Текст книги "Прорыв выживших (СИ)"

Автор книги: Алексей Махров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

Наступила та самая, оглушительная тишина, которая бывает только перед бурей или после нее. Она длилась бесконечно. Секунды растягивались в минуты. Я слышал, как хрипит молодой жандарм, как фельдфебель скрежещет зубами от боли, как где–то далеко в лесу кричит сова. И больше ничего. Ни шагов, ни выстрелов, ни окриков. Только тревожное, давящее безмолвие. Лес словно затаился, наблюдая за нами.

И вот, слева, из той самой тьмы, куда скрылся Альбиков, послышался едва слышный шорох. Я напрягся, подняв ствол, но тут же узнал легкую, крадущуюся походку Хуршеда. Он вышел из мрака, как призрак, его смуглое лицо было серьезным и сосредоточенным. В одной руке он держал окровавленный нож, в другой – трофейный «Вальтер Р38». Сержант медленно подошел ко мне, бдительно оглядываясь по сторонам, и присел рядом.

– В кустах, метрах в десяти, – тихо, почти беззвучно прошептал он, – стоял еще один мотоцикл. «Цюндапп» с коляской. На сошках – «МГ–34». Рядом два жандарма. Курили, придурки… По запаху я их и учуял.

Я лишь кивнул, сглатывая комок в горле.

– Игорь, ты это… Автомат с предохранителя сними! – посоветовал Альбиков.

Я полыхнул от стыда, но послушно исполнил совет старшего товарища.

Прошла еще одна мучительная минута. Тишина снова сомкнулась вокруг нас, став еще более зловещей. Я уже начал беспокоиться за Хосеба, как справа, из чащи, донесся легкий шорох – ветки кустов аккуратно разошлись в стороны и через мгновение из темноты материализовался Алькорта. Его мундир был густо засыпан хвоей, на кулаке виднелась длинная царапина, но дышал он ровно и спокойно. В глазах баска читалось холодное удовлетворение хищника.

– Тут такая история: в двадцати метрах отсюда укрыт мотоцикл с коляской, «Цюндапп» с пулеметом. Два жандарма. Дремали… Так и не проснулись, олухи. – Так же тихо, как Альбиков, доложил Хосеб.

Мы переглянулись. Шесть человек с тремя мотоциклами – почти отделение полевой жандармерии. Значит, наши подозрения оправдались. Пост был необычным. Это был укрепленный КПП.

Но где же Петр? Почему его нет? Тревога начала медленно подниматься из живота, сжимая горло. Он ушел в лес один, а мы уже нашли «секреты»…

Мы замерли в ожидании, вжавшись в тень мотоцикла. Каждая секунда давила на психику. Где–то в вышине пролетела ночная птица, бесшумно скользя крылом по бархату неба. Ветер шелестел верхушками сосен, и этот мирный, убаюкивающий звук казался сейчас страшной насмешкой.

И только через пять долгих, бесконечных минут, показавшихся вечностью, слева, откуда появился Альбиков, раздался сдавленный кашель. Мы все вздрогнули, вскинув оружие. Из–за ствола толстой ели, медленно, чтобы его узнали, вышел Валуев.

Он был весь в темных пятнах, которые даже в этом свете было нетрудно опознать, как кровь. Его массивная фигура двигалась чуть тяжелее обычного, но он был спокоен. В одной руке он нес свой ППД, в другой – немецкий автомат «МП–40». Его лицо, осунувшееся и усталое, было серьезным.

– Ну и шухер мы тут устроили, хорошо, что сработали тихо… – его голос был хриплым, но в нем звучали знакомые насмешливые нотки. – Неподалеку, в лощинке, стоял легкий броневик. «Адлер». И рядом четыре жандарма. Унтер и трое рядовых. Развели крохотный костерок, кипятили воду для кофейника. Обсуждали, как завтра «Иванам» достанется от бомберов. Пришлось повозиться, чтобы уработать их без звука.

Я выдохнул с облегчением. Одиннадцать. Целое отделение. И броневик.

– Поворот к аэродрому точно где–то рядом, – нормальным голосом, не шепча, сказал я, поднимаясь во весь рост. – Иначе бы здесь не находилось столько жандармов.

Я подошел к фельдфебелю. Он лежал на спине, глядя на меня ненавидящими, полными животной злобы глазами. Его зубы были сжаты, изо рта текла струйка слюны с кровью.

– Где аэродром? – спросил я по–немецки, приставив ствол «Шмайссера» ко лбу жандарма.

– Geh zur Hölle, du russische Schwein! – прохрипел он в ответ. – Мой фюрер… меня отблагодарит…

Терять время было нельзя. Я махнул рукой Алькорте. Тот подошел к молодому жандарму, все еще лежавшему без сознания, и резким движением ткнул его пальцем в рану на колене. Жандарм взвыл от дикой боли и мгновенно пришел в себя, его глаза, полные ужаса, забегали по нашим лицам.

– Где аэродром? – повторил я свой вопрос, наклоняясь к нему. – Мы видели, как машины куда–то свернули. Где съезд?

Парень, весь дрожа, сжал губы и замотал головой, пытаясь быть стойким. Слезы текли по его бледным щекам. Я выпрямился, взглянул на фельдфебеля, который смотрел на своего подчиненного с одобрением, и затем, одним резким, отработанным движением, провел клинком ножа по его горлу. Фельдфебель несколько раз дернулся, издавая булькающие звуки, и затих. Кровь хлынула на землю, черная и густая. Молодой жандарм закричал – тонко, по–бабьи, закрыв лицо руками.

– Последний шанс, – ледяным тоном сказал я, приседая перед ним и вытирая клинок о его же мундир. – Или ты присоединишься к нему, или скажешь, где поворот к аэродрому. Выбор за тобой.

– Dort! Dort! – захлебываясь слезами и истерикой, он указал дрожащим пальцем чуть вправо от того места, где стоял их мотоцикл. – Die Tarnung! Die kleinen Tannenbäumchen! – Он забормотал, что съезд замаскирован срубленными елками. Что дорога новая, ее только сегодня проложили саперы. Что до аэродрома два километра.

Мы кинулись к указанному месту. И действительно, несколько воткнутых в землю срубленных елочек, которые издалека казались просто частью подлеска, при ближайшем рассмотрении образовывали своеобразный быстросъемный «заборчик». Выдернув их, мы увидели свежую, укатанную гусеницами трактора колею, уходящую в черноту леса. Земля на ней была темной, влажной, пахла свежим дерном и глиной.

– Есть! – коротко бросил Валуев. – А я уж думал, что не найдем…

До полуночи оставалось всего ничего. Сердце бешено колотилось, время сжалось до предела.

– Хосе, связь! – скомандовал Петр.

Алькорта кивнул, и полез в кузов «Ситроена». Через короткое время оттуда высунулась его голова, увенчанная наушниками.

– Связь с лидером дивизии бомбардировщиков установлена. Я указал им наш квадрат. Подлетное время – десять минут. Они ждут подсветки цели.

Я повернулся к молодому жандарму. Он смотрел на меня с немым ужасом, понимая, что наступил его конец. Я поднял «Наган». В глазах парня мелькнула мольба, но я не собирался оставлять в живых мерзкую фашистскую гадину. Пожалею его сейчас – и он потом замучает русскую женщину или ребенка. Глухой хлопок – и во лбу оккупанта образовалось непредусмотренное природой отверстие.

Затем мы быстро, молча и слаженно, затащили трупы фельдфебеля и юнца в густые заросли возле дороги. Туда же закатили мотоцикл. Альбиков и Алькорта быстро метнулись к спрятанным в зарослях двум другим «байкам» и вернулись, таща пулеметы и коробки с лентами. Валуев, благосклонно кивнув при виде трофеев, погасил висящую на столбике керосиновую лампу и скомандовал:

– По машинам!

Мы втиснулись в кабину и кузов. «Ситроен» рванул с места, слегка пробуксовав по свежей земле. Пикап нырнул в узкий, как щель, тоннель, прорубленный в сплошной стене леса. Ветки хлестали по лобовому стеклу и брезенту кузова, скрежетали по бортам, словно пытаясь остановить нас, не пустить к цели. Дорога была по–немецки аккуратной – хоть и узкой, но прямой и хорошо укатанной. Валуев гнал машину на бешеной скорости – не менее пятидесяти километров в час. Мы мчались навстречу неизвестности, навстречу вражескому аэродрому, чтобы устроить ему апокалипсис местного масштаба. Часы в моей голове безжалостно отсчитывали последние секунды до полуночи.

Внезапно лес расступился. Мы выскочили на огромный, укатанный гусеницами тракторов луг. И замерли, открыв рты от изумления и ужаса – прямо перед нами раскинулся немецкий аэродром. Он был огромен, как спящий монстр. Десятки самолетов выстроились в ровные ряды. Узнаваемые угловатые контуры «Юнкерсов–87», более изящные «Хейнкели–111», истребители «Мессершмитт–109», стоящие на краю, как стражники. По периметру поля тускло светили синие маскировочные лампы, подсвечивая фигурки часовых и легкие зенитки на колесах – «Флак–38». Вдалеке угадывались очертания бочек с топливом и штабелей ящиков с боеприпасами. Воздух густо пах авиационным бензином, маслом и свежескошенной травой.

– Мать честная… – выдохнул Валуев, выключая фары. – Целая армада.

– А ведь это то место, где мы на «У–2» приземлились! – внезапно сказал Алькорта. – А вон и сарай, куда мы свой самолетик закатили!

– Отлично, за ним и укроемся! – решил Петр и направил «Ситроен» в сторону от подъездной дороги, вдоль кромки леса.

Удача была на нашей стороне – нас не засекли. Или, что более вероятно, засекли, но решили, что мы – «свои», раз так вольготно разъезжаем по немецким позициям. Укрыв пикап за сараем, мы вылезли и еще раз внимательно огляделись, составляя план нападения. До ближайшего самолета было метров семьсот – на пределе дальности стрельбы нашего «главного калибра» – ротного миномета.

На аэродроме вовсю готовились к завтрашнему «воздушному удару» – возле самолетов копошились фигурки техников, мелькали лучи ручных фонариков, доносились окрики и команды, лязгал металл, урчали генераторы и моторы заправщиков. Немцы чувствовали себя в полной безопасности в своем глубоком тылу.

Я посмотрел на часы. Стрелки показывали ровно полночь.

И в этот миг с востока, со стороны фронта послышался низкий гул. Он нарастал с каждой секундой, превращаясь в мощное, тяжелое, многослойное гудение, от которого задрожал, казалось, сам воздух. Завибрировала даже земля под ногами, словно звуковые волны передались сверху вниз.

Немцы на аэродроме замерли, задирая головы к небу. Гудение нарастало, заполняя собой все пространство от горизонта до горизонта. Оно шло не откуда–то из одной точки, а отовсюду сразу, сливаясь в единый, мощный аккорд.

И тогда мы увидели их.

На фоне усыпанного звездами, но безлунного неба начали проступать гигантские силуэты. Сначала – расплывчатые тени, затем – четкие, узнаваемые контуры. Тяжелые, неуклюжие, с гофрированной обшивкой и четырьмя моторами. «Летающие крепости» Сталина. ТБ-3.

Они шли на небольшой, по меркам стратегической авиации, высоте, может быть, метров восемьсот. Казалось, они плывут медленно и даже величаво, но это была иллюзия. Эскадрилья за эскадрильей, ярус за ярусом. Их было так много, что они закрыли собой полнеба, затмив звезды. Гул их моторов «М–17» превратился в сплошной оглушительный рев, от которого закладывало уши и сжималось сердце.

На аэродроме вспыхнула суматоха. Послышались тревожные крики. Синие лампы и ручные фонарики погасли. Фигурки людей бросились к зениткам.

– Хосеб, связь! Дай сигнал к атаке! – скомандовал Валуев, не отрывая взгляда от неба. – Хуршед, бей бронебойно–зажигательными по бочкам с топливом. Далековато, но ты справишься!

– У меня всего одна обойма «Б–32», – проворчал Альбиков, заряжая в свою снайперку патроны с черными головками пуль. – Дистанция до цели – больше тысячи метров. Не сомневайся, Петя, попаду!

– Игорь, бери пулемет и лупи по всему, что шевелится! Патроны не жалей! – продолжал распоряжаться Валуев. – Ну, а я испробую «лопату»! На пределе, конечно, но попробовать стоит.

Мы выстрелили почти одновременно. Бело–красные «кляксы» вспыхнувшего топлива осветили поле, как летнее солнце. Рванули бочки с топливом, два ближайших пикировщика, грузовик–заправщик. Это был наш сигнал. Цель обозначена.

У лидера бомбардировщиков ушло секунд тридцать на то, чтобы скорректировать курс эскадры. За это время я отстрелял полную ленту из «МГ–34», Валуев выпустил все имеющиеся восемь мин, Хуршед вдумчиво отработал свою единственную обойму «Б–32».

Потом мир вокруг нас взорвался!

Первые бомбы мы не увидели. Мы их почувствовали всем телом. Сначала – резкий, свистящий звук. Затем – ослепительные вспышки где–то в центре стоянки «Юнкерсов». И наконец – оглушительный, зубодробящий УДАР, который врезал нам по ушам. Гигантский столб огня и черного дыма взметнулся вверх, земля содрогнулась.

И это было только началом – с неба пошел настоящий стальной дождь. Свист и вой падающих бомб слились в непрерывную, леденящую душу, симфонию разрушения. Вспышки разрывов создали одно сплошное море огня. Земля ходила ходуном, подбрасывая наш пикап. Воздух наполнился воем, грохотом, и лязгом рвущегося металла.

Фюзеляжи и крылья немецких самолетов рвало на куски прямыми попаданиями. Их обломки, крутясь и сверкая, летали над полем, как какие–то адские мотыльки. Потом рванули штабели боеприпасов. Огромный огненный шар, ослепительно–белый в центре и кроваво–красный по краям, медленно, почти торжественно поднялся над аэродромом, поглощая всё вокруг. Вслед за ним вверх взметнулся гриб черного, маслянистого дыма. Ударная волна докатилась до нас, и обдала лица жаром, пахнущим горелой резиной, расплавленным металлом и жареным мясом.

Немцы метались в созданном нами аду. Были видны крошечные фигурки, бегущие и падающие, исчезающие в огненных вихрях. Зенитки беспорядочно палили в небо, но их трассирующие очереди проходили сквозь корпуса неуклюжих, но неумолимых гигантов, вроде бы не причиняя им никакого вреда.

ТБ-3, освещенные снизу заревом пожара, выглядели поистине апокалиптически. Они продолжали свой мерный, смертоносный полет сквозь разрывы и трассеры, сбрасывая свой груз с методичностью машин смерти. Их гофрированные бока отливали багрянцем, и казалось, что это плывут не самолеты, а призрачные корабли из преисподней.

Грохот стоял такой, что уже не воспринимался отдельными звуками. Это был сплошной, физически осязаемый рёв, бивший по телу. Дым и гарь щекотали ноздри и перехватывали дыхание.

Мы сидели возле сарая, завороженные открывшейся перед нами картиной «геенны огненной». Мы сделали это. Мы привели сюда смерть. И теперь наблюдали, как она работает.

Валуев первым очнулся от транса. Его лицо, освещенное багровым заревом, было серьезным и суровым.

– Всё, орлы. Задание выполнено. Пора валить, пока нас самих не накрыло, чисто по–дружески. Или фрицы не опомнились.

Мы залезли в пикап. «Ситроен» медленно тронулся с места. За спиной бушевало море огня, принесшее немцам заслуженное возмездие.

Глава 2

Глава 2

11 сентября 1941 года

День второй, утро

– Хосеб, выйди на связь с полковником Глейманом и доложи, что задание выполнено, аэродром противника полностью уничтожен. И летунам «телеграмму» отбей – сообщи, что на земле уничтожено восемьдесят немецких самолетов, склад ГСМ и боеприпасов. Пусть наши «сталинские соколы» порадуются! – велел Алькорте сержант, когда мы отъехали от разгромленного аэродрома на пару километров.

Зарево за нашей спиной было такое, что светилось, казалось, само небо, а едкая и маслянистая вонь сгоревшего бензина забивала любые другие запахи. Я сидел, прижавшись плечом к холодному металлу дверцы, и чувствовал, как адреналин, подпитывавший меня последние часы, начинает медленно отступать, оставляя после себя свинцовую усталость. Руки сами собой проверяли оружие: «Парабеллум» в кобуре, «Наган» за поясом, нож в рукаве. Привычный, успокаивающий ритуал.

– Хосеб, как связь? – не оборачиваясь, спросил Валуев. Его массивные плечи были напряжены, а глаза буквально впились в узкую полоску дороги, выхватываемую синими фарами.

– Шумят, Петя, сильно шумят! – донесся из–под брезента голос Алькорты. – Эфир просто взбесился! На всех частотах голосят открытым текстом! Наши радуются успеху, а немцы пытаются узнать, что случилось. Вызывают аэродром, но там молчат. Какой–то важный немецкий чин приказал послать туда роту, усиленную бронетехникой, для проверки обстановки.

Отходила наша группа в точности по тому маршруту, который мы прошли четыре дня назад, сразу после высадки и прорыва через расположение немецкого моторизованного батальона. Если мы продолжим двигаться в том же направлении, то проедем по всем местам наших предыдущих стычек с фашистами. Плохо в этом то, что на тех же позициях сейчас могут стоять новые блокпосты – уж очень эти точки были удобными для контроля за местностью. При этом именно с этой стороны немцы ожидали удара русских танков, поэтому должны были расположить там средства ПТО.

– Петя, – сказал я, глядя на темный лес, проплывающий за окном. – Нам нельзя ехать в ту сторону. Там сейчас вся немчура на ушах стоит. Наверняка все нервные, сначала стрелять будут, а потом документы спрашивать! Влипнем…

– Думаешь, я этого не боюсь? – Валуев резко крутанул баранку, объезжая свежую воронку. – Но нам нужно подольше отскочить, чтобы нас с разгромом аэродрома не связали.

Предчувствие меня не обмануло – едва мы миновали полянку, на которой уничтожили вражескую разведгруппу, возглавляемую покойным Дитрихом Шульцем, «подарившем» мне форму и документы, как выскочили на полной скорости прямо на тыловую позицию мощного оборонительного узла: довольно большая поляна, на которой сходились три дороги, буквально кишела растревоженными немецкими солдатами. Причина их тревоги была понятна – ярчайшее свечение над лесом мог увидеть даже слепой, да и грохот сюда наверняка доносился. Вдоль кромки леса стояли укрытые ветками легкие танки Pz–1 и Pz–2 в довольно большом количестве, как бы не целый десяток. А из кустов торчали стволы противотанковых пушек.

– Хальт, хальт! – закричал, увидев наш пикап, какой–то унтер. – Куда вы прётесь, придурки? Кто такие?

– Я лейтенант Шульц, полковая разведка! – сказал я, быстро выскочив из кабины. – Видите зарево за лесом? Там был аэродром нашей авиации. Русские прорвались туда на тяжелых танках! И скоро они будут здесь!

Унтер, выпучив глаза, бросился куда–то в сторону позиций орудий ПТО, а мы неторопливо пересекли поляну и снова углубились в лес. Здесь сержант «дал тапок в пол» и пикап помчался подальше от опасности, громыхая и позвякивая на колдобинах.

– Сейчас нас пронесло, второй раз так не повезет! – Сквозь сжатые от напряжения зубы, сказал Валуев. – Нужно найти укромное место, переждать шухер, а потом потихоньку выходить к своим. Вон там, справа, кажется, какой–то просвет.

Валуев затормозил. Мы вышли из «Ситроена» и огляделись. Просвет оказался старой заброшенной, заросшей мелкими кустами, просекой. Съезд на нее был завален буреломом, но сержант сумел мастерски «просунуть» наш «пикапчик» в узкую, почти невидимую щель между вековыми елями. Мохнатые еловые лапы обмахнули капот и стекло, прошуршали по брезенту тента, и… расступились, словно признав достойными для этого странного места. Мы проехали примерно два километра, углубляясь в непроглядную, давящую темень. Наконец, дорога вывела на небольшую полянку, посреди которой стоял полуразрушенный сарай, сколоченный из горбылей, с провалившейся крышей и выбитыми дверями, похожий на череп огромного мертвого зверя.

– Ну, вот нам и пристанище! – Валуев заглушил двигатель. – Всем тихо, как мыши! Хуршед, на разведку. Остальные – оправиться и проверить оружие.

Альбиков бесшумно растворился во мраке. Я вылез из кабины, с наслаждением потянулся, чувствуя, как ноют все мышцы. Было слышно, как Алькорта позвякивает чем–то в кузове, похоже, что заряжает трофейные пулеметы.

В этот момент из леса, как тень, выскользнул Хуршед.

– Вокруг тихо, Петя. Ни души. Сарай пустой, только мыши да совы. Можно располагаться.

– Отлично! Игорь, – первый час на посту! – Распорядился Валуев. – Я второй, Альбиков – третий. Игорь, возьми один из пулеметов и установи напротив просеки. Хосеб, слушай эфир! Посидим здесь до рассвета, потом двинемся дальше.

Я достал из кузова «МГ–34» и пару «улиток» с патронами. Огневую точку обустроил в пустом дверном проеме. Затем Валуев отогнал «Ситроен» за сарай. Мы затаились. Но ночная тишина так и не наступила – небо в стороне аэродрома перестало светиться, но приглушенный гул моторов не утихал – немцы перегруппировывались. Я прислонился спиной к шершавой стене, и вдруг ощутил всю немыслимую тяжесть прошедшего дня. Веки сами собой слипались, а в ушах стоял оглушительный звон от взрывов.

– Спи, пионер, – тихо сказал бесшумно подкравшийся Валуев. – Я подежурю!

Я хотел было возразить, но тело не слушалось. Сон навалился на меня темной, тяжелой, но такой желанной волной.

Меня разбудил не звук, а чувство. Острое, животное чувство опасности, заставившее сердце выскочить из груди. Я мгновенно открыл глаза. Лес вокруг молчал, но эта тишина была какой–то зловещей. Я посмотрел на Хуршеда, сменившего на посту Петю. Альбиков сидел неподвижно, но его поза была неестественно напряженной, а правая рука лежала на прикладе пулемета.

– Слышишь? – он беззвучно шевельнул губами.

Я затаил дыхание, напряг весь свой слух. Сначала – ничего. Затем до меня донесся слабый звук, едва уловимый на фоне гудящих вдалеке двигателей, – треснула ветка. Потом снова и снова.

– Кто–то идет по лесу в нашу сторону, – так же беззвучно ответил я, и моя рука сама потянулась к «Парабеллуму». – И, похоже, не один!

В ту же секунду из–за угла сарая вышел Валуев, держа наизготовку «ППД». Сержант молча кивнул нам, показывая пальцем в сторону леса. Следом за Петей появился Алькорта, таща с собой второй пулемет и ящик с лентами. Мы залегли под прикрытием стены, превратившись в слух и зрение. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его было слышен на всю округу. Прошла еще одна мучительная минута. Шорохи стали ближе. Теперь уже можно было различить негромкие, отрывистые фразы на немецком.

– … hier entlang… Spuren des Lastwagens…

– … jawohl, Herr Feldwebel…

Немцев было не больше десяти человек. И шли они довольно тихо. Значит, это не прочесывание местности обычными пехотинцами – те бы шумели на всю округу, топали сапожищами, громко перекликались. Да и какой нормальный немецкий офицер отправит своих подчиненных ночью в лес – они в темное время суток не воюют. Следовательно, на нас напоролись какие–то необычные солдаты. Шли по нашему следу или наткнулись случайно? Скорее второе… Но нам от этого не легче.

– Без команды не стрелять! – едва слышно выдохнул Валуев, припадая к своему «ППД».

Из–за ствола старой, полузасохшей ели показалась сначала тень, а потом возник четкий силуэт в непривычном головном уборе – кепке с длинным козырьком. Немец остановился, вглядываясь в очертания сарая. И в этот момент луч луны, пробившийся сквозь разрыв в облаках, упал на лобовое стекло нашего «Ситроена». Немец, заметив блик, замер на секунду, его глаза расширились от неожиданности.

– Achtung, Kameraden, Gefahr! – негромко сказал неизвестный боец, припадая на одно колено и вскидывая к плечу винтовку, поверх ствола которой виднелась трубка оптического прицела.

– Was ist dort? – послышалось из кустов.

– Hier steht ein Auto! – удивленно сказал снайпер. – Und niemand ist in der Nähe!

Из–за деревьев на поляну, настороженно оглядываясь, вышли еще два немца с винтовками в руках.

– Огонь! – рявкнул Валуев, и мы врезали по врагу из всех стволов короткими очерядями.

Три первых фрица одновременно рухнули на влажную, поросшую мхом землю. Из леса раздались тревожные выкрики, и тут же в нашу сторону полетели первые, слепые, поспешно выпущенные вражеские пули. Они звонко ударили по стене сарая, выбивая щепки и труху.

– Дави их, мать–перемать! – заорал Валуев. – Не давай опомниться!

Я вжал спуск своего «МГ–34», плотнее вжимая брыкающийся приклад в плечо. Тяжелый грохот оглушал, но, вместе с тем, внушал какое–то странное спокойствие. Справа и слева от меня заработали еще два пулемета – Хуршеда и Алькорты. Наша огневая мощь была чудовищной, подавляющей. На каждую одиночную вспышку выстрела из леса мы отвечали длинными, сокрушительными очередями, которые срезали кусты и мелкие деревца, пробивали насквозь ветки и стволы елок. Мы стреляли почти не целясь, на звук и на вспышки, заливая предполагаемые позиции противника морем раскаленного металла. Воздух быстро наполнился едкими, горькими запахами пороховой гари и горелой листвы. Немцы, попавшие под этот шквал, были ошеломлены. Они явно не ожидали встретить в глухом лесу несколько готовых к стрельбе пулеметных расчетов. Их ответный огонь был нервным, беспорядочным и довольно быстро прекратился под нашим напором.

– Прекратить огонь! – скомандовал Валуев, и грохот стих, ударив по ушам внезапной тишиной. – Хуршед, вперед! Посмотри, что там. Осторожно!

Бой длился не больше трех минут. Для нас, лежавших за пулеметами с пылающими от жара стволами, они показалось вечностью. Дым и запах пороха плыли над поляной, тихо потрескивали падающие на землю, срезанные пулями ветки.

Альбиков кивнул, вытащил «Наган», и, пригнувшись, скользнул в черную пасть леса. Мы замерли в ожидании, вжимаясь в землю, вслушиваясь в каждый шорох. Прошло десять минут. Пятнадцать. Я уже начал беспокоиться, как из мрака вышел Хуршед. Стволом револьвера он толкал перед собой высокого, крупного немца в короткой пятнистой куртке. Фриц хромал, его лицо было перекошено от боли, а на бедре темнело большое пятно крови, перетянутое каким–то куском ткани. Жестами и пинками Альбиков заставил пленного встать на колени и положить руки на затылок.

– На опушке три трупа и в лесу еще пятеро, – доложил Хуршед. – Все в таких же камуфляжных куртках. Один оказался жив, пытался уползти. Ранен в ногу, я его наскоро перевязал. У всех на вооружении винтовки. У четверых – с оптикой.

Я внимательно разглядывал пленного, пока Валуев и Алькорта проверяли периметр. Это был здоровенный детина, лет двадцати пяти, с острым подбородком и двухдневной щетиной на лице. Вместо стандартного серого мундира Вермахта на нем была надета куртка с капюшоном из плотного авизента с черно–коричнево–белыми пятнами камуфляжа. На ногах – не привычные короткие сапоги с широкими голенищами, а высокие шнурованные ботинки из коричневой кожи, надетые поверх толстых, серых шерстяных носков. На голове кепка с длинным козырьком, с таким же, как на куртке, камуфляжным рисунком.

– Что скажешь, пионер? Кто эти солдатики? – спросил подошедший Валуев.

– Это егеря, Петя, – ответил я, отвернувшись от пленника. – Отборные бойцы, обученные воевать в горно–лесистой местности. Недаром они так тихо крались.

– Давай–ка, узнай у него по–быстрому, кто они такие и что делали ночью в лесу! – велел Петр. – Даю тебе пять минут. А мы начнем сворачиваться, придется искать другое укрытие, это спалилось.

– Как звать? – спросил я егеря по–немецки.

– Георг, – сквозь зубы процедил он, видимо, решив, что имя – не такая уж и важная информация.

– Ну что, Георг, говорить будешь? – я посмотрел ему в глаза. – Говорить будешь? Или тебя сразу расстрелять?

Немец, стиснув зубы, лишь презрительно сплюнул себе под ноги и отвернулся. Он был молод, силен и, видимо, до сих пор верил в непобедимость своей армии и скорое прибытие подмоги.

– Молчать будешь? – усмехнулся я. – Не хочешь по–хорошему. Ладно, тогда поговорим по–другому.

Я легонько пнул егеря носком сапога по ране на бедре. К чести вражины, он не взвыл от боли, а только зашипел и глянул на меня с такой ненавистью, что стало ясно – добром он нам ничего не скажет. И на кураже и адреналине стойко перенесет любые побои. А на более–менее вдумчивые расспросы и изощренные пытки у нас нет времени. Надо придумать что–нибудь жутко–экзотическое, чтобы его напугать.

– Так вот, Георг, – я присел на корточки перед ним. – Видишь того узкоглазого? – я кивнул на Хуршеда, который как раз возвращался из леса, таща пару снайперских винтовок и целую гирлянду патронных сумок убитых егерей. – Он китаец. Китай, если ты учил в школе географию, далекая восточная страна, известная своим варварством. За долгие столетия своей истории они изобрели множество видов пыток, которые европейцам не могут присниться даже в кошмаре. У меня весь остаток ночи уйдет на их перечисление. Ну, а мой приятель любит сажать людей на кол. Есть у него такая нехорошая привычка. В этом деле он достиг невиданных успехов – хорошо заточенный кол проходит через анус вверх по телу и выходит из горла – при этом жертва всё время остается в сознании, хотя и испытывает жуткие муки.

Георг нервно сглотнул, но промолчал.

– Хуршед! – крикнул я. – Принеси мне палку, метра полтора длиной и диаметром сантиметров пять…

Альбиков, ни слова не говоря, зашел в заросли и через полминуты вернулся, таща с собой срубленный пулей ствол молодого деревца – как раз нужных размеров. Видимо поняв мой замысел, Хуршед несколькими ловкими взмахами ножа обтесал верхушку колышка, придав ей вид наконечника копья. Скорчив зверскую рожу, Альбиков подошел к пленному и шлепнул его по заднице, проворчав что–то на узбекском.

И тут случилось то, чего я никак не ожидал. Егерь, здоровенный, могучего телосложения мужчина, прошедший, наверное, не одну военную кампанию, вдруг разревелся. Не просто заплакал, а зарыдал, как маленький мальчик, захлебываясь соплями.

– Нет! Нет! Только не это! – завопил он, вскочив и попытавшись бежать. Но раненая нога немедленно подломилась, и егерь грузно шлепнулся на землю. Повязка на его ране соскочила, кровавое пятно прямо на моих глазах начало стремительно увеличиваться. – Я всё расскажу! Всё! Уберите этого азиата!

Хуршед вопросительно посмотрел на меня, я кивнул. Прорычав нечто угрожающее на родном языке, Альбиков ушел паковать трофеи. А доблестный солдат Вермахта сидел, трясясь, как от лихорадки, слезы ручьями текли по его начавшим бледнеть щекам.

– Ну, так что же ты можешь рассказать, Георг? – спросил я, по–прежнему не повышая голоса. – Кто вы такие и что тут делаете?

– Мы… мы из второй роты третьего батальона егерей, – всхлипывая, начал он. – Вчера днём нас отправили в лес… на поиски… – Егерь замолчал, и вдруг завалился на бок, потеряв сознание.

– Кого вы искали в лесу? – приведя пленного в чувство несколькими увесистыми пощечинами, уточнил я.

– Десантников… Русских десантников, – выдохнул немец. – Командование считает, что вчера в этом районе высадился большой десант. Нам приказали найти их лагерь и вызвать подкрепление для ликвидации…

– Сколько человек отправлено на поиски? – продолжал допытываться я.

– Таких групп, как моя, семь… Группы по восемь–десять человек… Я больше ничего не знаю! – Георг всхлипнул и вырубился, вытянувшись на земле. Я пощупал пульс – он практически отсутствовал. Вся штанина егеря была залита кровью – похоже, что пуля задела бедренную артерию и только наложенная Хуршедом повязка отсрочила смерть.

– Ну, что удалось узнать? – спросил подошедший Валуев.

– Это егеря из спецбатальона. Всего отправлено в лес семь групп по десять человек. Но ищут не нас, а лагерь русских десантников.

Мы переглянулись. На моих губах сама собой появилась усмешка. Немцы до сих пор верили в мифический десант! Они искали в лесах призраков, не подозревая, что прямо на них движется мощный механизированный кулак прорывающихся из окружения войск.