Текст книги "Прорыв выживших (СИ)"

Автор книги: Алексей Махров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Глава 11

Глава 11

13 сентября 1941 года

День четвертый, ночь

Веревка, конечно же, нашлась у запасливого Хосеба. К раскопу подогнали пикап и привязали веревку к его заднему бамперу.

– Хуршед, ты останешься наверху! Прикроешь нас и вытащишь, когда дадим сигнал! – велел Валуев.

– Петя… – Альбиков скрипнул зубами, но обсуждать прямой приказ командира группы не стал.

– Сам понимаешь, что без прикрытия нельзя! – словно извинился перед другом Валуев.

Альбиков молча отошел в сторону и сунул мне в руку фонарик.

– Игорь, ты самый легкий и тощий, пойдешь первым! – сказал Валуев. – Обвяжись веревкой, только не подмышками, а то грудь сдавит, задохнешься.

Алькорта подошел ко мне и ловко обмотал, скопировав обвязку альпинистов.

– В случае чего, ори громче – мы тебя мгновенно выдернем! – посоветовал Хосеб. – Не стесняйся, из–за близкой стрельбы все равно никто посторонний не услышит.

Бой за разъезд №47, невзирая на темноту, не стихал – продолжали звонко бить танковые пушки и строчить пулеметы. Или Попель увлекся и атаковал сам артсклад?

Спуск в колодец занял довольно много времени – Петя, лично травивший веревку, опускал меня предельно бережно, как будто я был хрустальной вазой. Поэтому дна я достиг только минут через пять. Всего глубина колодца составила метров двадцать. Никаких скоб или ступенек на вертикальных стенках я не обнаружил – видимо «грузоперевозки» через этот тайный ход осуществлялись чем–то вроде колодезного ворота, который до наших дней «не дожил».

Штольня оказалась довольно просторной – высотой чуть более полутора метров и шириной почти в два. Здесь можно было ходить, слегка пригнув голову. Но при мысли о высоченном Валуеве я непроизвольно хихикнул.

Я отвязал веревку и дернул за конец три раза – сигнал «спуск окончен». Сверху, один за другим, спустились остальные. Первым был Алькорта – он легко соскочил на землю, огляделся с профессиональным интересом и одобрительно хмыкнул.

– Buenas noches, подземный мир! – прошептал он, поправляя сумку с «СВУ» на груди. – Ничего, вполне уютно. Главное – крыша не течет.

За ним, с легким стоном, спустился дед Игнат. Старик, оказавшись на твердой земле, выпрямился, снял пилотку и провел рукой по липкому от пота лбу.

– Фу–у–у… – тяжело выдохнул он. – Главное – воздух есть! Спертый, но дышать можно. Я боялся, что штольню завалило.

Последним спустился Валуев. Его могучая фигура с трудом поместилась в узком пространстве. Он встал, слегка пригнув голову, и остро, как волк, понюхал воздух.

– Говорила мне мама, не лазай по колодцам, сынок! – Усмехнулся сержант. – Игнат Михалыч, веди. Ты здесь главный штурман.

Старый полковник кивнул, зажег свой фонарь и без колебаний шагнул в черноту длинного коридора, едва уловимо ведущего вниз. Мы двинулись за ним, как тени, стараясь ступать бесшумно. Узкие пучки света выхватывали из мрака потемневшие от времени деревянные брусья, подпирающие потолок. Я, проходя мимо, постучал по подпорке ногтями – крепи были невероятно сухими, будто их установили вчера. Дерево не сгнило за сорок лет – видимо, сухой и соленый воздух законсервировал его.

Мы шли, казалось, целую вечность. Я быстро потерял ощущение времени и пространства. Темнота за пределами наших лучей наших фонариков была абсолютной, она давила на психику, заставляла учащенно дышать и постоянно оглядываться. Штольня то сужалась, то расширялась, но в целом была достаточно просторной, чтобы идти, не сильно сгибаясь. Лишь Валуеву приходилось постоянно горбиться, и я слышал, как он время от времени тихо ругался, задевая головой за поперечные балки крепей.

Воздух был сухим и холодным. Сильнее всего пахло солью – острый запах щекотал ноздри, все время хотелось чихнуть. Под ногами громко хрустела соляная крошка. Иногда с потолка сыпалась пыль, заставляя прикрывать глаза.

– Интересное место, – нарушил молчание Алькорта, его шепот гулко разносился по коридору. – Если бы не война, можно было бы экскурсии водить. Соляные пещеры, целебный воздух… Платили бы деньги.

– Замолчи, Хосеб, – беззлобно проворчал Валуев. – Лучше слушай.

Но вокруг, кроме нашего дыхания и хруста соляных кристаллов под подошвами, не было слышно ничего. Лишь изредка доносился какой–то далекий, непонятный скрежет.

Примерно через полчаса пути дед Игнат остановился перед развилкой. Штольня расходилась на три направления. Все три выглядели абсолютно одинаково – низкие, темные, уходящие в непроглядный мрак. Наш проводник молчал секунд десять, вглядываясь в каждую из штолен. Его лицо в отблеске фонаря было сосредоточенным и суровым.

– Ты чего, Игнат Михалыч, дорогу забыл? – тихо спросил Валуев, и в его голосе впервые прозвучала тревога.

– Сорок лет прошло, сержант! Я здесь примерно в твоем возрасте лазил. После этого целая жизнь прошла… – с горечью ответил старик. – Дай минуту. Я обязательно вспомню. Кажется сюда… – он неуверенно указал на левый проход.

Мы свернули в левый туннель. Он оказался уже предыдущего, и вскоре нам пришлось идти почти согнувшись. Нарастало клаустрофобическое напряжение. Казалось, что стены смыкаются, свод давит сверху, выжимая последний воздух. Я чувствовал, как по спине стекает горячий пот, несмотря на прохладу.

Внезапно путь преградил завал. Несколько подпорок рухнули, завалив проход грудой камней и бревен.

– Черт, – выругался Алькорта. – Придется возвращаться и искать обходной путь.

– Подождите, – сказал Игнат. – Кажется, можно пролезть сверху. Видите? Там пустота.

Он был прав. Между грудой обломков и сводом оставался узкий лаз. Пришлось снять оружие, и даже ремни. Проползали по одному, задерживая дыхание. Соленая крошка сыпалась за воротник, царапала руки. В голове неотступно крутилась мысль: а что если свод рухнет прямо сейчас? Здесь, под землей, в полной темноте…

Выбравшись из завала, мы оказались в еще более узком коридоре. Дышать стало тяжелее. Я ловил себя на том, что начинаю паниковать, и силой воли заставлял себя успокоиться. «Дыши глубже, – командовал я себе. – Ты не шестнадцатилетний мальчишка, ты взрослый мужчина. Возьми себя в руки».

– Пионер, ты как? – тихо спросил Валуев, словно угадав мое состояние.

– Ничего, Петя, я выдержу, – выдохнул я. – Просто темнота немного давит.

– Всё нормально, – поддержал Алькорта. – Главное – не думать, что над тобой несколько сотен тонн соли и камня. Тогда вообще весело становится.

Мы пошли дальше. Коридоры ветвились, пересекались, образовывали настоящий лабиринт. Игнат шел все более неуверенно, часто останавливался, водил фонарем по стенам, ища хоть какие–то знакомые приметы.

– Кажется, мы уже здесь были, – наконец не выдержал я, указывая на приметную трещину в стене, похожую на молнию. – Мы ходим по кругу, Игнат Михалыч.

Старик обернулся. Его лицо в свете фонаря было усталым и растерянным.

– Возможно, ты прав, сынок, – тихо признался он. – Простите, ребята.

В его голосе звучала такая искренняя горечь и стыд, что мои подозрения мгновенно улетучились. Этот человек делал все, что мог.

– Ничего, дед, – сказал Валуев, и в его голосе не было ни капли упрека. – Лабиринт, он и есть лабиринт. Будем искать дальше. Рано или поздно выйдем.

Мы снова двинулись в путь. Напряжение нарастало. Каждый поворот казался знакомым, каждый завал – уже виденным. Я уже почти смирился с мыслью, что мы заблудились в этом подземном царстве навсегда, как вдруг Валуев резко поднял руку.

– Стой! – его шепот прозвучал как выстрел.

Мы замерли. Сержант выключил фонарь. Мы последовали его примеру. Абсолютная, беспросветная темнота сомкнулась вокруг. И в этой темноте я увидел, что совсем недалеко, в одном из боковых ответвлений, горел тусклый электрический свет.

Мы без слов, жестами, договорились о дальнейших действиях. Валуев показал на глаза, потом на источник света – наблюдаем. Все кивнули. Мы прижались к стене и стали медленно, бесшумно продвигаться вперед.

Через несколько метров штольня сделала поворот. Осторожно выглянув, мы увидели, что коридору, по которому мы шли, примыкает более широкая и высокая галерея. По ее потолку был проложен электрический кабель, к которому через каждые двадцать метров были подвешены тусклые лампочки, дававшие очень слабый, но вполне реальный свет.

Под лампами стояли штабеля с деревянными ящиками. Я присмотрелся к маркировке – готическим шрифтом там было выведено: «7,92 mm Patronen». Винтовочные патроны.

Мы переглянулись и радостно кивнули друг другу. Похоже, что наш отряд все–таки достиг цели – склада боеприпасов. Осталось только найти место складирования артиллерийских снарядов – для установки взрывного устройства.

Валуев показал жестами: полная тишина, фонари не использовать, двигаться с максимальной осторожностью. Теперь наша жизнь зависела от каждого шага, от каждого случайного звука.

Мы медленно пошли дальше, скользя, как призраки, вдоль стены. Я чувствовал, как бешено колотится сердце, но разум был холоден и ясен. Каждый нерв был натянут до предела. Я достал «Наган» с «Брамитом» и неосознанно проверил «Браунинг» в кармане – он был на предохранителе, готовый к бою.

Внезапно из одной из боковых штолен донеслись приглушенные голоса. Мы замерли, вжимаясь в стену. Говорили по–русски.

– … а я ей: Машка, ты у меня самая красивая, давай поженимся… А она мне – дурак, сначала надо батю спросить… – доносился слабый голос.

– Брось, Петрович, опять ты о своей жене! – перебил его другой, более молодой. – Давай уже спать.

– Какое там спать… – вздохнул первый. – Жрать охота так, что кишки скручивает. Только воспоминаниями о бабе и спасаюсь.

Мы крайне осторожно, по шагу в две секунды, приблизились к месту, откуда доносились голоса. Вход в боковой коридор был перекрыт массивной стальной решеткой, запертой огромным висячим замком. За ней, в длинном каменном мешке, прямо на голом каменном полу лежали люди. Их было человек пятнадцать–двадцать. Укрытые чем попало – кто–то рваной шинелью, кто–то грязной тряпкой, они прижимались друг к другу, пытаясь согреться. У самого входа сидели двое в замызганных красноармейских гимнастерках – мужчина лет сорока и совсем юноша, старше меня года на два. В тусклом свете единственной лампочки, висящей снаружи решетки, они выглядели как живые скелеты – впалые щеки, горящие лихорадочным блеском глаза, руки, похожие на птичьи лапы.

Их глаза скользнули по нам, но пленные не выразили ни удивления, ни надежды.

– Дождался, Петрович? – пробормотал молодой. – Опять эти скоты на шум разговора пришли. Снова бить будут…

Меня и Валуева в немецкой форме пленные приняли за конвоиров. Догадался об этом и Пасько – старик шагнул к самой решетке и тихо, но отчетливо сказал:

– Мы свои, парни!

– О, похоже у меня от голода видения начались! – В глазах Петровича мелькнуло что–то похожее на интерес, но тут же погасло. – Мерещится, что за решеткой старшина с седыми усами стоит.

– Тебе не мерещится, парень! – сказал дед Игнат. – Мы бойцы Красной Армии! Со мной диверсанты, переодетые в немецкую форму.

Петрович прищурился и внимательно посмотрел на нас. В его запавших глазах загорелась искорка понимания.

– Постойте–ка… – он медленно поднялся на ноги и подошел к решетке. – Вы… настоящие?

Он просунул руку между прутьев решетки, словно желая убедиться, что мы не плод его галлюцинаций. Я взял его ладонь – холодную, костлявую, но живую.

– Настоящие, – кивнул я. – Мы здесь, чтобы взорвать этот склад.

Услышав разговор, пленные на полу начали шевелиться, поднимать головы. В каменном мешке поднялся тихий, похожий на стон гул.

– Тише! – резко прошипел Валуев. – Немцы рядом?

– В главной штольне, метров двести отсюда, – так же тихо ответил Петрович, и его голос внезапно окреп, в нем появилась надежда. – Там у них пост. Два часовых.

– Слушайте, – прошептал я, обращаясь ко всей группе. – Мы вас выведем. Знаем выход. Он недалеко.

Пленные начали вставать, едва слышный гул голосов усилился. Но Валуев покачал головой.

– Сначала задание, – тихо сказал он. – Если начнем выводить вас сейчас, поднимется шум, немцы услышат и объявят тревогу, и тогда взрыва не будет.

– Да мы и не уйдем, – неожиданно сказал Петрович. – Посмотрите на нас. Мы еле ноги волочим – нас и так впроголодь держали, а после налета бомбардировщиков вообще перестали кормить. Мы вас только затормозим. А склад взорвать – это главное.

– Но мы не можем вас тут оставить! – горячо прошептал я.

– Слушайте сюда, – Петрович привлек меня ближе к решетке. Его дыхание стало быстрым и прерывистым. – Выполняйте задачу. А про нас забудьте. Мы все равно долго не протянем. Но если вы взорвете эту проклятую нору… Мы хотя бы умрем с мыслью, что не зря здесь сгнили.

– Он прав, – тихо сказал молодой пленный. – Идите. А мы… мы тут посидим.

В его голосе была такая безысходная покорность судьбе, что у меня сжалось сердце. Я посмотрел на Валуева. Его лицо в полумраке было каменным, но в глазах я увидел ту же боль, что чувствовал сам.

– Ладно, – коротко кивнул Петя. – Но мы вернемся. Обещаю. Подскажите, где склад со снарядами? Нам нужны артиллерийские, желательно крупного калибра.

Петрович оживился.

– Так слушайте: отсюда – налево. Через двести метров будет немецкий пост. Два человека с винтовками. Снимите их и дальше увидите развилку. Там будет четыре туннеля. Не сворачивайте, идите прямо, ориентируйтесь по рельсам узкоколейки на полу. Еще метров через сто – большая штольня, с высокими потолками, как зал. Там и хранят артиллерийские снаряды. А самые крупные – для их гаубиц, стопятимиллиметровые, стоят отдельно, с правой стороны.

– Запомнил? – обратился ко мне Валуев.

Я кивнул.

– Спасибо вам, бойцы, – тихо сказал дед Игнат. – Держитесь. Мы вернемся за вами.

Мы в последний раз переглянулись с пленными. В их глазах уже не было безучастности – горел огонек надежды, смешанный с отчаянной решимостью. Они понимали, что их шансы выжить ничтожны, но сама возможность нанести удар по врагу придавала им силы.

– Пошли, – скомандовал Валуев, и мы, пригнувшись, двинулись по указанному пути, оставив за спиной решетку с живыми тенями.

Тусклый электрический свет, едва разгоняющий мрак главной штольни, казался нам сейчас ярче полуденного солнца. Мы прижались к шершавой, прохладной стене, затаив дыхание. К запаху соли в воздухе прибавился запах машинного масла от рельсовой узкоколейки, проложенной по центру прохода.

Впереди, метров в двадцати, у большой развилки с полудесятком туннелей, виднелись двое часовых. Один, молодой парень в мятом мундире, прислонив свой «Маузер 98к» к стене, бесцельно прохаживался из стороны в сторону, махая руками, чтобы согреться. Второй, постарше, устроился поудобнее на штабеле пустых ящиков из-под патронов, скрестив руки поверх поставленной между ног винтовки, и беззастенчиво дрых.

Валуев ткнул пальцем в меня, а потом показал на спящего. Потом ткнул в себя и изобразил пальцами шаги. Ясно, моя цель – старший караула, а Петя взял на себя бодрствующего.

Я медленно и очень-очень аккуратно, поднял на уровень глаз «Наган» с «Брамитом», ловя на мушку голову фрица. Холодная рукоять идеально легла в ладонь. Сердце билось ровно, сознание было кристально чистым и ясным. Мир сузился до прицельной планки и пока еще живой «мишени» за ним. Я даже не услышал щелчка спускового крючка, почувствовал лишь легкий толчок отдачи. Пуля бесшумно попала сидящему на ящиках часовому в висок. Солдат лишь вздрогнул и умер, так и не проснувшись.

Одновременно со мной выстрелил и Валуев. Шагающий немчик грузно шлепнулся на рельсы.

– Быстро! Убрать трупы в сторону! – скомандовал Петя, и мы бросились вперед, чтобы оттащить тела в тень и замести следы.

И в этот самый момент, когда мы с Игнатом схватили первого немца за руки и сапоги, из главного туннеля донеслись шаги и приглушенная немецкая речь. Мы застыли, как статуи. Из-за поворота показалась группа солдат. Шесть человек во главе с унтер-офицером. Смена караула.

Разводящий – высокий и худой унтер, был, видимо, опытным гадом, и сразу же насторожился. Его глаза, привыкшие к полумраку, метнулись к пустым ящикам, где секунду назад дремал часовой.

– Was ist hier los? – его голос, громкий и хриплый, прокатился по штольне. – Где часовые? Эй, Генрих, Карл! Вы теперь вдвоем ссать ходите? Совсем охренели от безделья? Гефрайтер Генрих Зоб, сгною в нарядах, урод!

Тревогу он пока не поднял, но рука уже потянулась к свистку на груди. Его солдаты остановились, сталкиваясь плечами и винтовками, с недоумением пялясь вперед, на пустую площадку перед развилкой.

У нас не было выбора. Мы не успели рассредоточиться, не заняли удобных позиций. Бой начался в самых невыгодных для нас условиях.

Первым выстрелил Валуев. Его «Наган» тихо щелкнул курком, но унтер в этот момент качнулся в сторону, и предназначенная ему пуля угодила в кого-то из солдат у него за спиной. Разводящий караула резко рванул свисток на шее, и пронзительный, леденящий душу звук разрезал подземную тишину.

– Алярм!!! – заорал унтер, выхватывая свой «Люгер» и прыгая к стене, за покосившийся штабель пустых ящиков.

Штольня взорвалась огнем и грохотом. Мы стреляли почти в упор, но одним залпом уложить всех не получилось. Трое фрицев, хоть и застигнутые врасплох, тем не менее, успели укрыться за ящиками и открыть ответный огонь. Пули со свистом защелкали по стенам, откалывая куски соли. Свет от лампочек замерцал в клубах порохового дыма и пыли. Бой грозился стать позиционным, что было крайне невыгодно для нас – к немцам в любой момент могло подойти подкрепление – бодрствующая смена караульных мгновенно выскочит по тревоге.

И тут вперед вышел Игнат Михайлович. Его лицо, освещенное светом вспышек, было спокойным и сосредоточенным. В правой руке он держал «Наган», в левой – трофейный «Вальтер Р-38». Полковник шёл, не пригибаясь, стреляя на ходу «по-македонски». Это было жуткое, гипнотическое зрелище – старый воин, вышедший на свою последнюю дуэль. Оставшихся в строю немцев, включая унтера, который как раз пытался вставить в свой «Парабеллум» новый магазин, дед Игнат пристрелил в упор. Но было слишком поздно – где-то наверху, на поверхности, завыли, набирая обороты, мощные сирены. Фашисты подняли тревогу. Теперь счет шёл на секунды.

– Михалыч! Закрепись здесь! – рявкнул Валуев. – Держи их, пока можешь! Не пускай вглубь!

Игнат Михайлович, тяжело дыша, лишь кивнул. Он подхватил винтовку убитого фрица, выдернул из его подсумка несколько обойм, и присел на колено за штабелем.

– Эх, сейчас бы мой старый добрый «Максим»… или хоть один из тех «МГ-34»… – проворчал старик, щёлкая затвором. – Ладно, и так управлюсь.

– Хосеб! – обернулся я, озираясь. – Где Алькорта?

Мы не видели его с начала перестрелки. Валуев, сжав зубы, махнул мне рукой, и бросился назад, к развилке. Мы нашли товарища метров через двадцать, за стоявшей на рельсах платформой. Алькорта сидел, прислонившись к колесу, его смуглое лицо побелело, а руки сжимали живот. Под ними расплывалось тёмное пятно. Рядом валялась сумка с «СВУ», которую баск носил на груди, «украшенная» аккуратным пулевым отверстием.

– Хосеб! – я присел рядом. – Ну, как же так, амиго…

– Hola, пионер… – он попытался улыбнуться, но получилась лишь гримаса боли. – Кажется, меня немного… царапнули.

Валуев аккуратно отодвинул его руки. Винтовочная пуля, выпущенная в общей неразберихе, вошла справа, чуть ниже рёбер. Она прошла насквозь через сумку, разворотила ее содержимое, потеряла при этом скорость, но все равно натворила бед – пулевой канал был слепым, кровотечение внутренним. Даже в моё время, в стерильной операционной, шансы были бы призрачными. Здесь, в глубине соляной шахты, это был смертельный приговор.

– Глупая случайность… – скрипя зубами, прошептал Алькорта. – Пуля срикошетила от рельса… Suma mierda…

– Молчи, береги силы, – сурово сказал Валуев, но на его глазах блеснули слезы.

Хосеб, собрав всю свою волю, уже шарил руками по повреждённой сумке.

– Взрывное устройство… Надо проверить…

Он вытащил то, что от него осталось. Будильник был разбит вдребезги, механизм искорёжен, провода торчали в разные стороны.

– Хана адской машинке, – констатировал Петя, и в его голосе прозвучало отчаяние.

– No pasa nada… Всё в порядке… – Алькорта посмотрел на нас, и в его чёрных, уже потускневших глазах вдруг вспыхнул знакомый озорной огонёк. – Запустим… в другом режиме. Помогите мне добраться… до снарядов.

Петя без лишних слов подхватил Хосеба на руки, как ребёнка. Мы побежали вдоль рельсового пути, вглубь штольни, куда указал Петрович.

Через несколько десятков метров туннель расширился, превратившись в огромный подземный зал с высоким, сводчатым потолком. Воздух здесь был ещё более спёртым. Перед нами предстало зрелище, одновременно величественное и ужасающее. Бесконечные штабели деревянных ящиков, уходящие в полумрак на сотни метров. Гигантский подземный арсенал – сотни тонн снарядов. На ящиках виднелась чёрная готическая вязь: «7,5 cm Gr. Patr.», «5,0 cm Gr. Patr.», «3,7 cm Gr. Patr.». Справа, как и говорил Петрович, стояли самые крупные ящики с маркировкой «10,5 cm Gr. Patr.». Фугасные чудовища для 105-миллиметровых полевых гаубиц.

Валуев осторожно опустил Алькорту на землю, прислонив его к одному из таких ящиков.

– Мы на месте, Хосеб.

Алькорта, с трудом переводя дыхание, достал из дырявой сумки своё искалеченное детище. Его пальцы, уже почти не слушавшиеся, с трудом размотали несколько проводов.

– Пётр… Игорь… – его голос стал тихим, но удивительно твёрдым. – Времени нет… слушайте. Никакого «другого режима»… нет. Чтобы замкнуть цепь… нужны руки. Мои руки.

– Ты с ума сошел, дружище! – я рванул к баску, но Валуев жестко поймал меня за руку и толкнул в сторону.

– Я… я всё равно уже мертвец. Я это знаю. А вы… вы должны жить! – продолжил Хосеб. – Вырваться отсюда.

У меня по щекам лилась теплая влага. Я видел, как сжались челюсти у Валуева. Он отвернулся, протирая глаза тыльной стороной ладони.

– No llores, пионер… – Хосеб снова попытался улыбнуться мне. – Не плачь. Запомни меня… весёлым. У вас есть… пять минут. На большее… я не рассчитываю.

Он взял концы проводов в свои смуглые, сильные, ещё недавно такие ловкие руки.

– Я… буду считать до трехсот. Когда закончу… или когда потеряю сознание… контакты замкнутся. Понимаете?

Мы понимали. Это был наш единственный шанс на спасение.

– Vámonos! – тихо сказал Алькорта. – Бегите, ребята.

И он начал считать. Тихо, но чётко, растягивая слова, будто наслаждаясь последними мгновениями жизни.

– Uno…

Я, рыдая уже в открытую, коснулся его плеча.

– Dos…

Валуев, с лицом, превратившимся в каменную маску, сделал то же самое.

– Tres…

Мы развернулись и бросились прочь из зала со снарядами. В спину нам неслось:

– Cuatro… Cinco…

Мы бежали к главной штольне, и с каждой парой шагов голос Хосеба становился всё тише, пока окончательно не растворился в грохоте выстрелов – впереди, на развилке кипел настоящий бой. Игнат Михайлович, засевший за ящиками, вёл методичный, но плотный огонь из «Маузера», не давая немцам, пытавшимся прорваться в штольню, поднять головы.

Услышав шаги за спиной, старик оглянулся, не увидел Алькорту и, видимо сразу всё понял, потому что сжал зубы и нервно дернул головой.

В этот момент выстрелы донеслись из бокового туннеля. Как раз из того коридора, где был каменный мешок с пленными. Похоже, что немцы нашли обходной путь.

– Нас отрезали! За мной! – скомандовал Валуев, меняя магазин в «ППД».

Мы рванули в сторону тюрьмы. Возле неё маячили четверо немцев. Двое смотрели в нашу сторону, а двое других, стоя к нам спиной, размеренно и, как мне показалось, неторопливо, стреляли через решётку камеры. Оттуда доносились сдавленные крики.

Я, не прерывая бега, заорал что есть мочи, вкладывая в крик всё своё отчаяние:

– Halt! Nicht schießen! Verfluchte Idioten! Русские прорвались! Танки! Прекратите огонь и займите оборону!

Немцы, услышав родную речь и увидев наши мундиры, замешкались. Эти несколько секунд неопределённости стали для них роковыми. Мы сократили дистанцию до десяти метров.

– Was?.. Герр лейтенант?.. – начал говорить один из них, но Валуев и я уже вскинули оружие.

Короткие очереди «ППД» и точные выстрелы моего «Браунинга» практически в упор мгновенно смели врага. Четыре трупа рухнули на землю, не успев сообразить, что происходит.

Мы бросились к решётке. Ужасная картина предстала перед нашими глазами. За железными прутьями, в тусклом свете одинокой лампочки, лежала груда тел. Все пленные были расстреляны в упор. Кровь заливала каменный пол, мерцала брызгами на стенах.

– Твою мать! – выдохнул Валуев, с силой ударив кулаком по ржавым прутьям.

И тут я заметил на поясе одного из убитых немцев большой, старомодный ключ. Я сорвал его с ремня и вставил в массивный висячий замок, запирающий решетку. Он провернулся со скрежетом, но поддался.

– Есть кто живой⁈ – закричал я, врываясь внутрь тюрьмы. – Откликнитесь!

Тишина. Лишь запах крови и пороха. И тут, прямо у моих ног, кто-то пошевелился. Это был Петрович. Он лежал на боку, прижимая руку к груди, из-под которой сочилась алая пена. Его глаза были открыты и смотрели на меня с каким-то немыслимым спокойствием.

Я рухнул перед ним на колени, и взял его холодную, липкую от крови ладонь. Он с трудом сглотнул и прохрипел, пуская кровавые пузыри:

– Красноармеец… Трофим Петрович Зайцев… Сообщите… жене Маше… в Сталино… что погиб… с оружием… в руках…

Игнат Михайлович молча поднял с пола немецкую винтовку и протянул её мне. Я взял её и аккуратно, бережно, вложил в ослабевшие руки умирающего бойца. Его пальцы сомкнулись на цевье и шейке приклада.

– С оружием в руках, Трофим Петрович, – прошептал я. – Я всё скажу твоей Маше, обещаю.

Он кивнул, и взгляд его стал невидящим.

– Время! – резко крикнул Валуев, хватая меня за плечо. – Сейчас рванет!!! Бежим!

Мы выскочили из камеры и помчались по знакомому пути, к спасительному колодцу. Мы бежали, задыхаясь, спотыкаясь в полумраке, миновали несколько поворотов, но удалились всё еще недалеко от главной штольни – впереди горели лампочки под потолком.

И тут сзади донесся оглушительный грохот.

Это был не просто взрыв. Это был гнев земли. Воздушная волна, спрессованная в узких тоннелях, догнала нас, подхватила, как щепки, и швырнула вперёд. Мы полетели кубарем. Освещение погасло. А потом началось землетрясение. Своды закачались, с них посыпались камни и едкая соляная пыль, которая забила рот, нос, глаза. Мир погрузился в кромешную тьму.