Текст книги "Прорыв выживших (СИ)"

Автор книги: Алексей Махров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

Пленный был невысок, полноват, но форма на нем, даже сейчас, после боя и пленения, была довольно чиста и опрятна. Его фуражка с высоким тульем лежала на столе рядом. Лицо – с парой мазков сажи на лбу, с пухлыми щеками, длинным носом и плотно сжатыми губами – выражало не страх, а скорее холодную, надменную усталость. На его витых погончиках красовались две золотистых звезды – знаки различия полковника. Он сидел неестественно прямо, положив руки на колени, и смотрел куда-то в стену перед собой, словно не замечая нашего присутствия.

– Herr Oberst, – тихо сказал я, делая шаг вперед.

Он медленно, очень медленно повернул голову. Его глаза, карие, но не теплые, а ледяные, остановились на мне. В них не было ни капли эмоций.

– Mein Name ist Werner Schmidt, – произнес он тихим голосом, сильно растягивая гласные и глотая окончания слов, как мекленбуржец – неудивительно, что никто из наших его не понял, уроженцев Мекленбурга не все «коренные» немцы понимают. – Oberst. Chef des Nachschubdienstes der Panzergruppe Kleist. Meine Personalnummer ist…

– Не надо официоза, херр оберст, – перебил я его. – Ваша имя, звание и должность мы уже услышали. Я здесь, чтобы поговорить с вами.

Шмидт внимательно посмотрел на меня, и в его взгляде промелькнуло легкое удивление. Мой немецкий был слишком беглым и естественным для русского, но выглядел я при этом весьма странно, для привыкшего к порядку немецкого военного: вместо униформы установленного образца – грязный и потертый на коленках маскировочный комбинезон, на ремне трофейный нож и кобура с «Парабеллумом».

– О чем мы можем говорить? – спросил он, и в его голосе впервые появились нотки чего-то, кроме высокомерия. – Вы победили в этом маленьком бою. Поздравляю. Это ничего не изменит.

– Изменит, капля камень точит! – парировал я. – Расскажите мне о Панцергруппе Клейста. Где сейчас ваши основные силы?

Шмидт усмехнулся – сухо, беззвучно.

– Вы думаете, я вам это расскажу? Вы можете меня расстрелять…

– Расстрелять? – я тоже смехнулся. – Вы рассчитываете так легко отделаться?

– Вы угрожаете мне… пытками? – приподнял бровь полковник. – Это недостойно цивилизованного человека!

– Вы не в Европе, херр оберст, здесь совсем другая война! – припечатал я. – Думаю, вы умный человек, и не захотите, чтобы финал вашей жизни стал весьма… неприятным?

Он помолчал, изучая мое лицо. Казалось, он что-то вычислял, взвешивал. Вряд ли угрозы физического насилия его напугали.

– Основные силы… – наконец начал он, растягивая гласные сильнее обычного, будто давая себе время на обдумывание. – Основные силы группы переправляются… Или уже переправились. На левый берег Днепра. Там сейчас… жарко.

Он сделал паузу, посмотрел в окно, на проходивших мимо наших бойцов.

– Генерал Маслов… ваш генерал… он оказался крепким орешком. Он контратакует. Постоянно. Его танки, его пехота… они бьют нас по головам на плацдармах. Мы закрепились у Черкасс, у Кременчуга… но это дорого стоит. Очень дорого. Каждый день… тысячи убитых с обеих сторон. Река красная от крови… – он замолчал, и в его глазах на мгновение мелькнула то ли усталость, то ли что-то еще, тщательно скрываемое.

Он говорил долго, обстоятельно, временами сбиваясь на какие-то технические детали, которые я едва успевал улавливать. Он рисовал картину грандиозной битвы за днепровские плацдармы, где наши войска, вопреки всему, не просто держались, а яростно контратаковали. Его рассказ был полон скрытого, непроизвольного уважения к стойкости генерала Маслова и его солдат.

– А на этом берегу? – спросил я. – Что на этом берегу?

– На этом? – он махнул рукой, и этот жест был полон презрения. – Тыловики. Те, кого вы так легко… разбили. Основная борьба теперь там. – Он кивнул куда-то на восток. – Там решается судьба кампании. На левом берегу.

– Расскажите о снабжении ударных частей!

Полковник Шмидт снова пустился в пространные объяснения. Когда он закончил, в горнице повисла тишина. Я перевел дух, пытаясь осмыслить услышанное. Это была ценнейшая информация – в полосе наступления «группы Глеймана» находились ремонтные службы, склады боеприпасов и ГСМ. И Шмидт только что подробно рассказал, кто и где находится. И что самое интересное – всё это многочисленное и дорогое «хозяйство» прикрывают разрозненные охранные подразделения. Если мы пройдемся по немецкому тылу, как ураган, основные силы «Панцергруппы» Клейста останутся без патронов, снарядов и топлива! Прадед был абсолютно прав, планируя прорыв не по прямому и самому короткому пути на восток, а на юго-восток, чтобы лишить снабжения и отрезать ударные части немцев, завязшие в боях на плацдармах. Если план «выгорит», для танкистов Клейста наступит катастрофа – переправиться обратно на правый берег Днепра под ударами Красной Армии они не смогут.

И вдруг Шмидт снова поднял на меня свой ледяной взгляд. Но теперь в нем горел совсем другой огонь – огонь ненависти и презрения.

– А теперь скажите мне… – прошипел он, и его голос стал низким, ядовитым. – Скажите мне, как вы, немецкий офицер, могли пойти на это? Как вы могли надеть эти… обноски и начать служить этим… недочеловекам?

Я замер, не понимая.

– О чем вы, герр оберст?

– Не притворяйтесь! – его голос сорвался, впервые за весь разговор потеряв свое аристократическое спокойствие. – Ваш немецкий! Ваши манеры! Вы – один из нас! Вы – немец! И вы – предатель! Как вы могли продаться этим варварам⁈

Я смотрел на него – на его искаженное ненавистью лицо, на его сжатые кулаки. И вдруг до меня дошло. Он всерьез считал меня своим. Немцем, перешедшим на сторону русских. В его картине мира, где все было расставлено по своим местам – высшая раса и недочеловеки, – мое безупречное владение языком и поведение просто не оставляли других вариантов.

Я медленно покачал головой. Гнев, который сначала зародился где-то глубоко внутри, вдруг уступил место странной, леденящей жалости.

– Нет, херр оберст, – тихо сказал я. – Вы ошибаетесь. Я не немец. Я русский. Родился и вырос в Советской России. И воюю за свою землю.

Он смотрел на меня несколько секунд, не мигая. Его лицо стало абсолютно пустым, будто из него вынули всю душу. Все его представления о мире, все его уверенность в превосходстве – все это в одно мгновение рухнуло под тяжестью этих простых слов. Он не сказал больше ничего. Он просто отвернулся и уставился в стену, в то же самое место, куда смотрел, когда мы вошли. Но теперь его прямая, гордая спина сгорбилась, а в его позе читалось что-то бесконечно сломленное.

Я посмотрел на Ерке. Тот молча кивнул, и мы вышли из избы, оставив пленного полковника наедине с его крахом. На улице по-прежнему пахло дымом и смертью. Я сделал глубокий вдох, пытаясь очистить лёгкие от сладковатого запаха горелого мяса, что витал в воздухе. Солнце начало клониться к западу, тени от почерневших срубов и покорёженной техники удлинились, но припекало по-прежнему.

Прямо перед крыльцом, облокотившись на капот своего внедорожника, нас встретил сам полковник Глейман. Он курил, слегка ссутулившись, сунув левую руку в карман галифе. Его усталые глаза внимательно следили за нами. Рядом стоял его заместитель – бригадный комиссар Попель, держа раскрытую карту.

– Ну что, орлы? – голос Глеймана был хриплым от усталости и табачного дыма, но в нём чувствовалось напряжённое ожидание. – Раскололи оберста?

Ерке, щурясь на солнце, молча кивнул в мою сторону. Я выпрямился, хотел по привычке отдать честь, но вспомнил, что на мне отсутствует головной убор, и замялся. Полковник, увидев мое смущение, лишь махнул рукой, давая понять, что церемонии излишни.

– Так точно, товарищ полковник. Пленный дал показания. Обстоятельные.

– Я слушаю, сынок. – Глейман отбросил окурок, который описал в воздухе тусклую красную дугу и угас в серой пыли. – Излагай, пока память свежа.

Я начал докладывать, стараясь говорить чётко и обстоятельно. Слова лились сами собой – картина, нарисованная Шмидтом, была настолько ясной и детальной, что казалось, я вижу её перед глазами. Переправа основных сил Клейста через Днепр, ожесточённые бои на плацдармах, яростные контратаки генерала Маслова, река, красная от крови… Я рассказал о тыловых службах: ремонтных мастерских возле села Вербовое, складе горючего в цехах сахарного завода под Калиновкой. О главном складе боеприпасов, упрятанном немцами в заброшенной шахте у разъезда № 47, и о множестве других, чуть менее значимых объектах.

Глейман слушал, не перебивая. Его лицо, обычно непроницаемое, постепенно менялось. Усталость куда-то ушла, уступив место сосредоточенным раздумьям командира крупной воинской части, оценке открывающихся возможностей.

– Карту, Николай Кириллович! – резко бросил он Попелю, не отводя от меня взгляда. – Быстро!

Бригкомиссар разложил на капоте «Темпо» карту. Глейман прижал её углы полевым планшетом и тяжелым портсигаром.

– Мы сейчас здесь! Новомихайловка! – его палец, обветренный и шершавый, ткнул в условное обозначение нашей текущей позиции. – Покажи цели, сынок!

– Вот, товарищ полковник – Калиновка. Сахарный завод. К нему ведет своя железнодорожная ветка. Цистерны с топливом спрятаны в цехах. Охрана – две роты пехоты, усиленные десятком легких танков и зенитными установками «Флак–38» по периметру. И вот тут, Вербовое. В ангарах бывшей машинно-тракторной станции разместилась крупная ремонтная база. Там чинят подбитые «тройки» и «четвёрки». Охрана – рота пехоты, зенитная батарея. А еще здесь, здесь, и здесь… – Я показал на карте почти два десятка значимых объектов вражеской логистической инфраструктуры. – И вот самое «вкусное» – разъезд сорок семь. Рядом заброшенные соляные шахты. В пустых выработках, на глубине тридцать-сорок метров, запрятаны боеприпасы. По словам пленного, это главный артиллерийский склад для всей ударной группировки. Охрана – до батальона пехоты, несколько зенитных батарей, в том числе две тяжёлые – с пушками калибра восемьдесят восемь миллиметров.

Я выпрямился. Глейман молча изучал нанесённую мной виртуальную схему. Молчание затягивалось. Он водил пальцем по карте, что-то прикидывая, измеряя расстояния, оценивая маршруты. Его лицо было каменным.

– Ценнейшая информация, – наконец произнёс он тихо, больше для себя, чем для нас. – Просто бесценная. Теперь всё сходится. Теперь ясно, почему нас так яростно пытались остановить именно здесь, в этих холмах. Это был внешний периметр обороны их тылового района. А дальше… – он широко провёл ладонью по карте на юго-восток, – дальше – открытая степь. И открытый тыл. Никаких сплошных фронтов. Лишь очаги сопротивления вокруг ключевых точек.

Он поднял на меня взгляд, и в его глазах горел тот самый огонь, который я видел у него лишь в моменты принятия судьбоносных решений.

– Группа Глеймана, – он произнёс это с лёгкой, едва уловимой иронией, – выполнила свою первоначальную задачу. Мы вышли из оперативного окружения. Мы разорвали кольцо их противотанковых засад. А теперь… Теперь мы не просто прорываемся к своим. Теперь мы можем нанести удар, который отзовётся эхом на всём южном фланге. Мы можем оставить танки Клейста без снарядов, патронов, и топлива. Мы можем превратить его ударный кулак в ржавеющую груду металла на том берегу Днепра.

Он снова склонился над картой, его голос стал жёстким, командирским, стальным.

– Маршрут движения будет скорректирован. Мы пройдёмся катком по этим объектам. Не в лоб, конечно. Разделимся на мобильные группы. Накроем их быстро и неожиданно. Без лишнего геройства, по-рабочему.

Он оторвался от карты, посмотрел на меня, и его взгляд снова стал отеческим.

– Молодец, Игоряша. Хорошо сработал. Доложу о твоем успехе по команде. А теперь отдыхайте. Дальше – работа для линейных частей.

Он шагнул ко мне, обнял за плечи, крепко, по-солдатски, хлопнул по спине и так же резко отпустил.

– Ерке, отвези Игоря к его группе.

– Есть! – козырнул лейтенант.

Глейман развернулся и быстрым, энергичным шагом направился к стоящей дальше по улице радийной машине, отдавая на ходу короткие, отрывистые приказания заместителю. Он снова стал не человеком, а воплощённой волей, мозгом и нервом всей нашей группы.

Мы с Ерке молча вернулись к мотоциклу. Я забрался в коляску, чувствуя странную опустошённость после напряженного доклада. По-хорошему, допрос надо было проводить под запись в протоколе, чтобы ничего не упустить, но уж как вышло… Сомнительно, что Шмидт повторит всё сказанное еще раз – я вспомнил ледяные, полные ненависти глаза оберста и непроизвольно поежился.

«БМВ» рыкнул и рванул с места. Мы понеслись обратно вдоль колонны, большая часть которой уже пришла в движение. Минуты через две я заметил что, от основных сил, от головы и центра длинного стального «питона», отделились несколько «щупалец». Три «Т-34», сопровождаемые парой грузовиков с пехотой, резко свернули на проселочную дорогу, уходя строго на юг. Ещё одна группа – два «КВ», пять «тридцатьчетверок» и два десятка «полуторок» с десантом – развернулась и на повышенной скорости пошла на восток, в направлении Калиновки. Это был уже не прорыв из котла. Это был запланированный рейд по тылам противника.

Мы добрались до «Ситроена», стоящего на обочине. Валуев, Хуршед и Алькорта бесцельно слонялись рядом, лениво наблюдая за суетой вокруг. Увидев меня, сержант поднялся, его лицо расплылось в ухмылке.

– Ну что, пионер, расколол гада? Или он тебя?

– Расколол, Петя, – я вылез из коляски, чувствуя приятную усталость во всём теле. Ерке кивнул на прощание и умчался по своим делам. – Он важной птицей оказался. Много интересного рассказал.

– Это из-за его информации эти странные манёвры начались? – Валуев кивнул в сторону уходящих групп. – Похоже, что нашлись жирные цели с небольшой охраной. Чую, скоро и нам не до отдыха будет. Наверняка самую сложную задачу доверят.

Мы заняли привычные места в пикапе, и «Ситроен» неторопливо покатился вслед за хвостом колонны основных сил. Я высунулся в окно, подставив лицо теплому ветру. Солнце заливало степь кроваво-золотым светом. Где-то там, впереди, очень скоро, в сумерках, заполыхают пожары – наши мобильные группы приступят к работе.

Глава 4

Глава 4

11 сентября 1941 года

День второй, вечер

Весь день наша колонна, заметно поредевшая и растянувшаяся, двигалась через выжженную солнцем равнину. С самого утра от основного ядра, этого стального сердца «группы Глеймана», отрывались мобильные группы – стаи хищных, быстрых псов, отправляющихся на охоту. Уходили парами «Т–34», увязая по башню в неубранных подсолнухах, за ними ехали «ЗИСы» и «полуторки» с пехотой; проносились, поднимая тучи пыли, легкие броневики «БА–20» и тяжелые пушечные «БА–10». Они растворялись в мареве горизонта, а мы, штабное ядро, ползли дальше, слушая доносящиеся издалека раскаты боя – короткие, яростные перестрелки, глухие взрывы. Авангард моторизованной группы сметал на своём пути мелкие, отчаянно сопротивляющиеся заслоны врага – от отделения до взвода, засевшие в редких деревеньках, у одиноких хуторов, на перекрёстках дорог.

К пяти часам вечера в колонне осталось около сотни грузовиков. Среди них – радийные машины с высокими антеннами; санитарные фургоны с имуществом полевого госпиталя, «украшенные» большими красными крестами на бортах; трехтонные «Захары», перевозящие снаряды и тянущие пушки; «полуторки» с зенитными установками в кузовах и на прицепах. Охраняли штаб моторизованной группы рота красноармейцев с самозарядными винтовками «СВТ–40» на трехосных «ГАЗ–ААА» и пять лёгких танков «БТ–5», замыкавшие походный порядок.

И вот, наконец, впереди, в золотистой дымке подступающего вечера, показалась очередная освобожденная ударным отрядом деревня. Довольно большая, почти как Новомихайловка, раскинувшаяся широко, с добротными, хоть и потрёпанными домами, с высокой, устремлённой в небо колокольней белой церкви в центре. Это была Вороновка.

Мы въезжали в неё медленно, но без особой опаски – авангард расчистил путь. Улица и дворы были пустынны. На площади, возле развороченного снарядом здания сельсовета, дымились два вражеских грузовика, «Опель–Блитц» и «Татра» – их обугленные остовы всё ещё были горячими. Колонна вползла в Вороновку, но машины с орудиями на прицепах сразу поехали дальше, к недалекой роще. В деревне остались лишь специальные штабные автомобили и взвод охраны. Моторы замолкали один за другим, и наступила относительная тишина, нарушаемая голосами бойцов и командиров. Красноармейцы, потягиваясь и разминая затекшие ноги и спины, спрыгивали с машин на землю. Я увидел вдалеке каштановые волосы Маринки и махнул ей рукой, но девушка меня не заметила.

Наш «Ситроен» приткнулся в тени уцелевшего сарая. Мы выбрались из кабины, ощущая каждой клеткой тела неподвижную землю под ногами после долгой тряски.

– Ну, вот и долгожданный привал, – хрипло произнёс Валуев, вытягиваясь во весь свой богатырский рост так, что суставы хрустнули.

– Только бы немецкие «стервятники» снова не нагрянули, – сказал Хуршед, зорким, ястребиным взглядом окидывая небо.

– Не нагрянут, скоро стемнеет, – уверенно сказал Алькорта. – Наши летуны по рации сказали, что активность хваленого Люфтваффе сегодня минимальна. Они, вероятно, после ночного разгрома аэродрома, пытаются стянуть к нам бомбардировщики с других участков фронта. Завтра наверняка прилетят и попытаются нас уничтожить. Но это будет завтра. А сейчас можно расслабиться.

– И даже едой запахло! – заметил я. – Цивилизация, блин.

Судя по тонким дымкам из печных труб, походные кухни начали готовить долгожданный ужин. Запах гречневой каши с тушёнкой мгновенно разнёсся по Вороновке, заставляя пустые желудки сжиматься от нетерпения.

Вдоль замершей колонны легкой походкой счастливого человека шел худощавый, если не сказать – тощий, командир с тремя «кубарями» на петлицах. Это был старший лейтенант Борис Кудрявцев, тот самый, которого мы с Валуевым вытащили из плена бандеровцев пять дней назад. Он был чист, выбрит и поразительно свеж на общем фоне запыленных и усталых красноармейцев. Поверх его гимнастёрки сверкала новая, ещё не успевшая вылинять портупея, а на носу красовались круглые очки в роговой оправе. Кудрявцев останавливался возле каждой машины и раздавал бойцам какие–то распоряжения – большая часть сразу заводила движки и уезжала куда–то вглубь деревни. Наконец очередь дошла до нас.

– А, мои спасители! – его лицо расплылось в широкой, искренней улыбке. – Как раз вас и искал. Добро пожаловать в пункт временной дислокации «группы Глеймана»!

– Старлей, а ты чего такой нарядный? – удивился Валуев. – Тебя большим начальником назначили?

– В самую точку, товарищ Валуев, – Кудрявцев шутливо щёлкнул каблуками. – Комендант деревни Вороновка, к вашим услугам. Имею для вас приятную новость: Командование приняло волевое решение – обосноваться здесь на несколько дней.

– На несколько дней? – переспросил я, чувствуя, как на душе становится тревожно. – Неужели горючка снова кончилась?

– Основная причина не в этом, но дефицит топлива при выборе места дислокации учитывался. Отсюда удобно посылать мобильные группы для разгрома немецких тылов, – объяснил Кудрявцев. – При этом штаб группы и вся буксируемая артиллерия будут стоять на месте в относительной безопасности. Местность тут удобнейшая для обороны. Со всех сторон деревню окружают рощи и перелески – идеально для устройства замаскированных позиций и укрытия техники. Немецкие авиаразведчики не сразу сообразят, что тут творится. А главное – видите вон то поле, за околицей?

Он указал рукой на запад, где до самого горизонта расстилалось огромное, убранное поле, золотящееся ровными рядами стерни.

– Урожай уже убрали, земля ровная и твердая, как стол. Идеальная площадка для устройства полевого аэродрома. Уж я–то в этом деле собаку съел – управлял аэродромами «Лесной» и «Лесной–2». А теперь обустрою тут аэродром «Степной». – Кудрявцев заразительно засмеялся над собственным незатейливым каламбуром. – Нашей моторизованной группе до сих пор остро необходимы топливо и боеприпасы – уже привезенных хватит на пару серьезных боев и две сотни километров марша. А уж после сегодняшних дальних рейдов по тыловым немецким складам, так и вообще – запасы почти на нуле. Но вот организуем площадку для приёма самолетов и уже этой ночью «ТБ–3» начнут завозить нам всё необходимое. И как только нарастим запасы – двинемся в дальнейший путь. Так что, товарищи, устраивайтесь поудобнее.

– Звучит, как приглашение на курорт, – усмехнулся Алькорта.

– Почти что, – улыбнулся в ответ Кудрявцев. – А теперь поехали, я вас провожу до ваших апартаментов.

Мы загрузились в пикап, старлей встал на подножку с водительской стороны и указал Валуеву маршрут по тихой, пустынной улице к краю деревни, к небольшому, но крепкому домику под тёмной, почти чёрной соломенной крышей. Стекла в крохотных, размером с носовой платок, оконцах были целы, но на них не было ни ставен, ни занавесок. Двор был пуст, лишь у самого забора под растрепанными яблонями торчал покосившейся сруб колодца.

– Вот ваш временный дом, – объявил Кудрявцев, распахивая скрипучую калитку. – Хозяева, судя по всему, бежали ещё до прихода немцев. Всё чисто, пусто и безопасно. И собственный источник воды имеется – не придется бегать на соседнюю улицу. Устраивайтесь!

Он кивнул нам на прощание и зашагал обратно к центру деревни, к своей кипучей комендантской деятельности. Мы поставили пикап под кронами яблонь, и зашли в сени, пахнущие пылью и старой древесиной. В горнице действительно было пусто – только поцарапанный деревянный стол, пара табуреток, русская печь. Но после холодных ночёвок в лесу это казалось царскими хоромами.

– Ну, не гостиница «Москва», однако чистенько и сухо, – я огляделся и показал большой палец. – Кто со мной на разведку к колодцу? Запах от нас, как от фрица, обожравшегося горохового супа.

Первым делом мы нашли в сенях ведро с веревкой и проверили колодец. На удивление, вода в нём оказалась холодной, чистой и невероятно вкусной. Мы тут же, для начала напишись от пуза, сняли с себя все оружие и аккуратно разложили рядышком, только руку протяни. А затем, скинув пропотевшие, прилипшие к спинам комбинезоны и майки, устроили настоящую помывку, по очереди окатывая друг друга водой из ведра.

– Не стесняйся, товарищ, санитарная обработка! – орал Пётр, обливая Хуршеда ледяной водой.

Хуршед, всегда стойко переносящий все тяготы и лишения службы, визжал как поросёнок, когда на него попадала холодная вода, а Валуев, хохоча до слёз, гонялся за ним с ведром по всему двору.

– Ай–яй–яй! Холодно, чёрт! Петя, я тебе отомщу!

– Ребята, вы чего как дети малые? – рассмеялся Алькорта, но тут же получил свою порцию освежающей водички прямо в лицо. – Ах, ты так! Ну, держитесь!

Началась весёлая кутерьма – ведь парням было не больше двадцати пяти лет. Мы обливали друг друга, смеялись, шутили, смывая с себя пот, пыль и напряжение последних суток. Это было простое, почти животное счастье – чувствовать на коже чистую воду, а не липкую грязь и пыль, видеть улыбки товарищей и слышать их смех, а не лай вражеских команд и свист пуль.

– Эх, сейчас бы в баньку, с веничком… – мечтательно сказал Валуев, подставляя лицо слабому ветерку.

– С чайком, с сахарком, – подхватил Алькорта.

– И чтобы немцы минут на четыреста забыли, что война идёт, – добавил Хуршед, уже серьёзно.

– Мечтать не вредно, – фыркнул я, полоская в ведре комбинезон. – Эти твари нас в покое никогда не оставят. – И добавил совсем тихо: – Даже после войны…

Внезапно на улице затарахтел знакомый мотоциклетный мотор. Тарахтение стихло у самых ворот, и через мгновение во двор вошёл Вадим Ерке. Его лицо было серьёзным и озабоченным.

– Игорь, ты тут. Отлично. Мне нужна твоя помощь, как переводчика. Разведчики собрали огромную кучу немецких документов. Нужно рассортировать их, чтобы пустой балласт с собой не таскать.

– Опять нашего стажера припахали? – хмыкнул Валуев, вытирая мокрые волосы ладонью. – Ладно, иди, пионер. Только к ужину возвращайся, а то эти обжоры всё сметут.

Я надел только что постиранную, ещё влажную майку, с трудом натянул мокрый и холодный комбинезон и вышел с Ерке за ворота. Мы втиснулись в коляску «БМВ», и он, развернувшись на узкой улице, рванул обратно к центру деревни.

Он остановился у такого же, как наш, но чуть побольше, домика. На его дверях было написано мелом: «Разведотдел. Без доклада не входить». Мы зашли внутрь.

В горнице, за большим деревянным столом, сидели двое. Один – совсем молодой красноармеец, почти мальчишка, старше меня на год–полтора, не больше, со спортивной, подтянутой фигурой и умными, живыми глазами. Второй – знакомый мне капитан Иван Бабочкин, мужчина плотного, крепкого телосложения, с грустным, усталым лицом. Это был тот самый командир, которого мы вырвали из лап бандеровцев вместе с Кудрявцевым и Вадимом Ерке. Весь стол был завален грудами документов – зольдбухами, толстыми рукописными журналами в коленкоровых обложках, бумагами россыпью и в картонных папках. Разведчики явно гребли с убитых фрицев всё, на чём стояла хоть одна буква.

– Игорь, знакомься, это красноармеец Артамонов Виктор, – Ерке кивнул на молодого бойца. – Капитан Бабочкин тебе знаком. Теперь наша группа переводчиков в сборе.

Я приветливо кивнул им, сел на свободную табуретку и взял первую попавшуюся папку. Работа закипела. Нужно было быстро просматривать документы, отделяя потенциально ценные разведданные от макулатуры. Я сразу заметил, что Артамонов работает с поразительной скоростью. Он бегло прочитывал документы, явно не задумываясь над переводом, словно знал немецкий, как родной. Стопки рассортированных бумаг возле него росли с поразительной быстротой.

– Ты здорово управляешься, – не удержался я, наблюдая, как он за минуту отсеял десяток листов. – Хорошо знаешь немецкий язык?

– Учил в университете, преподаватель хороший был, – смущённо улыбнулся Артамонов.

– В университете? – переспросил я. – В каком?

– В МГУ, – он снова улыбнулся. – Я на дипломата учился.

– Так разве тебе «бронь» не полагалась? – удивился я.

– Я ушел на фронт добровольцем, когда война началась. И только тут… – он махнул рукой на груду бумаг, – знание языка пригодилось.

– А ты не похож на будущего дипломата! – глядя на его широкие плечи, сказал я.

– Футболом увлекался, играл за юношескую сборную Москвы! – снова смущенно улыбнулся Артамонов, словно признался в чем–то предосудительном.

Капитан Бабочкин, напротив, работал медленно. Он водил пальцем по строчкам, шепча слова себе под нос, по слогам, с большим трудом понимая текст. Его знание языка было далеко от академического. Но нам сейчас была нужна и такая помощь.

Мы просидели почти два часа. За окном начали сгущаться сумерки, в горнице стало темно. Ерке зажёг керосиновую лампу, её тусклый свет озарял наши сосредоточенные лица и груды бумаг. Внезапно Вадим хлопнул себя ладонью по лбу, словно вспомнив нечто важное, резко встал и вышел из хаты. Но буквально через пять минут вернулся с четырьмя дымящимися котелками в руках.

– Простите, товарищи, чуть не забыл вас покормить, – извинился лейтенант. – Давайте сделаем перерыв, а то вы с голодухи перестанете соображать.

Запах гречневой каши с тушёнкой, который я чувствовал ещё на площади, теперь ударил в нос, вызывая волчий аппетит. Я не ел горячей пищи ровно сутки. Мы молча, с жадностью набросились на еду. В горнице слышался лишь звук ложек о жесть и наше тяжёлое дыхание.

В самый разгар ужина дверь скрипнула, и в горницу вошёл полковник Глейман. Он выглядел уставшим, но собранным. Его глаза сразу оценили обстановку – лампу, бумаги, нас, уплетающих кашу.

– Ну как, орлы, много интересного нарыли? – его голос был спокоен.

– Много, товарищ полковник, – отозвался Ерке, пытаясь встать.

– Сиди, сиди, – Глейман махнул рукой. – Вадим, Игорь, как закончите трапезу, сразу ко мне в штаб. Есть одно важное дело.

Он развернулся и вышел, оставив за собой лёгкий запах табака и дорожной пыли.

Мы с Вадимом переглянулись и принялись работать ложками с удвоенной скоростью. Что за важное дело могло появиться у командира группы на закате дня? Предчувствие чего–то нового, большого и, как всегда, опасного, зашевелилось у меня внутри, отгоняя усталость и навевая тревогу.

Быстро добив кашу, мы с Вадимом вышли из хаты. Солнце, огромное и багровое, почти коснулось зубчатой кромки далёкого леса на западе, превращая бескрайнюю степь в море теней и багрянца. Длинные, уродливо вытянутые тени от домов, редких деревьев, покосившихся плетней и припаркованных у заборов грузовиков легли поперёк улицы, сливаясь в одну сплошную полосу мрака. Воздух стремительно остывал, потянуло вечерней свежестью, смешанной с неизменными запахами войны – гарью, пылью и бензиновым выхлопом.

– Надо бы технику замаскировать! – машинально сказал я. – Не дай бог, немецкие стервятники налетят, а мы тут, как на ладони.

– Приказ на рассредоточение уже отдан! – ответил Ерке. – Сейчас бойцы закончат ужин и займутся техобслуживанием и маскировкой. Большую часть машин вообще в ближайшие рощи отгонят. К рассвету здесь будет тихая деревенская пастораль.

В этот момент, словно споря со словами лейтенанта о пасторали, над головой заревели авиадвигатели. Я машинально отступил под прикрытие стены и со страхом посмотрел на небо. Но это оказались свои – над Вороновкой пролетели «Ишачки». Много, почти два десятка. Видимо, весь уцелевший состав 55–го истребительного полка. На облюбованном старлеем Кудрявцевым поле вспыхнули и начали чадить густым черным дымом два десятка костров. Ориентируясь по этим «маякам» самолеты принялись аккуратно садиться на новый полевой аэродром. «Степной», так, кажется, назвал его наш неугомонный комендант.

– А вот и воздушное прикрытие пожаловало! – радостно сказал Ерке. – Ну, теперь хрен нас отсюда без тяжелых гаубиц выкуришь!

– Вадим, нас командир в штаб звал! – напомнил я улыбающемуся на радостях лейтенанту. – Куда идти, ты знаешь?

– Конечно, знаю! Пошли, – кивнул Ерке и повел меня через задний двор, по тропинке через огороды, на такой же задний двор дома, стоящего на параллельной улице. Здесь стояли часовые, которые пропустили нас только после озвучивания лейтенантом пароля.

– Ну, наконец–то, явились! – недовольно проворчал бригкомиссар Попель, когда мы протиснулись в горницу, копию той, которую мы покинули три минуты назад. – А тушенкой как от вас прёт… Набили небось пузо, как щенки на помойке?

– Угомонись, Николай Кириллович! – мягко, но решительно прервал своего заместителя полковник Глейман. – Парни культурно принимали пищу. Война войной, а обед по распорядку! Можно подумать, что ты сам только колодезной водицей питаешься!