Текст книги "Прорыв выживших (СИ)"

Автор книги: Алексей Махров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

Глава 6

Глава 6

12 сентября 1941 года

День третий, утро

Холодный степной рассвет наступал стремительно. Багровая полоса на востоке быстро размывалась, растворяясь в холодной синеве неба, а длинные, уродливые тени от наших машин съеживались, уползая под колеса. Воздух, еще недавно влажный и прохладный, начал снова наполняться пылью и запахом выхлопных газов, прогретого металла и человеческого пота.

Мы стояли у машин, продрогшие и усталые после бессонной ночи, но взведенные, как пружины. Предстояло самое опасное – влезть прямо в пасть к зверю.

– Какой план товарищи? – машинально потирая бок и морщась при этом от боли в сломанных ребрах, спросил Вадим. – Думаю, что всем отрядом ехать на склад не стоит. Кого–то нужно оставить для подстраховки. Ну и сообщить командованию, если… мы провалимся.

– Предлагаю следующее: на склад отправятся двое: лейтенант Ерке за рулем в роли водителя–ефрейтора, и Игорь – в роли экспедитора лейтенанта Дитриха Шульца. Они единственные из нас, кто может свободно контактировать с немчурой. А делать им это придется довольно долго и плотно, – тихим, но четким голосом произнес Валуев, обводя нас взглядом. – Они поедут на «Опеле», а «Ситроен» остается. На него нет ни документов, ни легенды, рисковать не стоит. Мы вернемся на тот холм, с которого обозревали территорию склада на рассвете. И обеспечим наблюдение и прикрытие. Если начнется заварушка, то три пулемета и снайперка могут серьезно сократить количество вражеских голов.

– Да вас же снесут зенитками через тридцать секунд после того, как вы себя обнаружите! – я сжал зубы, понимая, что Петя, фактически, хочет пожертвовать собой ради слабой надежды спасти нас.

– На войне бывает всякое… – Валуев посмотрел мне в глаза. – Ты о своей безопасности думал, когда в июне атаковал с тыла немецкий взвод, который меня и Хуршеда в чистом поле огнем прижал?

Альбиков кивнул с самым серьезным видом и добавил русскую поговорку, чего я от него не ожидал:

– Долг платежом красен, Игорь!

= Артамонов и Алькорта останутся у пикапа. И если нас накроют, прыгают в машину и дают по газам. Командование обязательно должно узнать раздобытые нами сведения об этом складе! – приказал Валуев. – Хосеб, не смотри на меня так! Это приказ! Вывезешь к своим схему укреплений артсклада, пацана и пленных!

– Я вам не пацан, я красноармеец! – немедленно взвился Артамонов.

– Витя, заткнись! – тихо произнес Ерке. – Сержант верно решил! У тебя будет отдельное задание – изучи документы из портфелей пленных. Наверняка у полковника найдется что–то интересное – я его удостоверение глянул – он из главного штаба Люфтваффе. Судя по командировочному предписанию, послан сюда для контроля логистики.

– Кстати, о пленных… – Валуев повернулся к молчаливой паре бойцов. – Парни, перенесите их в «Строен». И их чемоданы и портфели не забудьте. Проверьте, чтобы в кузове грузовика ничего компрометирующего не осталось!

Сухов и Верещагин, не произнеся ни слова, занялись перегрузкой связанных Трумпа и Штайнера.

Я бросился им помогать. Тела пленных офицеров были тяжелыми и обмякшими. Вытаскивая их из–под тента «Опеля–Блитц», я невольно почувствовал исходящий от оберста запах дорогого одеколона, смешанный с вонью мочи и пота, – тыловая крыса обоссалась от страха.

И в тот момент, когда я уже собирался захлопнуть задний борт кузова «Ситроена», оттуда донесся странный, тихий, но отчетливый звук. Какое–то металлическое дребезжание. Все замерли, напрягшись от неожиданности.

– Это, мать вашу, что еще такое? – прошипел Валуев, настороженно оглядываясь по сторонам.

Звук не прекращался. Он доносился из одного из немецких чемоданов. Дребезжащий, назойливый, он казался невероятно громким в утренней тишине степи.

– Хосеб, проверь! – приказал Петя, и Алькорта осторожно щелкнул замками на массивном чемодане. Судя по дорогой кожаной обивке, чемодан принадлежал оберсту.

Звук стал громче и звонче. Мы увидели аккуратно уложенные бриджи, белье, туалетные принадлежности… и среди всего этого – обычные, ничем не примечательные металлические часы–будильник, размером с детский кулачок. Они лежали на шелковых панталонах и мелко–мелко вибрировали, издавая тот самый дребезжащий звук. Красная стрелка застыла на цифре «семь».

– Будильник, – без эмоций констатировал Алькорта. – Похоже, что полковник любит вставать вовремя, чтобы не опаздывать на службу.

Он взял часы, нащупал сбоку крохотный рычажок и нажал ее. Дребезжание прекратилось.

– Артамонов! – повернулся к красноармейцу Ерке. – Немедленно займись вещичками немцев. Переверни чемоданы вверх дном – чтобы больше таких сюрпризов не было! Представляю, что бы случилось, сработай эти часы во время наших ночных перемещений…

– Я всё понял, товарищ лейтенант, – сказал Виктор, подходя ближе. Его умное лицо было серьезным и сосредоточенным.

– Но твоя основная задача – разобраться с документами! – Вадим взял портфель фон Штайнера и сунул его в руки красноармейцу. – Пока мы там, у немцев, ты будешь тут нашим главным аналитиком. Изучи все бумаги, что найдешь. Штабной оберст – важная птица. Всё, что покажется важным – сразу запоминай или записывай. Не подведи, Витя!

– Так точно, товарищ лейтенант! – глаза Артамонова загорелись азартом исследователя. – Разберу и рассортирую.

– Остальные – по местам! – скомандовал Ерке. – У нас мало времени. Игорь, садись в грузовик.

– Пионер, ты там особо не геройствуй! – буркнул мне на ухо Петя. – Была бы моя воля, я бы тебя туда не пустил. Но ты чуть ли не единственный, кто может с немцами на равных болтать, – и добавил чуть громче: – Вадим, Игорь, будьте осторожны. Ваша цель – разведка. Разнюхали и сразу на выход.

Мы с Вадимом кивнули, еще раз проверили оружие (я вдобавок к висящему на поясе в кобуре «Парабеллуму» сунул в карманы бриджей трофейный «Браунинг Хай Пауэр» и запасной магазин к нему), и забрались в кабину «Опеля–Блитц». Вадим сел за руль, я – на пассажирское сиденье. Сердце билось часто–часто, но не от страха, эмоции были отключены, а от прилива чудовищной волны адреналина. Сознание пятидесятилетнего инженера воспринимало ситуацию как сложную техническую задачу, а юное тело реагировало по–своему.

Мотор заурчал, и «Опель» тронулся, оставляя позади наших товарищей, быстро растворившихся в светлой утренней дымке.

Дорога к разъезду №47 оказалась на удивление хорошей – немцы, видимо, уже успели ее укатать. Мы ехали молча, каждый погруженный в свои мысли. Чем ближе мы подъезжали к цели, тем сильнее становился запах угольной гари и креозота. Вскоре за холмами показались тусклые огни и смутные очертания построек разъезда. Вадим сбросил скорость.

– Ну, что, «герр лейтенант», понеслась п…да по кочкам? – громко, с ярко выраженной иронией, произнес Вадим. Я усмехнулся – и откуда только «интеллигентный штабной аналитик» такое выражение узнал?

– Понеслась, «ефрейтор», – криво улыбнулся я.

У первого шлагбаума, перекрывавшего въезд на территорию разъезда, стоял небольшой пост – всего двое часовых в касках, с винтовками «Маузер–98к» на плече. Один из них, ефрейтор, поднял руку, сигналя остановиться, словно мы не видели шлагбаума. Вадим плавно затормозил.

Часовой подошел к моему окну. Его лицо было хмурым и сонным. Я молча, с видом превосходства, протянул ему свой зольдбух. Он взял удостоверение, прочитал, посмотрел на меня, потом снова на документ, потом снова на меня.

– Цель визита, герр лейтенант? – его голос был хриплым от утренней прохлады или недосыпа.

– Получение боезапаса для боевой группы первого полка двадцать пятой моторизованной дивизии, – отчеканил я с легкой пренебрежительной интонацией фронтового офицера к тыловой крысе, пытающейся казаться важной. – Мы едем на артсклад, ефрейтор. Гнали всю ночь по этим сраным русским полям. Мы измотаны, мы торопимся. Вчера весь день отбивали атаки русских свиней, израсходовали почти все снаряды и патроны. Нас ждут боевые товарищи.

– Простите, герр лейтенант, – смутился часовой, возвращая зольдбух. – Я слышал, что русские высадили большой десант у нас в тылу.

– Так и есть, ефрейтор, – с видом утомленного тупостью собеседника «бравого бойца», ответил я. – Их чрезвычайно много и они лезут в каждую щель.

– Ходят слухи… – ефрейтор понизил голос до конфиденциального. – Что эти русские десантники–диверсанты ездят по окрестностям на тяжелых танках. И уже уничтожили множество наших тыловых объектов – топливный склад в Калиновке и ремонтные мастерские в Вербовом.

Я почувствовал, как Вадим рядом едва слышно фыркнул от сдерживаемого смеха. Я тоже едва сдержался, чтобы не заржать в голос: фраза «диверсанты на танках» являлась чистейшей воды оксюмороном, порождением панических солдатских сплетен. Но ответил я максимально сухо, улыбнувшись лишь кончиками губ, изображая презрительное недоверие.

– На танках? Вы, ефрейтор, видимо, перебрали вчера шнапса? Какие танки в глубоком тылу? Это же абсурд.

Часовой смущенно пожал плечами.

– Так говорят, герр лейтенант. Может, никаких танков и нет, но командование приказало удвоить бдительность. В общем, будьте осторожны в пути.

– Спасибо за предупреждение, – сухо кивнул я. – Наш полк наведет порядок, разгонит этих ублюдков по их норам! Так можно уже наконец проехать?

Часовой отдал честь и махнул рукой своему напарнику у будки. Тот поднял шлагбаум. Мы тронулись, оставляя позади пост. Я почувствовал, как по спине стекает холодный пот. Первый рубеж пройден, но он был самым легким.

Дальше дорога повела нас мимо разъезда. При дневном свете он выглядел еще более убого: почерневшее кирпичное здание с забитыми досками окнами, покосившийся деревянный сарай, ржавые рельсы. Но жизнь здесь кипела. У стоявшего на путях состава сновали фигуры немецких солдат и каких–то расхристанных людей, в которых я через пару секунд опознал пленных красноармейцев. Видимо, военнопленных фашисты использовали на погрузочных работах. Слышались команды, лязг железа. Я скрипнул зубами от накатившей волны ярости, но промолчал. Мы проехали мимо, свернули на боковую дорогу и покатили по ней в сторону бывшей соляной шахты.

Вскоре впереди выросла ограда из колючей проволоки в три ряда и настоящий КПП – весьма серьезный, с несколькими ДЗОТами, из амбразур которых торчали стволы пулеметов «МГ–34». Подходы к нему простреливались перекрестным огнем из четырех, как минимум, огневых точек.

Здесь процедура проверки заняла больше времени. Нас заставили выйти из машины, и проверили документы у обоих, в том числе путевой лист и накладную. Я спокойно стоял, облокотившись на капот, и с презрением наблюдал за этой суетой, всем видом показывая, как фронтовому офицеру всё это противно. Наконец нас пропустили, и мы въехали на территорию склада.

Вадим, следуя указаниям дежурного, медленно подъехал к одной из прямоугольных погрузочных площадок, расположенных прямо у рельсового пути, ведущего в черный зев штольни. Рядом стояло еще несколько грузовиков – «Опелей» и «Татр». Ерке заглушил мотор, и мы вылезли из кабины, делая вид, что наслаждаемся свежим утренним воздухом.

– Ну, вот мы и добрались, – тихо пробормотал Вадим, осматриваясь. – Так вот ты какое, логово…

Теперь у нас было время рассмотреть «крепость» изнутри. Картина, открывшаяся нам, была одновременно впечатляющей и удручающей. Первым делом я заметил, что железнодорожный путь здесь состоял не из двух, а из четырех рельсов – внутри колеи стандартной ширины, на тех же шпалах лежали еще два рельса, потоньше. Все они были новыми, блестящими. Загадка раскрылась очень быстро – на наших глазах из штольни медленно выкатилась небольшая, груженая ящиками платформа. Ее толкали сзади, упираясь плечами, четверо военнопленных в замызганных гимнастерках. Стало понятно, что основной путь предназначен для прибывающих эшелонов, а второй, узкий – для доставки боеприпасов с глубины для погрузки на автомобили.

Слева и справа от нас, в глубоких капонирах под маскировочными сетями стояли зенитки. Мне сначала показалось, что их раза в два больше, чем мы заметили с наблюдательного пункта на холме. 20–мм стволы ближайшей «Флак–38» оказались направлены прямо на нас. Ее расчет из пяти человек лениво курил рядом, поглядывая вокруг с безразличным любопытством. Чуть дальше виднелся длинный ствол грозной «Acht–acht» – «Флак–37». Огневые позиции были спланированы блестяще – они могли вести огонь в любом направлении. Даже если бы мы с Вадимом прямо сейчас попытались прорваться к входу на шахту, нас бы нашинковали в считанные секунды из двух десятков стволов. Тем более, что у самого зева тоннеля были расположены два пулеметных гнезда, а сам тоннель перекрывался воротами из «колючки».

По периметру территории тянулись траншеи полного профиля с ДЗОТами через каждые пятьдесят метров. Я мысленно прикинул секторы обстрела, пытаясь найти мертвые зоны, но их просто не было. Для укрытия личного состава от бомбардировки было предусмотрено несколько блиндажей, возле входов в которые стояли часовые.

– Ну что, «ефрейтор», – тихо сказал я по–немецки, – как думаешь, наша группа смогла бы захватить это место?

Вадим, прислонившись к крылу грузовика, мрачно оглядел позиции.

– Тут нужно не менее полнокровного полка пехоты, дивизион тяжелых гаубиц для подавления орудий ПВО и… два часа времени, – так же тихо ответил он, и кивнул в сторону зениток. – Они ведь могут стрелять и по наземным целям. Шрапнелью. Одна такая штука может скосить целую роту. Вывод такой: захватить склад можно, но при этом погибнет половина личного состава. Это будет самоубийство «группы Глеймана».

Я кивнул. Он был прав. Лобовая атака исключалась. Как и воздушный налет. Оставался только один вариант – диверсия изнутри. Но для этого нужно было как–то проникнуть в самое сердце артсклада – в штольню бывшей шахты.

К нам, наконец, подошел «кладовщик» – невысокий, толстый фельдфебель, с «фирменным», вечно недовольным выражением лица типичного каптёрщика. На его груди болталась большая брезентовая сумка, из которой выглядывали краешки накладных.

– Ваши документы, герр лейтенант, – буркнул он, даже не поприветствовав нас, как следует.

Я протянул ему накладную. Он взял ее, внимательно, с прищуром, изучил, достал из сумки рукописный журнал в картонной обложке, сверился с каким–то списком из него.

– Пятьдесят ящиков с винтовочными патронами, двадцать ящиков с ручными гранатами «М–24», – он пробормотал себе под нос. – Понятно. Всё это есть в наличии. Подготовьте машину к загрузке. Вашу платформу подгонят через полчаса – перед вами очередь приехавших за боеприпасами. Ждите.

Он развернулся и, не сказав больше ни слова, зашагал обратно к небольшому домику, возле которого стояли и курили несколько его «коллег».

Мы остались одни. Вадим откинул задний борт «Опеля», убрал подальше лежавший в кузове брезент. Мучительно потянулось время ожидания. Ерке, делая вид, что проверяет крепление тента, тщательно изучал каждую деталь, каждую мелочь: расписание смен караула, количество человек в расчетах зениток, расстояния между огневыми точками, расположение казарм и блиндажей.

Солнце уже полностью поднялось над горизонтом, превратившись в огромный красный шар, висящий в молочно–белой дымке. Стало теплее. Где–то далеко, на востоке, послышался глухой, отдаленный гул артиллерии. Это напомнила о себе линия фронта.

А я, наконец, обратил внимание на наших «соседей» в очереди на погрузку. Рядом стояли три грузовика – «Опель–Блитц», и две «Татры». И вот как раз возле чешских машин топтались крайне необычные личности – солдаты в немецких касках стандартного вида, но одетые в какие–то камуфляжные куртки без воротников… Нет, поправил я сам себя, приглядевшись – не куртки, а блузы – судя по короткой шнуровке на груди, эта деталь обмундирования надевалась через голову. Расцветка у блуз была черно–зелено–коричневой. После этого я разглядел у них на боковинах шлемов небольшие эмблемы: белые щитки с черными зигзагами. А потом увидел квадратные черные петлицы на мундирах, вместо обычных «катушек». Совершенно точно в десяти метрах от меня стояли эсэсовцы.

– Вот те на… Военные электрики… – озадаченно прошептал я.

– Чего? – тихо переспросил Вадим. – Какие еще электрики?

Старого анекдота про «молнии на петлицах» лейтенант, конечно, не знал – он появится только в 90–х годах.

– Рядом с нами – эсэсовцы, – еле шевеля губами, ответил я.

Вадим озадаченно посмотрел на меня. В его глазах читался немой вопрос: «А кто это?» Я как–то упустил тот факт, что в начале войны мало кто из простых советских людей знал об этих упырях. Это позже, когда эсэсовцы покажут свою звериную сущность многочисленными кровавыми преступлениями, их начнут ненавидеть. До такой степени, что перестанут брать в плен, будут убивать на месте, как бешеных псов.

Сейчас эсэсовцы не производили впечатление палачей и убийц – молодые, здоровые парни, «кровь с молоком», в ожидании своего груза они перекидывались пошлыми шуточками и громко смеялись. От этого зрелища меня буквально перекосило, аж пальцы свело от внезапно нахлынувшей ненависти. Первой моей мыслью было – достать «Парабеллум» и перестрелять этих румяных улыбающихся парней, словно мерзких людоедов. Ведь похожие на них танкисты 11–й танковой дивизии Вермахта, такие же здоровые смешливые чумазые парни, в июне передавили гусеницами танков раненых детей комсостава – сэкономили патроны. Рука сама полезла в карман бриджей и потянула из него «Браунинг». Тринадцать патронов в магазине… Да я вас всех тут положу, суки…

Вадим, оглянувшись, увидел мое перекошенное лицо, шагнул ко мне и крепко схватил за предплечье, не давая достать оружие.

– Игорь, что с тобой? – свистящим от напряжения шепотом спросил Ерке. – Ты что задумал?

Черт! Нельзя стрелять… У нас же задание! Я немного успокоился и вытащил руку из кармана, тыльной стороной ладони вытерев внезапно выступивший на лбу пот. Второй мыслью было подойти к эсэсовцам, завести с ними пустяшный разговор и в его ходе выяснить: какое у них подразделение и где они размещаются. А после приехать «в гости» на броне «тридцатьчетверки» в составе рейдовой группы.

Но пришлось отвергнуть и эту «светлую» идею – офицеры Вермахта презирали эсэсовцев, даже бойцов «Ваффен–СС», и сам факт дружеского общения мог бросить тень на нашу легенду прикрытия.

Скрипнув зубами, я отвернулся от хохочущих упырей и стал смотреть на вход в штольню. Оттуда как раз появилась очередная грузовая платформа с патронными ящиками, толкаемая четверкой пленных красноармейцев.

– Вадим, это ты? Господи, Вадим!

Голос, сорванный, сиплый от нечеловеческой усталости, прозвучал как выстрел. Один из пленных, толкавших платформу, внезапно замер, уставившись на Ерке. Это был худой, как скелет, обтянутый кожей, человек в грязной, порванной гимнастерке без знаков различия. Его глаза, невероятно огромные на исхудавшем лице, расширились от удивления.

Лейтенант Ерке остолбенел. Его лицо побелело, рука непроизвольно дрогнула, потянувшись к кобуре. В его глазах мелькнули ужас и растерянность – смертельно опасный коктейль.

Немецкий ефрейтор, надзиравший за погрузкой, лениво опиравшийся на свой «Маузер–98к», насторожился и выпрямился.

– Was ist los? Zurückbleiben! – крикнул он пленному.

Но тот уже не слышал. С рыданием, похожим на предсмертный хрип, он бросился через площадку к Вадиму.

Я рванулся с места, перерезая ему путь. Моё тело среагировало само. Подножка была точной и жёсткой. Пленный, не ожидавший нападения, грузно шлёпнулся на пыльную землю, сильно ударившись грудью и головой. Я мгновенно навалился на него сверху, одной коленкой придавив спину, а другой – заломив ему руку за спину так, что кости хрустнули. Он застонал от боли и шока.

Я нагнулся к его уху, и прошипел на русском:

– Молчи, дурак! Мы свои! Мы здесь по заданию! Сорвёшь прикрытие – умрёшь сам и убьёшь нас всех! Лежи и не двигайся! Понял?

Тело подо мной обмякло, но уже не от борьбы, а от потрясения. Тихий, прерывистый всхлип был мне ответом.

В следующее мгновение я уже орал, вскочив на ноги и отпихивая пленного пинком сапога в сторону:

– Was fällt dir ein, du russische Schwein! Ты хотел напасть на офицера? Я прикончу тебя! Где конвоир?

Потом я нашел глазами ефрейтора, и заорал уже на него, брызгая слюной:

– Ефрейтор! Почему вы не держите этих паразитов под контролем?

Конвоир, ошарашенный всем происходящим, проблеял:

– Простите, господин лейтенант! Этот отродье взбесилось! – Он подскочил и ударил прикладом уже лежащего человека. – Лежать, ублюдок!

На шум вальяжно подошел фельдфебель–кладовщик. Его лицо выражало крайнее раздражение.

– Ну, что здесь опять происходит? Кто посмел помешать процессу погрузки?

Я повернулся к нему, всем видом изображая брезгливое недоумение фронтовика, которого посмели оскорбить тыловые крысы.

– Этот идиот не может держать в узде своих ублюдков! – я указал пальцем на ефрейтора, который от такого обвинения вытянулся в струнку. – Один из грузчиков попытался напасть на меня! Если вы не можете поддерживать дисциплину, я пожалуюсь коменданту пункта!

Фельдфебель, для которого жалоба какого–то проезжего лейтенанта была сущим пустяком, скривил губы, но все же попытался оправдаться.

– Успокойтесь, герр лейтенант. Эта погань иногда сходит с ума и бросается на конвой. Они просто животные – у большинства отсутствует инстинкт самосохранения. Нападавший будет наказан!

Он обернулся к ефрейтору.

– Пристрели его!

– Jawohl, Herr Feldwebel! – ефрейтор щёлкнул затвором винтовки и как–то буднично, словно проделывал это по десять раз на дню, приставил ствол к затылку несчастного и нажал на спуск. А затем, отвернувшись от убитого, заорал на остальных пленных: – Что встали, твари! Работать!

Красноармейцы, потупив глаза, принялись толкать свою платформу дальше.

Я, в шоке от мгновенной и жестокой расправы, сделал вид, что удовлетворен развязкой конфликта, отряхнув и поправив мундир, отошёл к грузовику, где Вадим, всё ещё бледный, но взявший себя в руки, делал вид, что проверяет крепление тента. Его руки слегка дрожали.

– Verdammte Russen! – громко, для окружающих, сказал я. – Ненавижу этих недолюдей.

Стоявший у соседнего грузовика эсэсовец весело улыбнулся мне и показал большой палец. Я с невероятным трудом удержался от того, чтобы выхватить «Браунинг» и выстрелить этому гаду прямо в веснушчатую харю. А потом перестрелять еще пару десятков мерзких двуногих тварей, начиная с фельдфебеля и ефрейтора.

Минут через десять наступила и наша очередь – к нашему «Опелю» подкатила платформа с грузом. Двое других пленных, под присмотром того же ефрейтора, молча, с отрешёнными лицами начали затаскивать ящики с патронами и гранатами в кузов. Я, как и полагается офицеру Вермахта, стоял рядом, даже не глядя на погрузку. А Вадим занялся распределением груза под тентом. Когда последний ящик встал на место, я расписался в накладной у фельдфебеля.

– Всего хорошего, герр лейтенант, – доброжелательно сказал он.

– Danke, – сухо кивнул я, и мы с Вадимом забрались в кабину.

Медленно, чтобы не вызывать подозрений, тронулись к КПП. Я смотрел в боковое зеркало. Тело казненного красноармейца постепенно закрылось клубами пыли. В груди снова начала подниматься волна ненависти. Я мысленно поклялся, что не успокоюсь, пока последняя фашистская нечисть не сгинет в безымянной могиле.

Процедура выезда заняла меньше времени. Часовые проверили накладную, сверили печать, подняли шлагбаум. Колючая проволока, ДЗОТы, зенитки остались позади. Мы выехали на укатанную грунтовую дорогу и, не прибавляя скорости, пока не скрылись из зоны прямой видимости поста, покатили обратно к разъезду.

В кабине висело тяжёлое, давящее молчание. Только рокот мотора нарушал тишину.

– Кто это был? – наконец, тихо спросил я, не глядя на Вадима.

Он вздрогнул, словно очнувшись от сна.

– Коля… Николай Семёнов. Мы вместе в разведшколе учились. Служили потом в штабе фронта… Я думал, он погиб под Уманью…

Голос у него срывался. Он сжал обод руля с такой силой, что побелели костяшки пальцев.

– Игорь… это всё… это было… чудовищно. Он его вот так просто пристрелил… Словно высморкался! Я теперь этих вонючих упырей буду стрелять без разбора… Всех! Неважно, кем он был, рабочим или крестьянином! Карать! Карать, без пощады!!!

Вадим, давая выход долго сдерживаемым чувствам, беззвучно заплакал, повторяя «Карать, карать!» Слезы текли по его лицу, оставляя на запыленных щеках светлые дорожки.

Мы проехали разъезд, где всё так же кипела какая–то непонятная деятельность, и свернули на едва видимую в поле колею, оставленную нашим грузовиком ночью. Я высунулся из окна, всматриваясь в холмы, ища знакомые силуэты. Вскоре я заметил едва уловимое движение на вершине одного из курганов – кто–то быстро махнул рукой. Через пару минут мы подъехали к «Ситроену», аккуратно загнанному в лощину между двумя холмами и замаскированному охапками срезанной степной полыни. Рядом, в тени, спали на расстеленном брезенте Сухов и Верещагин, а между ними на сошках стояли два пулемета «МГ–34», со вставленными лентами, готовые к бою. Валуев и Артамонов сидели в сторонке и, кажется, допрашивали оберлейтенанта Трумпа – тот явно что–то рассказывал моим товарищам, размахивая руками.

Мы заглушили мотор. Из кабины «Ситроена» выглянуло встревоженное лицо Алькорты, но сразу скрылось, когда Хосеб опознал приехавших. Валуев поднялся и сделал несколько шагов нам навстречу. Его цепкий взгляд мгновенно оценил наши «сложные» лица.

– Что там произошло? – Пётр поочередно внимательно посмотрел на меня и на Ерке. – Вы оба выглядите, как ожившие покойники. Мы сверху видели, что у вас там какая–то замятня случилась. Я уже хотел огонь из пулеметов открыть, но Хуршед остановил – сказал, что вроде бы конфликт исчерпан и вам ничего не грозит.

Вадим молча отошёл к пикапу, прислонился к крылу и закрыл лицо руками. Его плечи слегка вздрагивали.

– Случилось то, чего мы никак не ждали, – ответил я. – Там, на складе, на погрузке работают наши пленные. Один из них узнал Ерке. Бросился к нему.

Лицо Валуева стало каменным.

– И как выкрутились?

– Я его сбил с ног, обвинил в нападении на офицера, потом наорал на немцев, что они плохо стерегут пленных. А фельдфебель, гнида жирная, велел ефрейтору пристрелить парня. И немец тут же, хладнокровно выстрелил ему в затылок.

Пётр грязно выругался, развернулся и с силой пнул колесо «Опеля». Через несколько секунд сержант успокоился, его напряженная фигура расслабилась.

– Что–нибудь интересное сумели выяснить? – спросил Валуев, поворачиваясь ко мне он, и в его голосе мне послышался звук вынимаемого из ножен клинка.

– Всё подтвердилось, – я виновато развел руками. – Это настоящая крепость. Бомбить – бесполезно и опасно, учитывая мощность «зонтика» ПВО. Штурмовать с земли – самоубийство. Остается только диверсия…

– Ладно, вы свою задачу выполнили, сведения добыли, – кивнул Валуев. – Возьми схему укреплений, которую я ночью нарисовал и внеси коррективы, если надо, пока память свежа. А что делать с этой крепостью, пусть командование решает – Алькорта передал разведданные в штаб фронта и полковнику Глейману. У нас тут тоже новости – я с помощью Артамонова расколол молодого немчика и он много чего интересного про организацию ремонтных работ в Люфтваффе рассказал. Но самое важное – в портфеле оберста Витя нашел карту всех полевых аэродромов третьей воздушной армии, прикрывающей панцергруппу Клейста. На некоторые из них твой отец уже отправил танки и мотопехоту.

В этот момент с холма бесшумно спустился Хуршед. Его смуглое лицо было непроницаемым, но глаза блестели.

– С запада пыль, – коротко доложил он. – Машины. Несколько. Едут в нашу сторону прямо по полю от разъезда. Минут через пять–семь будут здесь. Сбежать не успеем – в степи нас будет видно издалека.

– К бою! – скомандовал Валуев. Сухов и Верещагин мгновенно вскочили, схватив пулеметы. – Ступайте наверх, Хуршед покажет, где вам залечь. Игорь, ты с ним – переводи, что услышишь. Алькорта, будь готов завести пикап. Лейтенант Ерке, приди в себя, и за руль! – его окрик заставил Вадима вздрогнуть и выпрямиться. – Артамонов! Свяжи немца, кляп в рот, и гони его в кузов «Ситроена»! И сам там сядь, посторожи обоих офицеров. Всем тихо! Затаимся, может и пронесёт…

Мы бросились по местам. Я следом за Хуршедом взобрался на вершину холма и залёг в густой, колючей траве. Сержант уже лежал ничком, прильнув к биноклю.

– Приближаются, – беззвучно шевельнул он губами. – Три… нет, четыре. Легковушка и грузовики.

Я присмотрелся. Сквозь густое облако пыли, золотистое в лучах поднимающегося солнца, силуэты машин угадывались с трудом. Но Альбиков, конечно же, оказался прав – минуты через две я отчетливо опознал три «Опеля–Блитц» и «Хорьх–108», армейский внедорожник с открытым верхом. Колонна двигалась не спеша, в кузовах грузовиков покачивались головы солдат в касках. Много – по дюжине в каждом. Всех нам быстро не перебить, даже в упор из трех пулеметов. А если завяжется бой, то его неминуемо услышат на складе – он хоть и расположен в противоположной стороне, но до него всего метров восемьсот.

– Едут точно по нашим следам, их при дневном свете отлично видно, – сквозь зубы процедил Хуршед, не отрываясь от окуляров. – В «Хорьхе» два офицера.

Колонна начала замедляться. «Хорьх» остановился. Один из офицеров встал во весь рост, сдвинул на околыш фуражки запыленные очки–«консервы» и приложил к глазам бинокль. Он смотрел прямо на наш холм. Он не мог видеть автомобили, но что–то в степном пейзаже его насторожило.

Офицер в «Хорьхе» что–то сказал шофёру и показал рукой в нашу сторону. Внедорожник медленно, как подкрадывающийся к добыче хищник, пополз прямо к нам. За ним, перестроившись из колонны в цепь, поползли грузовики. Немцы явно решили проверить подозрительное место.

– Обнаружили, джаляб, кютвераляр… – ледяным голосом констатировал Хуршед. Он отложил бинокль и подтянул к себе свою снайперку.

Внизу, у машин, царила гробовая тишина. Все замерли, затаив дыхание. Я видел, как Валуев неторопливо взводит затвор «ППД», как Ерке, высунувшись в окно кабины, нервно кусает губы, как Артамонов выглядывает из–под тента пикапа, держа в руках немецкую винтовку.

Ситуация висела на волоске. Ещё минута – и немцы увидят нас. Странных «вроде бы своих», но почему–то спрятавшихся рядом с особо охраняемым объектом. Прозвучит первый выстрел, и тогда – бой, погоня, наверняка гибель всей группы и провал задания.

Мозг заработал на пределе. Валуев внизу уже поднял руку, готовясь дать сигнал к открытию огня. Хуршед бесшумно снял с предохранителя «мосинку» и приложился к оптическому прицелу. Сейчас начнётся бойня…