Текст книги "Прорыв выживших (СИ)"

Автор книги: Алексей Махров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

Глава 16

Глава 16

16 сентября 1941 года

День седьмой, утро

Утро пришло, как в романсе: туманное и седое. За окном колыхалась молочно–белая пелена тумана, затянувшая улицу. Только что взошедшее солнце пробивалось через эту кисею тусклым, размытым диском. В комнате стоял промозглый холод, от стен ощутимо тянуло сыростью. Я лежал на койке, укрытый тонким одеялом, и смотрел на потолок, трещины на котором образовали причудливые узоры. Спал я урывками, просыпаясь от каждого скрипа за дверью или отдаленного гула мотора. Мозг отказывался отключаться, понимая, что тело находится в окружении врагов.

В углу возле двери, на своем матрасе, спокойно посапывал Виктор Артамонов. Его молодой организм, несмотря на стрессовую обстановку, взял свое, и парень спал глубоким сном. Игнат Михайлович, напротив, спал очень чутко – как только я пошевелился, Пасько мгновенно открыл глаза. Его взгляд был ясным и собранным, словно он и не спал вовсе.

– Подъем, – тихо, но твердо произнес Игнат, садясь на кровати. – Пора двигаться.

Я спустил ноги с койки, потер лицо ладонями. Чувствовал я себя вполне нормально, хоть и не выспался – сейчас главным было выбраться из логова противника.

– Витя, вставай, – Игнат толкнул в бок спящего Артамонова. – Труба зовет!

Виктор вздрогнул и сел, оглядываясь по сторонам, видимо, не сразу осознав, где находится. Но, увидев рядом Пасько, как–то сразу подобрался.

– Сейчас, товарищ старшина, – прошептал он, нащупывая сапоги. – Я готов… почти.

– Сейчас позавтракаем, чем бог послал, и тронемся в путь, – продолжил Пасько. – В сортир перед дорогой лучше не ходить. Во избежание, так сказать, новых инцидентов… Потом, как выскочим из Лозовой, сходим – сразу и по–большому и по–малому! Хе–хе…

Игнат достал из чемодана пачку галет и банку немецких мясных консервов – но не тушенки, как у нас, а чего–то, похожего на вареный колбасный фарш.

– Давайте, ребятки, налетайте. Когда еще перекусить удастся…

Мы ели молча, запивая сухомятку водой из полевой фляги. Еда была безвкусной, словно опилки, но силы восстанавливала. За окном нарастал шум: слышались окрики на немецком, рев запускаемых двигателей. Фрицы тоже проснулись и собирались с силами.

– Как думаешь, Игнат Михалыч, нас выпустят? – спросил я, доедая последний кусок галеты и отряхивая руки.

Пасько встал, внешне неторопливо натянул мундир, аккуратно застегнул все пуговицы, надел ремень и портупею, поправил кобуру с пистолетом, и только после всего проделанного спокойно ответил:

– Должны. Генерал фон Функ подтвердил наш статус. Главное – вести себя естественно. Никакой спешки, никакого волнения.

– А как же майор Зоммер? Он, мне кажется, не до конца поверил в нашу легенду.

– Зоммер, возможно, и заподозрил неладное, но доказательств у него нет. А без доказательств, просто по личной прихоти, он не посмеет задержать полковника Люфтваффе. Контрразведка – это вам не гестапо, у них свои правила. – Игнат надел фуражку, подошел к окну и осторожно раздвинул занавеску. – Туман нам на руку. Видимость плохая, суеты на дорогах будет больше. Выедем, сделаем вид, что направляемся на юг, к Краснограду, а потом, в степи, свернем к Грушевке.

– Товарищ старшина, – снова нарушил конспирацию Виктор, – разрешите идти? Надо машину проверить.

Игнат кивнул, расчесывая свои шикарные усы перед зеркалом, и сказал по–немецки:

– Иди, гефрайтер. Подгони «Хорьх» ко входу. Обязательно проверь уровни масла и воды, количество топлива. Только не суетись.

– Jawohl, Herr Oberst! – спохватившись, ответил Виктор, натягивая пилотку.

Мы закончили сборы. Я тщательно проверил оба своих пистолета, «Парабеллум» и «Браунинг», запасные магазины к ним, документы в нагрудном кармане.

– Пора, – сказал Игнат Михайлович, взяв свой чемодан.

В коридоре по–прежнему воняло вчерашним перегаром, дешевым табаком и почему–то влажным сукном. Из–за тонких дверей доносились храп и кашель «квартирантов». Наши сапоги гулко стучали по скрипучим половицам.

Снаружи, у самого выхода из «гостиницы», нас поджидала знакомая троица танкистов. Оберлейтенант Хельмут, лейтенант Ганс и фельдфебель Отто. Они стояли по стойке «смирно», их лица, сильно помятые после вчерашних неумеренных возлияний, выражали напряженное ожидание. На щеке Ганса красовался внушительный синяк. Увидев Игната, они разом щелкнули каблуками. Хельмут, сделав шаг вперед, произнес, стараясь придать своему хриплому басу максимальную почтительность:

– Господин оберст! Разрешите обратиться!

Игнат Михайлович остановился и ответил максимально холодным тоном:

– Я вас слушаю, господин оберлейтенант. Только побыстрей, мы торопимся.

– Мы пришли принести вам наши глубочайшие извинения за вчерашний инцидент, герр оберст! – выпалил Хельмут. – Наше поведение было недостойно офицеров Вермахта. Мы позволили себе излишне расслабиться и нарушили субординацию. Просим простить нас!

Его слова звучали заученно, но в глазах читалось искреннее желание замять историю. Ганс и Отто стояли рядом с каменными лицами, уставясь в землю.

Игнат Михайлович выдержал длинную, эффектную паузу, изучая их с каким–то энтомологическим интересом – как грязных дождевых червей. Затем он слегка кивнул, и в его голосе прозвучала снисходительность старшего офицера, милостиво согласившегося забыть проступок младших.

– Хорошо. Извинения приняты. Надеюсь, этот урок пойдет вам на пользу. Дисциплина – прежде всего. Свободны.

Он повернулся спиной к танкистам и двинулся к стоящему неподалеку темно–серому «Хорьху». И в этот самый момент с улицы, из клубов так до сих пор и не рассеявшегося тумана, раздался громкий голос:

– Хельмут! Эй, Хельмут! Хельмут Робски, ты здесь?

Меня словно током ударило! Хельмут Робски. Это имя было выжжено в моей памяти огнем. Это было имя палача.

Хельмут, мой вчерашний «собутыльник», успевший уже расслабиться после принятых извинений, обернулся на зов. К нам по улице шел еще один офицер–танкист, размахивая рукой.

И тут во мне что–то переключилось. Кровь с гулом прилила к вискам, отчего в ушах раздался оглушительный звон. Моё лицо окаменело. Я сделал шаг к Хельмуту и спросил безжизненным голосом:

– Хельмут… это ты в июне приказал своим танкистам убить на месте советских детей?

Хельмут Робски обернулся ко мне. На его лице сначала отразилось недоумение – от тона, от вопроса, от моего застывшего лица. Потом его взгляд стал отсутствующим, он заморгал, словно вглядываясь вглубь своей памяти, перебирая в уме десятки военных будней, размытые лица, эпизоды насилия. Это было самое ужасное – он не вспомнил сразу. Ему пришлось напрягаться, чтобы выудить из памяти этот, такой будничный для него, эпизод убийства.

И вдруг его лицо прояснилось. На губах появилась самодовольная, почти что горделивая ухмылка. Он даже выпрямился, с удовольствием принимая роль рассказчика.

– А, это! Да, было дело… где–то под Ровно кажется. На пятый день войны. Моя рота наткнулась на разгромленный русский эшелон, а возле него лежали раненые дети. Много, несколько десятков. Это были дети русских офицеров, которых эвакуировали в тыл. – Он говорил спокойно, как о чем–то само собой разумеющемся. – Я не хотел оставлять в живых это дьявольское отродье, и приказал ликвидировать их на месте. Но расстреливать было бы слишком долго, к тому же привело бы к расстройству морального состояния солдат и перерасходу патронов.

Он сделал небольшую театральную паузу, наслаждаясь нашим вниманием. Игнат стоял неподвижно, его лицо было бесстрастным, но я видел, как побелели костяшки пальцев на руке, сжимавшей ручку чемодана. Он тоже был на том поле и видел раздавленных детей.

– Поэтому я дал приказ раздавить их гусеницами, – с откровенным цинизмом продолжил Хельмут. – Они так удобно лежали – ровными рядами. Ты бы слышал, Зигги, как у них под гусеницами косточки хрустели. Такой своеобразный звук… Как будто печенье крошилось…

Огненно–красная пелена ярости залила мне глаза, выжгла всё внутри. Мир вокруг сузился до багрового пятна, в центре которого плавала ухмыляющаяся рожа нелюдя в черной куртке с розовыми петлицами. Последнее, что я осознал – как моя рука, двигаясь словно сама по себе, выхватывает из кармана «Браунинг».

Потом был только огонь. И легкие толчки отдачи теплой рукоятки пистолета в ладони.

Когда кровавая пелена упала с глаз, первое, что я услышал – какие–то щелчки. Я стоял, тяжело дыша, в груди отчаянно колотилось сердце. Моя правая рука, с зажатым в ней «Браунингом», все еще была поднята. Указательный палец судорожно, снова и снова, нажимал на спусковой крючок. Щелчок… щелчок… щелчок. Но магазин уже опустел.

Ко мне рывком вернулось ощущение реальности. Я почувствовал едкий запах пороха, смешавшийся с запахом крови. Прямо передо мной на утоптанной земле возле двери в «гостиницу» лежал оберлейтенант Хельмут Робски. Безжалостный палач. Его лицо было искажено ужасом, а на куртке алели кровавые пятна.

Стоявшие рядом, с круглыми от шока глазами, лейтенант Ганс и фельдфебель Отто, тоже начали приходить в себя, их руки потянулись к оружию.

Игнат Михайлович вскинул «Вальтер» и двумя точными выстрелами в голову завалил фрицев. А потом, спокойно прицелившись – застывшего от удивления в пяти метрах от нас танкиста, который окликнул Робски по имени.

– В машину! Быстро! – рявкнул Пасько. Бросив чемодан, старик с неожиданной силой буквально запихал меня на заднее сиденье «Хорьха». – Витя, гони!

Машина рванула с места казни убийц. Только сейчас послышались тревожные крики немцев. Туман был нам на руку – давал нам шанс вырваться из Лозовой до того, как найдут трупы.

«Хорьх» полетел так, что меня вдавило в спинку сиденья. Виктор Артамонов, бледный как полотно, давил на газ, не разбирая дороги,

– Витя, ну, куда ты свернул? – спокойным голосом сказал Игнат Михайлович, перезаряжая пистолет. – Нам на выезд надо! Давай здесь налево, как раз на главную улицу вернемся.

Виктор притормозил, и высунулся из окна, вглядываясь в непроглядную муть. Наконец, слегка успокоившись и определившись с направлением движения, Артамонов повел машину аккуратно, без диких ускорений.

Мое сердце колотилось в груди как бешеное, адреналин огненной волной катился по венам. Я механически, дрожащими пальцами, вытряхнул пустой магазин из «Браунинга» и вогнал на его место новый, с тринадцатью патронами. Затем сделал глубокий вдох. Я должен взять себя в руки. Я, в конце концов, не сопливый мальчишка, а немолодой мужик с выжженной душой.

– Игорь, ты в порядке? – Игнат повернулся ко мне, его глаза, холодные и ясные, изучали моё лицо.

– В порядке, – буркнул я. – Всё в порядке, Михалыч. Сорвался. Прости.

– Чёрта с два, сорвался! – старик усмехнулся с самым мрачным видом. – Ты не сорвался, сынок. Ты просто исполнил приговор. Так тому ублюдку и надо. Но теперь держись. Выбраться бы…

Машина ехала по центральной улице, довольно пустой из–за раннего времени. Нам навстречу попадались лишь редкие фигуры солдат. Крики позади уже стихли, поглощённые туманом и расстоянием. Но у немцев есть телефонная связь, а отдать команду на перекрытие движения по селу – дело одной минуты.

Но вот впереди показался укреплённый блок–пост, через который мы проезжали накануне. Только сейчас он выглядел ещё более грозно. К двум танкам « Pz.Kpfw.II» и пулемётным гнёздам, добавились три зенитки «Флак–38» – две спаренных и одноствольная. Все расчеты были на своих местах, а ствол ближайшей развернут в сторону тыла. То есть – как раз на наш подъезжающий к КПП автомобиль. Дорогу перегородил мощный шлагбаум – ударом легковушки его было не снести.

– С ходу не прорваться. Придется остановиться, – ледяным тоном констатировал Игнат.

– Что делать? – голос Виктора дрогнул.

– Я постараюсь их уболтать, – я сглотнул ком в горле и выпрямился на сиденье. – Но вы будьте наготове.

Машина замедлила ход и плавно подкатила к заграждению. К нам уже шёл тот самый дотошный фельдфебель, с которым мы говорили вчера. Его лицо было напряжённым, автомат «МП–40» передвинут с бока на грудь.

Я распахнул дверь, не дожидаясь, пока мы полностью остановимся, и выскочил навстречу. Я должен был сыграть роль испуганного, взволнованного офицера. И это было нетрудно.

– Тревога! – закричал я на немецком, делая испуганные глаза и размахивая руками. – В селе русские диверсанты!

Я увидел, как среди немецких солдат пробежала волна. Кто–то встревоженно оглянулся в сторону села, кто–то скинул винтовку с плеча. Но фельдфебель не поддался панике. Он, несмотря на возраст, был опытным служакой, прошедшим, видимо, не одну кампанию. Он только нахмурился, и скользнул цепким взглядом по моему лицу, по машине, по сидящим внутри Игнату и Виктору.

– Русские диверсанты? Где? – его голос был полон скепсиса.

– У гостиницы! Мы видели, как они скрылись в переулке! Они могут быть где угодно! Поднимите по тревоге ваш пост! Немедленно!

– Да, нам сообщили по телефону из комендатуры, что в селе стреляли и есть убитые, – совершенно спокойно произнес фельдфебель. – Прошу всех выйти из машины и приготовить документы для проверки. Пока фельджандармы не выяснят обстоятельства происшествия, никто не уезжает.

Это был тупик. Он нам не верил. Каждая секунда работала против нас. Я посмотрел на Игната. Старик едва заметно кивнул. Похоже, что без боя не обойтись, других вариантов не осталось.

Игнат Михайлович медленно, с подчёркнутой неспешностью, открыл дверь и вылез их «Хорьха».

– Фельдфебель, – его голос прозвучал тихо, но с такой металлической ноткой, что караульный невольно вытянулся. – Вы только что совершили роковую ошибку.

Он резко выбросил вперед руку с зажатым в ней «Вальтером». Фельдфебель, получив пулю точно в лоб, отлетел назад. Солдат справа от него, не успевший даже вскинуть винтовку, рухнул на землю, хватая ртом воздух. Я тоже выхватил «Браунинг» и расстрелял расчет ближайшего пулеметного гнезда. Началась бойня.

Старый полковник снова стрелял с двух рук, по–македонски, как герой вестерна. И получалось это у него просто великолепно – все пули шли точно в цель, ни один патрон не был потрачен впустую.

Воздух на блок–посту наполнился криками, свистом пуль, резкими хлопками выстрелов. Очередь из «МГ–34» прошила боковину «Хорьха», выбив стекла. Виктор, высунувшись из окна, стрелял из своего «Парабеллума», отчаянно матерясь. Игнат, не прекращая огонь, двинулся вперёд, слегка покачиваясь из стороны в сторону, чтобы сбить врагам прицел. Его фигура на секунду напомнила мне древнего бога войны.

А я рванул к одноствольной установке «Флак–38». Ее расчёт пытался развернуть пушку в нашу сторону. Я выстрелил на бегу. Первая пуля ударила в щит орудия, оставив на нём вмятину. Вторая попала в плечо наводчику. Он вскрикнул и откатился в сторону. К прицелу тут же встал второй номер расчета. Но я уже добежал до зенитки. Немецкий солдат, увидев меня совсем рядом, с диким криком бросился на меня с ножом. Я едва успел уклониться. Фриц пролетел мимо, споткнулся о станину и грохнулся на землю. Встать я ему не дал, добив выстрелом в затылок. И тут же прикончил раненого наводчика. Остальные зенитчики, решив не геройствовать, бросились прочь по выложенному мешками с землей ходу сообщения и через пару секунд скрылись за поворотом. Теперь «Флак–38» был мой.

Я крутанул маховики, наводя ствол орудия на группу немцев, стреляющих из винтовок под прикрытием брони одного из танков.

– Получайте, ублюдки! – прошипел я и нажал на гашетку.

Очередь двадцатимиллиметровых снарядов прошила баррикаду из мешков, как нож масло. Вверх взлетели комки земли, обрывки ткани, кровавые брызги. Немцы, застигнутые врасплох шквальным огнём, в панике бросились врассыпную. Мои снаряды настигали их, разрывая в клочья. Стоящий рядом « Pz.II» получил очередь в борт. Броня не выдержала. Внутри что–то негромко «бумкнуло», и из всех щелей повалил густой чёрный дым.

Я вёл огонь, плавно перемещая ствол по горизонтали, косил немцев, как спелую пшеницу. И чувствовал при этом только отдачу орудия и удовлетворение от отлично сделанной работы. Но всё хорошее быстро заканчивается – вот и сейчас, зенитка, в последний раз клацнув затвором, вдруг смолкла – в коробе было всего двадцать снарядов, слишком мало для настоящего «Армагеддона».

– Игорь! Отходим! В машину! – крик Игната вырвал меня из боевого транса.

Я огляделся. Блок–пост представлял собой жуткое зрелище. Повсюду валялись тела убитых немецких солдат. Дымился подбитый танк. Второй « Pz.II» стоял безмолвно, его экипаж, видимо, был перебит ещё в начале боя, даже не успев залезть внутрь. Игнат Михайлович, перезаряжая пистолеты, отступал к «Хорьху». Он шёл не спеша, время от времени оборачиваясь и производя контрольные выстрелы по еще шевелящимся фрицам.

Я спрыгнул с зенитки и, добежав до шлагбаума, поднял тяжеленое бревно.

– Поехали! Поехали! Быстрее! – Виктор махал нам рукой из окна машины.

Мы ввалились в салон. «Хорьх» тронулся с места, его двигатель подозрительно стучал, но автомобиль, дрожа, словно в лихорадке, уже выезжал на дорогу.

И только сейчас я почувствовал жжение в боку. Пощупал больное место и увидел, что рука в крови. Меня все–таки зацепили… Перед глазами сразу поплыло. Я достал из кармана чистый носовой латок и, расстегнув мундир, прижал его к ране.

– Ранен? – заметил мои манипуляции Игнат. – Сейчас найдем местечко потише, остановимся и перевяжем тебя.

Но остановку пришлось отложить – буквально через пару минут позади, из клубов тумана, вынырнули два трёхосных грузовика «Мерседес». В их кузовах я увидел фигуры солдат в стальных шлемах. Много – человек по двадцать в каждом.

– Погоня! – констатировал Игнат, выглянув в разбитое окно. – Витя, гони! Не давай им приблизиться!

– Перегрев движка! Долго не протянет! – крикнул Виктор, судорожно вцепившись в руль.

Впереди показался знакомый поворот, а за ним – пепелище Грушевки. Наша последняя надежда.

– Держитесь, парни! Ещё немного! – ободрил нас Игнат.

Из последних своих лошадиных сил «Хорьх» влетел на территорию хутора и почти сразу движок заглох, проскрежетав напоследок что–то явно машинно–матерное. Грузовики с немцами приближались. Пасько хладнокровно передернул затвор «Вальтера» и полез наружу. Но выстрелить не успел.

Через несколько секунд, когда первый «Мерседес» поравнялся со сгоревшим домом, по нему с трех сторон ударили сразу шесть пулемётов. Это был сокрушительный, шквальный огонь. Я увидел, как борта грузовика порвало в клочья. Солдаты в кузове умерли мгновенно, не успев сделать ни одного ответного выстрела. «Мерседес» врезался в обугленную стену дома и замер.

Второй грузовик успел затормозить, пехотинцы горохом посыпались из него, но было поздно. Пулеметы перенесли огонь на них и ровно через двадцать секунд последний фриц уткнулся своей арийской рожей в русскую землю.

Наступила тишина, в которой было слышно, как клокочет пар в пробитом радиаторе «Хорьха». Я кулем вывалился из него, попытался идти, но ноги внезапно отказали и я завалился рядом. В глазах потемнело, тело начала бить крупная дрожь.

Из–за укрытий вышли Валуев, Хуршед, Ерке и остальные бойцы группы прикрытия. Пётр подбежал к нам, на его лице читалась тревога. Он окинул взглядом наш изрешечённый, дымящийся автомобиль, а потом заметил меня, перемазанного кровью.

– Пионер, ну, как же ты так? – воскликнул Валуев, бухаясь рядом со мной на колени. – Как тебя угораздило? Хуршед, быстро тащи перевязочные пакеты!

– Что у вас случилось? – спросил подошедший Вадим. – Ох, ты ж, черт! Игорь, ты ранен?

– Задание выполнено! – прошептал я, и устало закрыл глаза. – Мы живы!

Глава 17

Глава 17

20 сентября 1941 года

Сознание возвращалось медленно, нехотя, словно поднимаясь со дна глубокого, мутного колодца. Первым ощущением стала боль. Тупая, разлитая по всему телу, пульсирующая тяжелым огненным шаром в правом боку. Она была вездесущей, фоновой, как гудение трансформатора высокого напряжения. Я попытался пошевелиться, и боль тут же сменилась на резкую, сжала ребра стальным обручем, заставив тихонько застонать.

Потом я почувствовал резкий, химический запах. Пахло карболкой, как в больнице. Я открыл глаза и увидел над собой высокий белый потолок с лепными украшениями. Лучи полуденного солнца, яркие и почти горизонтальные, врывались в комнату через широкое арочное окно, заливая светом выщербленный паркет, крашеные масляной краской стены и белую ширму в изголовье. Я лежал на железной кровати, накрытый чистейшей, накрахмаленной до жестяной твердости, простыней.

– Тихо, тихо, сынок, не шевелись, – прозвучал над самым ухом спокойный, тихий голос.

Надо мной склонилась пожилая женщина в белоснежном, идеально выглаженном халате и такой же белой косынке. Ее лицо было испещрено морщинами – у глаз, у губ, на лбу. Глаза, цвета летнего неба, смотрели на меня с материнской теплотой. Тонкие губы тронула слабая улыбка.

– Очнулся, слава богу, – произнесла она, и ее рука с прохладной влажной марлей коснулась моего лба. – Лежи смирно, родной. Дергаться тебе никак нельзя.

– Где я? – Слова с трудом протолкнулись через пересохшее горло.

– В центральном госпитале НКО. В Москве. Ты четверо суток без памяти был. Меня Анна Петровна зовут, но ты можешь звать меня тетей Нюрой, – ответила медсестра.

Анна Петровна бережно, поддерживая затылок, поднесла к моим губам жестяную кружку с прохладной кипяченой водой. Я сделал несколько мелких, жадных глотков. Вода показалась нектаром.

– Что… со мной? – с трудом выдавил я.

– Тебя, сынок, пуля навылет пробила, – ее голос был ровным, без драматизма, словно она рассказывала об обыденном происшествии. – Печень задела. Внутреннее кровотечение открылось. Чуть не истек кровью. Хорошо, наши врачи – золотые руки, прооперировали тебя, кровь перелили. Теперь твое дело – лежать и выздоравливать. Никаких телодвижений. Понял меня?

Я едва заметно кивнул, ощущая, как от этого простого движения по всему телу пробегают иголки. Через полчаса в палату быстрым шагом зашел врач – молодой, лет тридцати, с усталым, небритым лицом, и умными, цепкими глазами. Под белым халатом на нем была одета гимнастерка с петлицами военврача второго ранга. Он прищурился от солнца, заливавшего палату и, неожиданно, подмигнул мне.

– Ну, что, герой, очнулся? – он взял мою руку, чтобы проверить пульс. Его пальцы были прохладными и твердыми. – Повезло тебе, боец, несмотря ни на что. Пуля прошла в сантиметре от воротной вены. Задела левую долю печени. Кровопотеря была критическая. Но, видимо, жить будешь. Шов не беспокоит?

– Тяжесть… и жжение, – прохрипел я.

– Это нормально, – он снова подмигнул мне. – Срастается. Главное сейчас – покой. Абсолютный. Ни вставать, ни кашлять, ни смеяться. Лежи, как истукан. Через пару недель, если не будет осложнений, начнешь потихоньку двигаться.

Врач что–то написал в историю болезни, лежавшую на тумбочке, и так же быстро вышел. Анна Петровна снова поправила мою подушку.

– Сейчас, наверное, твои товарищи придут, – сказала она. – Почитай, каждый день приходят ровно в полдень.

Медсестра вышла, и я остался один в стерильной тишине госпитальной палаты. За окном виднелось небо – ярко–голубое, чистое, без единого облачка. Где–то вдали раздавались звонки трамваев и гудки автомобилей. Через некоторое время я почувствовал какой–то невероятный, умиротворяющий покой и задремал.

Ровно в полдень, как по расписанию, дверь открылась, и в палату вошли двое. Я едва узнал их – Валуев и Альбиков уже не были теми закопченными, пропахшими порохом и потом диверсантами, с которыми я прошел все семь кругов ада. Они сияли, как елочные игрушки. На них была надета щеголеватая, с иголочки, строевая форма. Начищенные до зеркального блеска хромовые сапоги, синие бриджи, идеально сидящие коверкотовые гимнастерки серо–стального цвета с краповыми петлицами. На рукавах – шевроны «щит и меч». Фуражки с васильковым верхом лихо сдвинуты набекрень. Ремни и портупеи из светло–коричневой, лакированной кожи. На фоне всей этой «красоты» загорелые лица моих товарищей казались нереальными, словно «пришитыми» с другой картинки, как в плохой «фотожабе».

– Здорово, пионер! – пророкотал Валуев. – Ну, как ты тут? Отоспался за всю прошлую неделю?

– Да уж, отоспался, – хрипло ответил я. – А вы… вы прямо как с плаката «Победа будет за нами!». Это вы меня в Москву притащили?

– Именно, что притащили, – улыбнулся Альбиков. Его глаза непривычно светились спокойной радостью. – Ты, похоже, много крови потерял, бледный был, как покойник. А сейчас, я смотрю, порозовел. Вовремя на «Степной» тот «ПС–84» занесло. Полковник Глейман, когда узнал, что ты при смерти, лично распорядился тебя в тыл эвакуировать. И нас заодно с тобой отправил – сказал, что наше задание выполнено. Мы со своим начальством по рации связались и те тебя сразу в Москву велели везти.

Они присели на табуреты. Валуев снял фуражку и, положив ее на колени, пригладил свежепобритую макушку. Его здоровенная, исцарапанная ладонь резко контрастировала с отглаженными манжетами гимнастерки.

– Наше задание, Игорь, было не просто выполнено, – начал Петя, его взгляд стал сосредоточенным, деловым. – Мы его с лихвой перевыполнили. Изначально–то нам всего лишь предписывалось установить связь с окруженцами и координировать их действия. А мы устроили несколько крупных диверсий, которые существенно помогли «Группе Глеймана» перевернуть обстановку на фронте.

– За эти дела нас всех представили к наградам, – добавил Хуршед. – Тебя, меня и Петю наградили орденами Красного Знамени. И Хосеба Алькорту тоже – посмертно.

Орден Красного Знамени. Высшая боевая награда. Мысль о том, что я удостоен такой чести, вызвала странную смесь гордости и смущения. Ведь я просто делал то, что должен был. То, что диктовала мне совесть и… ненависть к озверевшему врагу.

– Вы это заслужили, парни! Особенно Хосеб, – сказал я, чувствуя, как сжимается горло. – Остальные наши живы? Ерке, Артамонов, Пасько?

– Слава труду, все живы–здоровы! Из–под Лозовой мы вернулись без приключений. Гнали так, что чуть подвеска не отвалилась. Боялись, что тебя не довезем, – пророкотал Валуев.

– Их тоже командование отметило, – сказал Хуршед. – Лейтенант Ерке и старшина Пасько награждены орденами Красной Звезды. А красноармеец Артамонов медалью «За отвагу».

Я закрыл глаза, представляя себе их лица. Умница Вадим Ерке, юный, но отважный Витя Артамонов. И, конечно, замечательный Игнат Михайлович Пасько. Все они были героями. Настоящими, без всяких кавычек.

– Передайте им… – я прикрыл глаза, чувствуя, как на них наворачивается влага. – Как только смогу, я вернусь.

– Обязательно передадим, – Валуев встал, его мощная фигура в щегольской форме на мгновение заслонила солнце. – Но тебе сейчас надо одно – выздоравливать. Не торопись. Самое страшное, кажется, позади.

– Да, – согласился я. – Позади. Для меня – позади. А они остались там…

– Война еще не окончена, Игорь! – сказал Хуршед. – Оклемаешься и вернешься на фронт, немцев бить. На твою долю врагов хватит!

– А что на фронте? – спросил я. – Что сделала «Группа Функа»?

– Объединенная группировка немцев, эта самая «Группа Функа», из остатков трех дивизий, выступила из Лозовой только через двое суток, – ответил Петя. – Как ты и говорил, им потребовалось время на ремонт и подвоз топлива и боеприпасов.

– Они пошли на Вороновку? – уточнил я, уже зная ответ.

– Да, но твой отец предвосхитил эту атаку, – кивнул Петя. – Наши войска ушли из Вороновки заранее, оставив только небольшой, но зубастый отряд арьергарда, чтобы задержать фрицев. Пока они с этим арьергардом возились, основные силы «Группы Глеймана», самые мобильные подразделения, танки и мотопехота, пользуясь тем, что у немцев отсутствует авиаразведка, сделали обходной маневр по степи. Генерал фон Функ думал, видимо, что «русский десант» будет сидеть в обороне и дрожать от страха. А наши поступили очень хитро – снова обрушились на Лозовую. И захватили село всего за пару часов.

Я представил, как немецкие тыловики, только–только вздохнувшие с облегчением после ухода своей ударной группировки,вдруг видят на улице русские танки, и тихо засмеялся.

– Бойцы полковника Глеймана захватили там все немецкие запасы, – с довольной усмешкой сказал Хуршед. – Которые немцы с трудом по сусекам наскребли. Снаряды, патроны, горючее. Вороновку «Группа Функа» в итоге захватила. Вернее, вошла в пустое, выжженное село, да так там и «зависла». Куда им теперь наступать без тылового обеспечения? Топлива нет, снарядов – кот наплакал, продовольствия на пару дней. Сидят и чего–то ждут.

Это была блестящая операция. Классический пример того, как можно переиграть численно превосходящего противника маневром, умом и знанием его слабых мест. Я почувствовал прилив горячей, почти сыновней гордости за прадеда и его бойцов.

– За разгром вражеского тыла командование представило полковника Глейман к ордену Ленина, а бригадного комиссара Попеля – к ордену Красного Знамени! – добавил Валуев.

– А Клейст? – вспомнил я про основную, изначальную угрозу. – Его танковая армия?

– Ну, с ними, увы, не так всё хорошо, – вздохнув, пожал плечами Петя. – Пользуясь тем, что все наше внимание переключилось на Функа, они в ночь с восемнадцатого на девятнадцатое сумели навести через Днепр две легких переправы. И эвакуировали с плацдарма на левом берегу большую часть своего личного состава.

– А техника? – уточнил я.

– Всю бронетехнику, автомобили, артиллерию – бросили. Оставили на плацдарме. По тем хлипким мосткам, которые они соорудили из подручных материалов, только солдаты пройти смогли. Так что теперь танковая армия Клейста – это просто толпа деморализованных людей.

Это был огромный, стратегический успех. Юго–западный фронт не только избежал угрозы окружения, но и нанес правой «клешне» сокрушительное поражение. Осознание этой невероятной победы даже заставило меня забыть о тупой боли в боку.

– Ладно, Игорь, мы пойдем, не будем мешать тебе отдыхать, – вздохнул Валуев. – Выздоравливай! Еще увидимся.

Они встали с табуретов, надели фуражки и вдруг, не сговариваясь, бросили ладони к околышам, отдавая мне воинское приветствие, словно старшему по званию. Потом развернулись и четким, почти строевым шагом пошли к выходу.

Солнечный луч, упершийся в стену напротив моего изголовья, медленно, но неуклонно смещался вниз, отмечая незримый ход времени. Боль в боку утихла до терпимого, глухого нытья, превратившись в фоновое ощущение, с которым уже можно было существовать. Я лежал, разглядывая завитки лепнины на белом потолке, и прокручивал в уме все свои действия за прошедшую сумасшедшую неделю.

Внезапно дверь в палату распахнулась. На пороге стоял человек в идеально сидящей военной форме. Темно–синие шаровары, гимнастерка защитного цвета, на петлицах две «шпалы», на рукавах комиссарские звезды. Невысокий, плотный, с упрямым вихром темных волос и умными, усталыми глазами, в которых плясала знакомая искорка профессионального интереса ко всему происходящему вокруг.