной настойчиво пытается завести дружбу один довольно симпатичный блондин. Он всегда ходил со мной в столовую на обед и ужин, садился рядом, вел довольно рискованный по тем временам разговор о жизни, о войне, о послевоенном переустройстве в Германии и Советском Союзе, о нашей возможной дальнейшей судьбе на родине. Нужно отдать ему должное, интеллектуально он был развит, неплохо разбирался в политической ситуации, которая складывалась в этот период в Германии.

Лето было жаркое, и мы часто ходили с ним в самоволку в городской бассейн купаться, а после купания валялись на траве, пели песни. Советских песен он никогда не пел, по-моему, и слов-то их не знал. Голос у него был довольно приятный, и он с большим чувством исполнял «Не слышно шума городского, на Невской башне тишина, и на штыке у часового горит полночная луна»…

Для меня было странным, что когда мы бывали в городе, то иногда проходили мимо одного из домов. Он подходил к окну, осторожно стучал, занавеска отодвигалась, и нам открывали дверь. Мы заходили в квартиру. Нас обычно встречали пожилые хозяева, очень доброжелательно относившиеся к нам, угощали чашечкой кофе. Владлен вел с ними непринужденный разговор, затем хозяин находил благовидный предлог и приглашал его в другую комнату, беседа там длилась минут 10–15. После этого мы уходили, хозяева с нами дружески прощались и, как я догадывался, просили его беречь себя. Мои попытки уточнить, что это за люди и откуда он их знает, не увенчались успехом. Он деликатно уходил от этого разговора. У меня были, конечно, самые разные мысли по этому поводу, но я не мог понять моей роли в этом знакомстве. Для чего я был нужен ему? Кто это был? На кого он работал? Все это так и осталось для меня загадкой. Позднее, когда я проходил «фильтрацию» в Союзе в Первой Горьковской дивизии на станции Опухляки, об этом знакомстве даже не заикался, так как каждое сомнительное знакомство фиксировалось, по нему шли проверки и можно было нарваться на большие неприятности. Тем более что перед отъездом в Союз он куда-то исчез, и я потерял его из виду.

Перед отправкой на родину с нами поступали почти так же, как и в фашистских концлагерях: приходил офицер, давал команду построиться со шмотками, мы собирали свои нехитрые пожитки и строились на плацу, затем нас подводили к бане, давали 10 минут на помывку и выпускали через другие двери с противоположной стороны. Тут лежала приготовленная лагерная роба, а все наши пожитки оставались при входе. Впоследствии мы уже об этом знали и ухитрялись самые для нас нужные предметы прятать на голом теле, и часто нам это удавалось.

Перед отправкой домой нас также построили и скомандовали: «Смирно! Равняйсь! Направо! Прямо – марш!» Мы не успели опомниться, как оказались на станции, но из строя выходить не разрешали. Неожиданно нам повезло: при нашем советско-российском порядке всегда находится место для беспорядков. Получилось так, что нас привели на станцию, а вагоны подогнать забыли. Мы, не долго думая, бегом бросились врассыпную и «двинули» в свой городок. Там нас не ожидали и пожитки наши еще не успели растащить. Забрав вещи, мы бегом устремились обратно на вокзал. Здесь солдаты не рискнули отобрать у нас наше барахло. Вскоре подогнали состав, паровоз дал свисток, и мы «со свистом» покатили в Союз. Скажу откровенно, домой-то всем хотелось, но большой радости никто не испытывал.

На одном из полустанков, уже на Украине, наш состав остановился рядом с составом демобилизованных солдат, возвращавшихся из Германии. Дисциплины и порядка среди солдат уже не было, большинство из них были пьяны. На станциях и полустанках они меняли вещи на самогон и были уже «на хорошем взводе». Когда узнали, что мы – бывшие военнопленные и тоже возвращаемся домой, один «дебил» выхватил автомат и с криком «Бей предателей и изменников Родины!» дал очередь по вагонам. Несколько человек было убито и ранено.

В этой трагедии, видимо, никто не разбирался, а пьяного солдата забросили в вагон и поезд отправили. Из нашего состава убитых вынесли на поляну, раненых кое-как перевязали, и составу дали «зеленую улицу». Свидетелей никто не опрашивал, так как за нас никто ответственности не нес, мы еще не были «оприходованы», документов у нас не было, и мы толком не знали, кто мы такие для своей страны. На станциях и полустанках люди на нас смотрели по-разному: одни с чувством неприязни; те, у кого сыновья, братья или мужья пропали без вести, со слезами на глазах искали среди нас своих родных или просили вспомнить, не встречали ли мы их фамилии, будучи в Германии. Мы в то время были еще совсем молодыми, поэтому некоторые жители, особенно молодые женщины, уже совсем отчаявшись дождаться возвращения своих родных и близких, предлагали нам остаться. Надо полагать, что, насмотревшись на «радушный» прием в пути следования, некоторые из бывших пленных остались жить на хуторах и в селах Украины и Белоруссии.

Так, как-то незаметно и без дальнейших особых приключений поезд остановился на станции Опухляки. Я никогда не слышал такого названия. Данное место, видимо, соответствовало своему названию. Кругом озера и болота, и только по отдельным островкам суши разбросаны небольшие хутора. Трудно себе представить, как весной и осенью, по бездорожью, люди добирались до них и как вообще жилось в таких условиях. Пахотных земель почти не было, но зато было много грибов, клюквы, морошки и других даров лесной природы.

В Белоруссии подобных мест много, и не случайно их леса и болота хорошо освоили партизанские формирования, а вся республика именовалась партизанским краем.

Мы еще до конца не представляли себе, в какой «гнилой угол» нас привезли. Время шло быстро и, когда были соблюдены все формальности: выгрузка, построение, перекличка, поздравление какого-то политработника с прибытием на родную землю, нам скомандовали – вещи взять и шагом – марш!

Колонна двинулась в путь, оркестр заиграл «Встречный марш», и так мы незаметно подошли к большой зоне, огороженной колючей проволокой, с караульными вышками, с обозначенной полосой «предбанника», по которой бегали здоровенные псы. На арке ворот висели какие-то лозунги, мы уже их не читали, а как-то все сникли и начали понимать, что в этой обители нам предстоит провести немало времени. Нас всех распределили по большим землянкам, примерно на 120–150 человек каждая. Выходить из зоны было запрещено, но тяга к воле была большая. Двое москвичей не выдержали и однажды ночью пустились в бега. Одного из них звали Олег Конюхов, фамилию второго не помню. Оба – офицеры: Олег – лейтенант, второй – капитан. Вскоре на одном из железнодорожных разъездов оба были задержаны, привезены в зону и посажены на гауптвахту. Через две недели состоялся открытый суд и за «дезертирство», под эту статью их подвели на следствии, им дали по 10 лет.

Я представляю, как им было обидно: уже почти дома и – снова тюрьма, не лучше, чем в плену. Забегая вперед отмечу, что когда мы прошли «фильтрацию», были восстановлены в воинских званиях, получили проездные документы и отправились домой, попутно заехали в Москву, разыскали квартиру Олега Конюхова и рассказали родным, что знали о нем по плену и его судьбе в лагерной зоне в запасном полку Первой Горьковской дивизии на станции Опухляки.

Квартира Конюхова была в центре Москвы, недалеко от станции метро «Арбатская». Мама его работала в Министерстве железнодорожного транспорта у министра Л.М. Кагановича. После нашей беседы она сказала, что через Лазаря Кагановича, а может быть, и через И.В. Сталина попытается смягчить участь своего сына. Она еще не представляла себе того, что не всех бывших военнопленных восстанавливали в гражданских правах, воинском звании и не всем разрешали вернуться домой под негласный надзор карательных органов. Восстанавливали в правах в первую очередь тех, кто попал в плен раненным, вел себя в плену достойно, бежал из плена в отряды Сопротивления во Францию, в Италию, в армию Тито и к союзникам, когда они форсировали Ла-Манш. Многим по разным причинам давали срок и отправляли под конвоем на различные стройки, главным образом, на шахты, среди которых были шахты по добыче урана в горах Туркмении, а также в леспромхозы обычно сроком не менее пяти лет с ограниченной перепиской и редкими свиданиями с родственниками.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю