Текст книги "Прорыв выживших (СИ)"

Автор книги: Алексей Махров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Глава 15

Глава 15

15 сентября 1941 года

День шестой, вечер

– Комната номер четыре, господа офицеры. Вот ваш ключ, – унтер с петлицами интендантской службы любезно, с легким поклоном, подал Игнату ключ и, отступив на пару шагов, вытянулся в струнку и щелкнул каблуками.

– Свободен! – буркнул Игнат и унтер, отдав честь, удалился по коридору со скрипучими деревянными полами.

Игнат Михайлович щелкнул замком, и мы вошли в наше временное пристанище. Комната оказалась небольшой, но чистой и уютной. Гостиница для офицерского состава размещалась в здании общежития местного сельскохозяйственного техникума. И, видимо, со времен до оккупации здесь стояли две железные кровати, две облезлых тумбочки и два стула. А вот серые одеяла, подушки и тощие тюфяки явно были привезены немцами. Пахло дезинфекцией и дешевым табаком. Окна выходили на центральную улицу села, заставленную техникой.

– Гефрайтер Браун, – обернулся Игнат к Виктору, который стоял на пороге, держа наши чемоданы. – Поставьте наши вещи. Вы остаетесь здесь.

– Но, герр оберст, дежурный сказал, что рядовой состав размещается в казарме, в бывшей школе, – неуверенно произнес Артамонов.

– Мне плевать, что сказал дежурный! – голос Пасько зазвенел сталью. – Мой водитель находится там, где нахожусь я. Вы нужны мне здесь и сейчас для поручений. Ваше место – возле этой тумбы, у двери. Понятно?

– Jawohl, Herr Oberst! – гаркнул Артамонов.

– Спокойно, Витя! – шепотом сказал я по–русски, закрыв дверь. – Нельзя тебе в казарму, спалишься! Переночуешь здесь, с нами. Я скажу дежурному, чтобы принес в нашу комнату матрас и одеяло.

Артамонов кивнул, в его глазах читалось облегчение. Оставаться одному среди немцев было бы для него верной смертью – хотя он свободно говорил по-немецки, всех нюансов армейской жизни врага Виктор не знал и мог проколоться на любой мелочи.

Я подошел к окну, раздвинул пыльные занавески из дешевого ситца и выглянул наружу. Солнце уже клонилось к западу, отбрасывая длинные, причудливые тени от домов и техники. По главной улице беспрестанно сновали армейские грузовики и мотоциклы. Напротив, возле длинного одноэтажного здания с несколькими огромными дверями, практически воротами, на фасаде, стояли несколько танков. Я внимательно их рассмотрел и сказал Пасько, возящемуся с открытым чемоданом:

– Смотри, Игнат Михалыч, прямо перед нами – два «Панцер–три», модификация «J», с 50–миллиметровой пушкой. Слева – «Панцер–четверка» с короткоствольным орудием. А вон там, чуть подальше, – пара «двоек», разведчики. И все они… грязные.

– В смысле – грязные? Пыльные? – заинтересованно поднял голову Игнат.

– Нет, не просто пыльные, – тихо ответил я, не отрываясь от наблюдения. – На них засохшая грязь, похожая на чернозем. Они явно прибыли сюда своим ходом откуда–то издалека. Колесная техника, кстати, выглядит не лучше.

– А что это за чудовище? – Игнат Михайлович встал рядом со мной и указал на массивную машину с рубкой вместо башни, торчащую в одном из воротных проемов.

– Это «Штурмгешютц–три», самоходное штурмовое орудие на базе «Панцер–три», – пояснил я. – Пушка калибром 75 миллиметров. Опасная штука…

– Это всё техника танковой дивизии? – уточнил Пасько.

– Судя по тактическим значкам – «панцеры» принадлежат одиннадцатой танковой, а самоходка – двадцатой моторизованной. Похоже, что в этом длинном сарае располагаются ремонтные мастерские.

Пока мы изучали технику, мимо нашего окна прошла группа солдат. Они шли не строем, а толпой, с трудом волоча ноги, их мундиры были в пыли, а на лицах читалась тупая усталость. Один из них, совсем юный, почти мальчик, с трудом тащил на плече ящик с патронами. Передо мной были не абстрактные враги, а живые люди… Нет, не так – не люди, а двуногие звери, которые пришли на мою землю убивать и грабить. Мое сердце сжалось от ненависти, рука сама потянулась к «Парабеллуму» на поясе. Мне вдруг страшно захотелось распахнуть окно и выпустить по этим тварям весь магазин.

Я сглотнул ком в горле и с силой сжал подоконник пальцами, заставляя себя успокоиться. Нас ждала работа, а месть подождет.

– Нам нужно прогуляться, оберлейтенант, – громко сказал Игнат, отходя от окна. – Осмотреться. Гефрайтер, вы остаетесь здесь. Никуда не отлучаться, ни с кем не вступать в разговоры.

– Jawohl, Herr Oberst – привычно рявкнул Артамонов.

– Можешь пока поспать, Витя! – шепотом добавил я. – Здесь, вроде бы, относительно безопасно.

Мы вышли на улицу и неторопливо двинулись в направлении двухэтажного бревенчатого здания сельхозучилища, в котором располагался штаб группировки. В большом палисаднике возле здания длинными рядами стояли свежие кресты с касками на перекладинах. Навскидку, их на этом импровизированном кладбище было около двух сотен. Видимо, здесь похоронили ублюдков, которые погибли при штурме Лозовой бойцами полковника Глеймана. «Ну, что, мразота, получили по куску русской земли?», – злорадно подумал я.

У входа в штаб, возле двух пулеметных гнезд, обложенных мешками с землей, стояли часовые. Довольно много – восемь рыл. Игнат Михайлович молча подошел к ним вплотную. Его холодный взгляд действовал безотказно – солдаты вытянулись по струнке.

Старший караула, унтер–офицер, непроизвольно сглотнув, с трудом преодолел «гипноз» и произнес просительно:

– Документы, пожалуйста, господа офицеры.

Мы протянули свои зольдбухи.

– Проходите, – унтер, мельком глянув в них, отступил в сторону.

Внутри бывшее училище напоминало муравейник – по коридорам сновали офицеры, из–за дверей доносился гул голосов. Мы нашли дверь с табличкой «Оперативный дежурный» и вошли без стука.

За столом, заваленным бумагами, сидел немолодой гауптман с усталым, осунувшимся лицом. Он поднял на нас глаза, в которых читалась тоска.

– Чем могу помочь, господа?

– Я оберст Карл фон Штайнер, – представился Игнат, слегка кивнув. – Это мой адъютант, оберлейтенант Трумп. Мы проводим инспекцию тыловых служб. Хотели бы уточнить общую оперативную обстановку, чтобы скорректировать наш план работы. Будем благодарны за любую информацию.

Гауптман тяжело вздохнул, отложив карандаш.

– Обстановка, господин оберст, сложная. Группировка только завершает сосредоточение. Части прибыли из–под Киева, проделав многокилометровый марш. Люди устали, техника требует ремонта и запчастей.

– А с боеприпасами какие проблемы? – вклинился я, стараясь говорить как можно более безразличным, канцелярским тоном. – Наше управление получило тревожные сигналы о срывах поставок.

Лицо гауптмана исказила гримаса досады.

– С боеприпасами катастрофа, оберлейтенант. Мы должны были получить все необходимое на крупном артскладе у разъезда номер сорок семь. Но русские… – он с силой сжал кулак, – сутки назад его уничтожили. Каким образом – до сих пор непонятно. Мы потеряли всё – на месте подземного склада огромная воронка. Теперь рассчитываем только на то, что удастся экстренно привезти из глубокого тыла.

В этот момент дверь открылась, и в кабинет вошел молодой лейтенант.

– Господа офицеры, генерал фон Функ просит вас к себе.

Оперативный дежурный кивнул нам.

– Кажется, командующий группировкой желает видеть вас лично.

Лейтенант провел нас по всему зданию в просторный кабинет, который, судя по всему, когда–то служил директору сельхозучилища. Только теперь на стене висел портрет не Сталина, а Гитлера. Здесь, к моему удивлению, приятно пахло дорогим табаком и одеколоном. За большим столом сидел высокий, сухощавый мужчина лет пятидесяти, с жестким, аскетичным лицом и внимательными, умными глазами – генерал–майор Ганс фон Функ. Он не встал, когда мы вошли, лишь указал рукой на стулья.

– Мне доложили о появлении инспекторов, – произнес он, рассматривая нас, словно экзотических зверей. – Оберст фон Штайнер и оберлейтенант Трумп. Рад, что Берлин наконец–то обратил внимание на наши проблемы. Присаживайтесь.

Мы сели. Я старался дышать ровно, и держать на лице маску вежливости и почтительности. Хотя во мне снова закипела ненависть – солдаты этого урода в июне раздавили гусеницами танков две сотни раненых советских детей.

– Вы уже ознакомились с общей ситуацией на нашем участке? – начал фон Функ, доставая из палисандрового ящичка сигару.

– В общих чертах, герр генерал, – ответил Игнат. – Мы только что беседовали с вашим дежурным, но ничего конкретного он не сказал.

– Тогда вы понимаете, в каком положении мы оказались, – генерал с силой стукнул кулаком по столу, отчего подпрыгнула массивная пепельница. – Нас бросили сюда, сняв с решающего киевского направления! Бросили без пополнения личным составом и техникой, с минимальным запасом горючего, снарядов и патронов! Я получил приказ ликвидировать какой–то мифический русский десант в своем тылу. И чем мне это делать? Пустыми руками? Мои танкисты – лучшие в Вермахте! Но они не могут воевать без горючего и снарядов!

Он говорил с горячностью, в его голосе звучали искренние гнев и отчаяние. Я слушал и мысленно ликовал.

– А где генерал Катнер? – вежливо осведомился Пасько. – Его дивизия давно находится на этом участке. И он старше вас по званию, разве не он должен был возглавить группировку?

Фон Функ мрачно хмыкнул.

– Старина Роланд? Очередное звание он получил всего три дня назад, а сейчас валяется в госпитале. Вчера его колонну на марше атаковали русские бомбардировщики. «Сушки», как их называют русские. Генерал получил тяжелое ранение, осколок в легкое. Его эвакуировали в тыл. Так что командование всем этим блядским цирком легло на мои плечи. Двадцатая моторизованная Ланга тоже понесла потери в боях под Киевом и сюда попала с половиной штатной численности.

Он тяжело посмотрел на нас, и в его взгляде внезапно появилась тень подозрения.

– А вы, господа, что именно собираетесь инспектировать? У нас тут нет аэродромов – русские раздавили все наши самолеты танками прямо на земле.

– Наша задача, господин генерал, – оценить общую логистику и возможности тылового обеспечения. Взрыв артсклада – это серьезный провал в охране важных объектов! – спокойным голосом ответил Игнат Михайлович. – Мы должны понять, насколько уязвимы наши коммуникации и можно ли в этих условиях планировать крупные операции. Ваши трудности с боеприпасами лишь подтверждают актуальность нашей миссии.

Его тон был безупречен – сухой, официальный, лишенный какой–либо эмоциональной окраски. Фон Функ изучающе посмотрел на него, потом на меня, и, кажется, немного успокоился.

– Что ж, инспектируйте, – он махнул рукой с зажатой в ней сигарой, словно отмахиваясь от назойливых мух. – Только от вас сейчас мало толку. Мне нужны не отчеты, а снаряды, горючее и запасные части. Без этого моя группировка – не кулак, а растопыренные пальцы, которые русские могут ломать по одному.

Фон Функ, нервно сломав несколько спичек, раскурил сигару и сделал несколько торопливых глубоких затяжек, словно курил не дорогое ручное изделие кубинских мастериц, а дешевую самокрутку. Наконец, немного успокоившись, генерал, не вставая, сказал:

– Простите, что сорвался, господа. Я больше вас не задерживаю. Полковник, жду вас в восемь вечера на совещании в штабе. Думаю, что ваше присутствие будет полезным.

Мы встали, попрощались без слов, просто кивком и вышли из кабинета. В гостиницу возвращались в задумчивости, переваривая полученную бесценную информацию. Получалось, что «тигр–людоед», которого мы боялись, оказался слабым и больным. Немцы были измотаны, не укомплектованы, деморализованы и испытывали острый дефицит всего необходимого. Их ударная мощь была ограниченной. Хотя это не означало, что враг перестал быть опасным.

Возвращение в наш «гостиничный номер» после прогулки по Лозовой было похоже на возвращение в убежище. Пусть и временное, но единственное относительно безопасное место в логове врага. Из соседней комнаты доносились пьяные голоса, дружно выводящие песню «Хорст Вессель». Игнат Михайлович поморщился, но ничего не сказал.

Виктора Артамонова мы застали стоящим у стены. Он охнул от неожиданности, машинально принял строевую стойку, и побледнел, но, узнав нас, горячо зашептал по–русски, забыв о конспирации:

– Товарищи, тут такое происходит!

– Спокойно, Витя, – тихо ответил я на родном языке, тщательно закрывая за нами дверь. – Что случилось?

– Слышал… я слышал разговор из соседней комнаты, – он кивнул на стену. – Там офицеры–танкисты. Три человека. Они очень громко говорили…

Игнат Михайлович молча снял фуражку, положил ее на тумбочку и устало провел ладонью по лицу, но его взгляд был собранным и цепким.

– И о чем же они там спьяну трепались, сынок?

– О скверном состоянии материальной части, – Виктор нервно облизал пересохшие губы. – Один, с хриплым басом, кричал, что из восьми его «Панцеров» на ходу только пять. Остальные – или движок перегревается, или трансмиссия сыпется, а запасных частей нет. Другой, помоложе, орал, что у танков его взвода полностью «убитые» пушки. А потом они ругали какого–то генерала Функа, который требует от них невозможного. Говорили, что горючего осталось на ползаправки, не больше, а снарядов на две минуты боя.

Я перевел взгляд на Игната. Старик кивнул с довольным видом. Эта информация «снизу» подтверждала слова генерала фон Функа и была бесценной. Похоже, что немецкая группировка балансировала на грани коллапса.

– Молодец, Витя, – похвалил я бойца. – Запомнил все детали?

– Так точно. Старался не упустить ни слова.

В этот момент дал о себе знать мой организм – мочевой пузырь настойчиво потребовал опорожнения.

– Мне нужно выйти по нужде, – буркнул я. – Где здесь может размещаться туалет?

– Дежурный говорил, что «удобства» во дворе, – ответил Артамонов. – Сказал, деревянный сарайчик, не промахнешься.

– Прекрасно, – я поморщился. – Настоящий курорт.

Пройдя по коридору, я вышел через черный ход на задний двор бывшего общежития техникума. Его территория представляла собой стиснутую деревянными заборами земляную площадку, утоптанную до твердости асфальта. Большая часть пространства была завалена сломанной мебелью, пустыми ящиками и битым кирпичом. В дальнем углу, под сенью двух полузасохших акаций, стоял тот самый деревянный сарайчик, классический «туалет типа сортир» на три «очка». На входной двери трогательно красовалось отверстие в форме сердечка.

Двор освещался одним–единственным керосиновым фонарем, висящим на козырьке у заднего входа в здание. Он отбрасывал желтоватый, неровный круг света, диаметром всего метра в три, за пределами которого царила непроглядная, бархатная тьма. Сунувшись было в сортир, я «глотнул» мерзкого зловония и пулей выскочил обратно, жадно вдыхая свежий воздух. Пришлось, сберегая здоровье, пописать рядом. Как только я сделал свои дела, и с облегчением развернулся к входу в «гостиницу», мне навстречу вышел немецкий офицер. Его лицо в полумраке показалось знакомым. Через пару секунд я его вспомнил и похолодел.

Передо мной стоял гауптман Вальтер Крюгер, командир саперной роты второго полка 25–й дивизии. Тот самый не в меру любопытный, и дотошный офицер, с которым я вел нервный разговор три дня назад, во время разведки подступов к артскладу у разъезда №47.

Его круглое, обветренное лицо сначала расплылось в улыбке – он тоже узнал меня, но почти мгновенно исказилось гримасой крайнего недоумения. Его глаза впились в мои ярко–желтые петлицы Люфтваффе, прекрасно видные даже в скудном свете фонаря.

– Шульц? – растерянно произнес Крюгер. – Лейтенант Шульц? Но… как это понимать? Что это за маскарад?

Внутри у меня все оборвалось. В мозгу промелькнула фразочка из анекдота про Штирлица: «Это конец. А где пистолет?»

Стрелять было нельзя, но тело среагировало само, без участия сознания – я сделал шаг навстречу, и резко пробил ему в печень. От неожиданности и дикой боли Крюгер даже крикнуть не смог – коротко пискнул и сложился пополам. Фуражка улетела в сторону, а я схватил его за подбородок и затылок, и провернул голову на шее. Раздался тихий, сухой хруст, словно от сломанной ветки. Тело гауптмана мгновенно обмякло и рухнуло к моим ногам.

Я стоял над ним, тяжело дыша, в ушах оглушительно звенело. Но терять время на рефлексии было нельзя – в любой момент кому–нибудь из постояльцев «гостиницы» могло приспичить сходить по нужде. Оглядевшись, я поднял еще теплое тело и потащил в зловонный мрак сортира. И там, без лишних сантиментов, с трудом запихал дохлого немца в обдристанное «очко». Раздалось мерзкое чавканье. Гауптман Вальтер Крюгер, командир саперной роты, упокоился на дне вонючей выгребной ямы. И таким образом, на мой взгляд, должен был закончить свой жизненный путь каждый мерзавец, пришедший с оружием в руках на русскую землю.

Я выбрался наружу, старательно дыша ртом, чтобы не блевануть от удушающей вони. И тут заметил, что фуражка гауптмана, сбитая при ударе, откатилась в сторону и лежала на самом видном месте – в круге света от фонаря.

Я кинулся к ней и уже почти схватил, когда дверь «гостиницы» с грохотом распахнулась и во двор с пьяным хохотом буквально вывалились три «морды» в черных куртках с розовыми петлицами. Похоже, что те самые танкисты из соседнего номера. Оберлейтенант, лейтенант и фельдфебель. Молодые, лет по 20–25, крепкие, русоволосые.

Я резко выпрямился и отшвырнул фуражку ногой за кучу мусора у забора. Успел. Сердце бешено колотилось, но на лицо я старательно натянул маску брезгливого раздражения – как и должно было быть после посещения этого замечательного «санитарно-гигиенического заведения».

Танкисты, подпирая друг друга, направились в мою сторону. Они были, как говорится, «в сопли». Едва держались на ногах. Старший, оберлейтенант, с Железным крестом на груди, посмотрел на меня мутными глазами.

– А, летун! Небесный нибелунг, мать твою! – заорал он хриплым басом. – Сраное Люфтваффе! Где же вы, черт побери, были сегодня? Русские бомберы крыли нас, как бык овцу! На кой хер вы нужны, если вас никогда нет рядом?

Мне, по большому счету было плевать на корпоративные разборки фашистских гадов, и я решительно прошел мимо них к двери. Но тут второй танкист, лейтенант, схватил меня за рукав.

– Куда это ты так торопишься, напыщенный педераст?

Внутри все сжалось от ярости. И я непроизвольно брякнул в ответ:

– Захлопни свою вонючую пасть, ублюдок!

Эффект был мгновенным. Лицо лейтенанта побагровело.

– Ты что сказал, щенок? – он сделал шаг ко мне, сжимая кулаки.

– Так ты еще и глухой, придурок! – я понимал, что несу чушь, что надо остановиться. И, вежливо извинившись за хамство перед доблестными бойцами Вермахта, удалиться в свою скромную обитель. Но слова сами вылетали из глотки: – Похоже, что в твою консервную банку на гусеницах прилетел русский снаряд, и тебе напрочь отшибло мозги.

Это оказалось последней каплей. С пьяным ревом лейтенант бросился на меня, занося руку для удара. Драться он не умел вообще. Я легко увернулся от его кулака, и сам влепил несильный, но акцентированный хук в солнечное сплетение. У меня сейчас не было намерения калечить его или убивать. Пока не было… Воздух с хрипом вырвался из легких танкиста. Не дав ему опомниться, я пробил снизу вверх, в челюсть. Раздался звонкий стук сомкнувшихся зубов. Лейтенант рухнул на землю навзничь, широко раскинув в стороны руки и ноги.

Я стоял над ним в боксерской стойке, готовый к продолжению, и переводил дыхание. Сильно болели костяшки пальцев после столкновения с квадратной челюстью лейтенанта. Два других танкиста смотрели на меня с каким–то непонятным выражением на рожах, но вступиться за товарища не спешили.

Наконец оберлейтенант с крестиком на груди хмыкнул и несколько раз медленно хлопнул в ладоши.

– Браво, летун! – проворчал он. – Ты, я смотрю, и за словом в карман не лезешь, и подраться не дурак. Ладно, конфликт исчерпан. Ты победил.

Я опустил кулаки и, кивнув, твердым шагом двинулся к двери в «гостиницу». Сзади донесся возглас очухавшегося лейтенанта:

– Эй, летун! Не злись! Мы разобрались по–мужски! Давай без претензий!

Вернувшись в наш номер, я прислонился спиной к двери, и устало закрыл глаза. Ничего себе, сходил пописать…

– Игорь? – тихий голос Игната Михайловича заставил меня вздрогнуть. – Что случилось? Я слышал голоса, ругань.

Он стоял у висящего на стене крохотного зеркальца с бритвой в руке, без мундира, в подтяжках и белой нижней рубахе из тончайшего батиста, с намыленными щеками. Его взгляд был спокойным, но очень внимательным. Виктор сидел на койке и глядел на меня с тревогой.

Я коротко, без лишних эмоций, рассказал о столкновении с сапером и танкистами. Игнат Михайлович внимательно выслушал, продолжая бриться.

– Да уж, ты был на волосок от провала. Но раз обошлось… Даст бог, этого гауптмана до нашего отъезда не найдут. Ладно. Мне пора. Совещание в штабе у фон Функа начнется через полчаса. Вы оба остаетесь здесь. Никуда не выходить. Понятно?

– Jawohl, Herr Oberst! – хором ответили мы с Виктором.

Игнат вытер лицо полотенцем, сполоснул ароматным одеколоном, надел мундир, поправил воротник, и его лицо снова стало маской прусского аристократа. Он вышел, закрыв за собой дверь.

В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь нашим дыханием. Я повесил на гвоздик фуражку, расстегнул мундир и рухнул на свободную кровать, с наслаждением вытянув ноги. Прошло минут пятнадцать. Виктор, успокоившись, задремал, а ко мне сон не шел, отогнанный адреналиновым штормом.

Вдруг в дверь постучали. Громко и сильно.

Проснувшийся Виктор потянул из кармана штанов «Вальтер», но я знаком велел ему успокоиться и подошел к двери.

– Кто там? – спросил я, стараясь, чтобы голос звучал сонно–раздраженно.

– Открой, летчик! Это мы! – донесся знакомый хриплый бас оберлейтенанта.

Я медленно открыл дверь. В коридоре стояла знакомая троица. На щеке лейтенанта наливался огромный синяк. Но злобы в его взгляде не было, скорее уважительная настороженность.

– Ты это, летун… Зла не держи! Погорячились, бывает… – сказал их старший, оберлейтенант. – Мы тут посовещались. Ты парень хоть куда. С характером. Не то, что эти штабные мокрицы. Так что решили пригласить тебя на нашу вечеринку. У нас там еще кое–что осталось. Выпьем, закусим, поговорим о содружестве родов войск. Я Хельмут, а это Ганс и Отто.

«Вот ведь, мать вашу, я попал, – пронеслось в голове. – Отказаться – значит обидеть». Что может вызвать подозрения. А с другой стороны, если соглашусь, будет шанс выудить у них по–пьяни еще какую–то информацию. Риск, но риск оправданный.

Я изобразил на лице нерешительность, затем скептическую ухмылку.

– Ну, если только для обсуждения содружества родов войск… И если у вас нормальный шнапс, а не местная бормотуха, которую русские называют «самогон». Меня зовут Зигфрид.

– Шнапс у нас самый что ни на есть настоящий! – обрадовался оберлейтенант и грубо схватил меня за рукав. – Пошли, Зигги, не пожалеешь!

Я оглянулся на Виктора, кивнул ему, мол, все в порядке, и вышел в коридор, закрыв за собой дверь.

Их номер был точной копией нашего, но выглядел как свинарник. Железные кровати стояли под углом друг к другу, а между ними разместились сдвинутые впритык тумбочки, образующие подобие стола. На этом «столе» теснились пустые и полупустые бутылки, заляпанные грязными руками граненые стаканы, криво вскрытые жестяные банка с разными консервами, куски хлеба, надкушенные огурцы, селедочные головы. Накурено было так, что под потолком можно вешать топор. Но запах дыма не перебивал вонь перегара. В общем, господа офицеры отдыхали, как и пристало цивилизованным европейцам, «скромно и культурно». Хоть бы газетку на тумбочки вместо скатерти постелили, дебилы.

– Садись, Зигги, – оберлейтенант подтолкнул меня на одну из коек. – Ганс, доставай нашу «особую» бутылку, порадуем летуна.

Мне налили полный стакан мутноватой жидкости из бутылки с рукописной надписью на этикетке: «Schnaps». Пойло воняло сивухой и меня чуть не вырвало, но я стоически сделал вид, что высоко оценил угощение – восхищенно цокнул языком.

– Ну, за встречу! – провозгласил Хельмут и залпом опрокинул свой стакан. Его примеру последовали остальные.

А я, пригубив мерзкую отраву, ловко выплеснул содержимое за спинку кровати, в темный угол.

Потом начались обычные в таких случаях пьяные разговоры. Танкисты жаловались на русские дороги, на грязь и пыль, на «фанатиков–комиссаров», на свое командование. Я кивал, поддакивал, вставлял ничего не значащие фразы. Они были уже на той стадии опьянения, когда внимание рассеяно и контроль ослаблен.

Вдруг лейтенант Ганс нагнулся и достал из–под кровати потертую гитару.

– Споем для поднятия боевого духа, – объявил он с пафосом и начал нестройно бренчать, затянув какой–то заунывный немецкий романс. О том, как юный рыцарь ушел на войну, а его невеста ждала-ждала и не дождалась. Ганс фальшивил так, что у меня зашевелились волосы на голове. Я невольно поморщился.

– Ага! Вижу, вижу! – заорал Хельмут, тыча в меня пальцем. – Наш авиатор морщится! Значит, знает толк в искусстве! Давай, летун, покажи, как надо! Спой нам что–нибудь! Что–нибудь… чтоб душа развернулась!

Он сунул гитару мне в руки. Ладно, уроды, сейчас я вам такое сбацаю, надолго запомните. В «прошлой» жизни у меня был богатый репертуар застольных песен. В том числе и немецких.

Я взял гитару. Она оказалась шестиструнной. А я привык к русской семиструнке. Но основы те же. Я немного побренчал, настраиваясь, привыкая к узкому грифу и другому строю. Пальцы сами вспомнили движения. И, наконец, я принялся перебирать струны «шестеркой» в среднем темпе и запел вполголоса песню прогрессивной рок–группы «Каменный таран»:

Die Tränen greiser Kinderschar

Ich zieh sie auf ein weißes Haar

Werf in die Luft die nasse Kette

Und wünsch mir, dass ich eine Mutter hätte

Keine Sonne die mir scheint

Keine Brust hat Milch geweint

In meiner Kehle steckt ein Schlauch

Hab keinen Nabel auf dem Bauch

В припеве я ударил по струнам «боем» и повысил голос:

Mutter, Mutter

Mutter, Mutter

Глаза моих «собутыльников» расширились от удивления. Они слушали, замерев, как истуканы, завороженные этой странной песней. Когда я закончил, лейтенант Ганс горячо спросил:

– Чья это песня, кто ее написал?

– Тиль Линдеман из Рамштайна, – машинально ответил я и после небольшой паузы уточнил: – Из городка на севере земли Рейнланд–Пфальц.

Внезапно дверь в наш уютный гадюшник распахнулась настежь. На пороге стоял Игнат Михайлович. Мне показалось, что из–под его век бьют молнии. Увидев разъяренного полковника, танкисты вскочили и вытянулись, попутно уронив на пол одну из тумбочек.

– Оберлейтенант Трумп, следуйте за мной! – отчеканил Игнат. – А вы, господа офицеры, немедленно ложитесь спать! Праздник закончился! И проветрите комнату – у вас воняет, как в солдатском борделе!

Я торопливо юркнул в дверь, просочившись бочком мимо реально разозленного старика. В нашей комнате Игнат, убедившись, что за стенкой затихло, схватил меня за лацкан мундира, притянул к себе, и с подозрением втянул воздух ноздрями. Но результат «органолептической экспертизы» оказался отрицательным и Игнат Михайлович облегченно выдохнул, прошептав:

– Похоже, что ты только губы смочил… А я было подумал, что ты с ними и правда водку пьешь… Извини, Игорь…

– Пустое, Михалыч! – отмахнулся я. – Пришлось подыграть этим придуркам. Во всех смыслах этого слова… А ты что–нибудь интересное на совещании узнал?

– Узнал! – несколько раз кивнул старик. – Самое главное – Функ и второй генерал, командир двадцатой дивизии Генрих Ланг, приняли решение идти на Вороновку. Но точной численности личного состава и техники «Группы Глеймана» они не знают! Представляешь, Игорь, они до сих пор думают, что наши высадили в их тылу воздушный десант. И это при том, что есть много свидетельств очевидцев о применении этими таинственными десантниками тяжелых танков! Как у них такие противоречивые факты в одну теорию укладываются – бог весть!

– Нам этих недорезаных тевтонцев не понять! – усмехнулся я. – Учитывая состояние вражеской техники, я сильно подозреваю, что из Лозовой они выйдут не раньше, чем послезавтра. И двигаться в Вороновку будут двое–трое суток. Так что у наших есть куча времени на отход.

– А вот про отход, наверное, можно будет вообще забыть, – сказал Игнат, загадочно ухмыляясь в усы. – Я все–таки узнал точную текущую численность всех трех дивизий. Так получается, что она примерно равна численности «Группы Глеймана». У наших недостаток горючего и боеприпасов – так ведь и у немцев тоже. Причем, как бы не больший. Фрицам бы, по хорошему, надо отремонтировать имеющуюся технику, и получить пополнение. Полностью восполнить недостачу топлива и боеприпасов. И только потом кидаться в бой. Но на это может уйти не менее недели, а командующий группой армий «Юг» фельдмаршал фон Рундштедт прислал приказ о немедленном наступлении к Днепру и ликвидации «русского десанта». Так что… Они выступят послезавтра утром. Тут ты угадал. Генерал Функ сумел выбить на приведение частей в порядок всего сутки.

– Обо всем этом нужно как можно быстрее сообщить полковнику Глейману! – сказал я.

– Конечно! – кивнул Игнат. – Нам тут больше делать нечего. Всё, что нужно, мы узнали. Выезжаем завтра на рассвете.