Текст книги "По прозвищу Святой. Книга третья (СИ)"

Автор книги: Алексей Евтушенко

Максим подошёл к указанной двери и уверенно постучал.

– Кто? – послышалось за дверью.

– Меня Николай зовут. Я к вам от Сподина Анатолия Геннадьевича.

Дверь открылась.

За ней обнаружилась невысокая остроносая старушка лет семидесяти.

– Клавдия Ильинична? – осведомился Максим.

– Она самая. От Анатолия Геннадьевича, значит?

– От него.

– Понятно. Ну, пошли комнату смотреть.

Это оказалась небольшая комната на втором этаже. С тем самым единственным полукруглым окном, на которое Максим обратил внимание.

У окна – широкая кровать. Здесь же стол и три стула. Книжная полка, на которой Максим успел заметить томики Чехова, Достоевского, Александра Грина, Чарльза Диккенса и Пушкина.

Большой сундук, в котором хранилось постельное бельё и одеяла. Вешалка для верхней одежды. Шкаф. Овальное зеркало. Для освещения – электрический торшер с сороковаттной лампочкой. На случай отключения электричества имелась и керосиновая лампа.

Комната Максиму понравилась. Была она уютной и одновременно необычной. Вероятно потому, чтов высоту едва достигала метра восьмидесяти – так, что Максим при своём росте метр семьдесят восемь чуть ли не задевал потолок макушкой.

– Это потому, что до революции здесь был дровяной склад, – пояснила Клавдия Ивановна. – А зачем в дровяном складе высокие потолки?

– Действительно, – улыбнулся Максим. – Совершенно незачем.

Потом Клавдия Ивановна показала ему кухню, где имелся кран с холодной водой и раковиной и рядом отдельный туалет с унитазом и бачком.

– Шикарно, – восхитился Максим. – Мне нравится. Червонец в сутки, говорите?

– Да, червонец, – твёрдо произнесла Клавдия Ильинична.

– А кто топит?

– Дворник. Потапыч. Он на первом этаже живёт, в дворницкой. К нему же обращаться, если что понадобиться.

– Я ему что-то за это должен?

– Он за это в жилконторе зарплату получает. Но от полтинника лишнего не откажется.

– Понятно. А керосин где брать?

– Керосиновая лавка за углом, на Островского. Но вам беспокоиться об этом не надо, керосин я и сама купить могу. Вы разве готовить будете? Такие молодые красивые мужчины, как вы, обычно не готовят.

– Вот как! – засмеялся Максим. – А где же они питаются?

– Их женщины кормят, – серьёзно сказала Клавдия Ильинична. – Кормить мужчину – святая обязанность женщины.

Глава третья

– Золотые слова, Клавдия Ильинична! – воскликнул Максим. – Я добавлю два целковых в сутки, и вы будете готовить мне завтраки. Завтракаю я в семь утра. Ну и деньги на продукты и керосин тоже с меня. Согласны?

– Два целковых с полтиной, и мы договорились, – сказала Клавдия Ильинична. – И никаких посторонних особ женского пола.

– Об этом можете не беспокоиться, – заверил её Максим.

Тимаков и Никаноров зашли за Максимом в точно назначенное время. Он как раз успел разложить вещи и немного освоиться в комнате.

– Неплохо, – заметил Тимаков, оглядываясь.

– Окошко симпатичное, – сказал Никаноров. – Но потолок низковат.

– Макушкой не задеваем – уже хорошо, – сказал Максим. – Зато на кухне есть раковина с водой, и туалет имеется в доме, а не только во дворе.

Товарищи согласились, что тёплый туалет – это вещь, и они вышли на улицу.

Уже окончательно стемнело.

Уличные фонари не горели, и всё освещение заключалось в тонких полосках света, пробивающихся там и сям из-под плотно задвинутых штор.

Впрочем, шли уверенно. Все уже освоились в городе, а ночное зрение Максима позволяло прекрасно ориентироваться хоть в полной темноте.

Благо, и идти было недалеко.

Гостиница «Деловой двор» с одноимённым рестораном располагалась на углу Московской улицы и Газетного переулка. Так что они, выйдя из дома, просто повернули налево и прошагали до Газетного, никуда не сворачивая. Навстречу попадались редкие прохожие, торопящиеся по каким-то своим вечерним делам, и чувствовалось не только приближение холодов, но и фронта. Над городом словно висела молчаливая и невидимая тревога, которая ощущалась во всём: в светомаскировке, холодном восточном ветре, дующем прямо в лицо, одиноком зенитном прожекторе, шарящем по небу где-то на левом берегу Дона.

Но совсем другая жизнь царила внутри гостиницы «Деловой двор». Как только пожилой швейцар почтительно открыл двери перед тремя летчиками, и они вошли, то немедленно окунулись в уютное тепло и мирное время.

Никаких примет войны.

Начищенные паркетные полы. Чистые ковровые дорожки. Красивые и хорошо одетые, разве чуть излишне накрашенные молодые женщины в креслах за столиками в углу вестибюля, у бара.

У бара, чёрт возьми!

Некоторые пили вино и курили сигареты, заправленные в длинные мундштуки, и Максим готов бы поклясться, что чует запах кофе.

– Что, – не доверяя собственному нюху спросил он у Тимакова. – Здесь и кофе есть? Настоящий?

– Есть, – улыбнулся капитан.– Правда, очень дорого, но есть. В Ростове за деньги можно достать всё, что хочешь. Начиная от кофе и заканчивая сговорчивой дамой.

– Даже так? – удивился Максим.

– А чему ты удивляешься? Видишь этих краль у бара?

– Сразу заметил.

– Вот, на это и расчёт. Это дорогие проститутки. Два часа с такой стоит тысячу рублей.

– Не может быть, – Максим даже приостановился. – Мы же не в какой-нибудь Франции и вообще… война идёт! А как же милиция?

– Кому война, а кому мать родна, – усмехнулся Тимаков. – Все знают, что это проститутки, но хрен докажешь. Мы же на Газетном, тут во времена НЭПа сплошь публичные дома были, говорят. Милиции не до девочек, им бы с бандитами, ворьём и прочим криминальным элементом хоть как-то справиться. А нашей комендатуре они тем более не нужны. Больше того, – капитан понизил голос. – Считается, что командиру Красной Армии даже полезно время от времени, так сказать, спускать пар. После это крепче служится и лучше воюется, – он подмигнул, рассмеялся и увлёк Максима к гардеробу.

Сдав шинель и ощущая на себе заинтересованные взгляды красоток, Максим проследовал за Тимаковым и Никаноровым в ресторан.

Тяжёлые плотные шторы обеспечивали светомаскировку, и ресторанный зал был полон тёплого электрического света, звона посуды, разговоров и женского смеха.

Подошедший метрдотель (тёмно-синий, почти чёрный пиджак с накладными карманами, золотые галуны на рукавах, такого же цвета брюки, ослепительно-белая рубашка, чёрный галстук, тщательная – волосок к волоску – причёска, лет около шестидесяти) почтительно отвёл лётчиков за свободный столик, рядом с которым тут же возникла официантка (тёмно-синее платье ниже колен, белый отложной воротник, такой же фартук и чепец в волосах, лет около пятидесяти).

– Что будут заказывать, товарищи военлёты? – осведомилась она низким грудным голосом, когда метрдотель отошёл. – Могу принести меню, могу так посоветовать.

– Как вас зовут? – спросил Тимаков.

– Маргарита, – краем губ улыбнулась официантка.

– Советуйте, Маргарита, – кивнул Тимаков.

– Сегодня хороши донская уха, жареный судак с гарниром из варёной картошки с укропом, антрекоты из говядины, свинина по-купечески с добавлением сыра. На закуску – донская селёдка с лучком. Тёртая редька с подсолнечным маслом. Малосольные и солёные огурчики, квашеная капуста. Из напитков могу предложить ледяную водку, сухое вино – белое и красное, чай, кофе и яблочный морс.

– И почём нынче у нас водка? – осведомился Максим.

– У нас дешевле, чем на базаре. Триста рублей поллитра.

– Прямые поставки? – догадался Максим.

– Да. Водка прямо с ростовского спиртоводочного завода, всё абсолютно законно, не подумайте чего плохого.

– Мы и не думаем, – сказал Максим. Водка действительно была дешевле, ему сегодня на базаре предлагали бутылку за пятьсот пятьдесят рублей. Это было больше, чем вся его зарплата.

– Давай так, – предложил Тимаков. – Ты оплачиваешь горючее, а мы с Игорем остальное.

– Нет проблем, – ответил Максим и тут же спохватился, что сейчас так не говорят. – В смысле, согласен, – поправился он.

– Нет проблем, – с удовольствием повторил лейтенант Никаноров. – Мне нравится. Идешь ведомым, ведущий тебе по рации: «Три 'мессера» на два часа. Атакую, прикрой!«. А ты отвечаешь: 'Нет проблем!» И прикрываешь.

– Не знаю, – сказал Тимаков. – Меня смущает, что слово проблема нерусское. То есть, кажется таковым.

– Всё правильно, – подтвердил Максим. – Имеет греческое происхождение. Но у нас в языке много слов греческого происхождения.

– Всё равно, – упрямо наклонил голову Тимаков. – Можно сказать: «Нет трудностей».

– Плохо звучит, – оценил Никаноров. – Тогда уже просто: «Легко!». Ты предлагаешь Коле оплатить горючее, он отвечает… – Никаноров посмотрел на Максима.

– Легко! – небрежно ответил Максим.

– Ну вот, другое дело! – восхитился Никаноров.

Заказали пятьсот грамм водки, антрекот и свинину по-купечески. Максим взял себе жареного судака с картошкой. Само собой, донскую селёдку и солёные огурцы. Чёрный хлеб и морс.

Пока готовилось горячее, выпили по первой за встречу из запотевшего графинчика, закусили селёдкой и солёными огруцами.

По телу разлилось приятное тепло.

Максим почувствовал, как отступают на задний план все заботы и тревоги, не отпускавшие его последнее время. Да, его крепчайшая психика специально обученного космонавта и советского человека конца двадцать первого века выдерживала всё, но он знал, что стрессы имеют свойство накапливаться и, если не давать себе хотя бы кратковременный отдых, может не выдержать любая нервная система.

Отдыхаем сегодня, сказал он себе. Когда ещё возможность представится?

– КИР, ты как считаешь? – обратился он к своему верному советчику. – Отдыхаем?

– Ты же знаешь, что на меня спиртное не действует, – ответил КИР. – Хочешь отдыхать – отдыхай. Только не забывай меру.

– Когда это я забывал?

– Вот и дальше не забывай.

– Зануда.

– От зануды слышу.

– Эй, Коля! – услышал она Тимакова. – Ты где?

– Всё в порядке, наливай, – улыбнулся Максим. – Задумался немного.

Выпили по второй за победу и по третьей, не чокаясь, за тех, кто не вернулся с боевого задания.

Принесли горячее.

Графинчик закончился быстро, и Максим заказал ещё один.

– Эй, – сказал Тимаков. – Всё-таки дороговато.

– Ерунда, мы же договаривались, что сегодня я угощаю. Что нам пятьсот грамм на троих? Смех один. Но третью не обещаю. Тем более, завтра полёты.

Вечер продолжался. Посетителей ещё прибавилось, теперь свободных мест действительно не было. Максим заметил, что в зале не только военные, хватает и гражданских.

Интересно, кто они, подумал он. Всё-таки нынешние ресторанные цены не по карману обычному человеку. Хозяйственники? Партийные деятели? Спекулянты? Скорее всего, все вместе. Тот же хозяйственник – это почти всегда спекулянт. Если не боится рисковать. А такие люди почти никогда не боятся. Их сажают и даже расстреливают, а они всё равно рискуют. Жажда наживы и риска в человеке неистребима.

«Да ладно, – сказал он себе, – тебе нажива по фигу».

«Верно. Зато риск я люблю. Жизнь без риска слишком скучна».

«Оправданный, оправданный риск».

«По разному бывает».

Кстати, о скуке. Что это мы всё разговариваем, да разговариваем…

Он подозвал Маргариту с просил:

– Скажите, Марго, а почему нет музыки? Это же ресторан. Вон и пианино у вас имеется, вижу, и микрофон, – он кивнул на небольшой подиум в углу зала, где и впрямь стояло чёрное пианино «Красный Октябрь».

– Микрофон не работает, – вздохнула официантка. – А оба наших аккомпаниатора ушли на фронт. Пригласили ещё одного, пожилого, но он, увы, оказался пьющим человеком. Не подошёл. Да и петь всё равно некому.

– Чтоб в Ростове и некому было петь? – не поверил Максим. – Я слышал, ростовчане – талантливые люди.

– Война, – развела руками Маргарита.

– Так, может быть, я сыграю и спою? – подмигнул Максим. – Вы не против?

– Я? Нет, конечно. А вы умеете?

– Умеет, умеет, – подтвердил уже слегка выпивший Никаноров. – Давай, Коля. Нашу, про воздушных рабочих войны!

Максим взошёл на подиум, сел, откинул крышку пианино, взял пару аккордов. Слава богу, инструмент оказался настроен.

Зал, увидев такое дело, затих.

– Песня называется «Туман, туман», – звучным голосом провозгласил Максим и начал. – Туман, туман. Седая пелена. И всего в двух шагах за туманами война…

Он спел «Туман, туман», потом «Серёгу Санина» и «Махнём не глядя».

Зал слушал завороженно, взрываясь аплодисментами после каждой песни.

Максим разошёлся и решил немного похулиганить.

Лет двадцать назад в его времени, году примерно две тысячи семьдесят пятом, в большую моду вошла так называемая суггестивная поэзия. То есть поэзия тонких ассоциаций, туманных настроений, часто абстрактных и даже парадоксальных образов, импрессионизма и алогичных построений.

В общем, поэзия, непонятная широкому кругу читателей и слушателей.

Тем не менее, на лучшие образцы этой поэзии принялись массово сочинять песни в стиле неопостромантизма, отличавшимся утончённым и даже изысканным мелодизмом и при этом рваным, непредсказуемым ритмом. Сродни джазовому, но не джазовому.

Кое-кто в насмешку называл этот стиль Gypsy wife – «цыганская жена», намекая на популярный некогда дизайн лоскутных одеял ручной работы, но лично Максим был не согласен со столь категоричными заявлениями. Ему этот стиль нравился.

Для начала чего-нибудь попроще, решил он. Мою любимую.

– А теперь кое-что действительно необычное! – провозгласил он. – Готовы?

– Жарь! – крикнули из зала.

– На стихи поэта Сергея Дмитровского, – объявил Максим. – Музыка неизвестного композитора.

За словами и музыкой ему не нужно было обращаться к КИРу. Слова он помнил наизусть, а музыку когда-то написал сам.

Он взял аккорды вступления и начал.

 
Мой сад средиземный шумит надо всеми,
Но мальчик уходит из сада.
Утрачено имя, потеряно семя
И выпала нота из лада.
А этой судьбы удостоен не ты ли?
Печальна такая награда…
Заплачь о дороге, завой о пустыне,
Коль кто-то уходит из сада.
 
 
Прекрасное время неспешно ступая
Уходит из сада на время.
Печальное время бредёт, наступая…
Бог с ними, Бог с ними со всеми.
Мой мальчик, лишенный семейного права,
Плывёт над болотами к югу.
Уже разделяют нас норы и травы,
Мы больше не слышны друг другу.
 
 
Прощай, золотая земля средиземья,
Войди в эту голую руку.
С тех пор, как я выпил печальное зелье,
Мы с мальчиком ходим по кругу.
Целую змею на песке и на камне,
Мне ухо отравит цикада…
Но я ещё слышу одними руками,
что кто-то уходит из сада.
 

Стих звук последнего аккорда.

Люди в зале молчали.

Некоторые недоумённо переглядывались.

Какая-то худая черноволосая женщина в красном платье и белых перчатках до середины локтя несколько раз хлопнула в ладоши и потом показала Максиму большой палец – класс, мол.

Но это и всё.

– Что за мура? – раздался чей-то громкий развязный голос. – Повеселей можешь, лейтенант? Что-нибудь для ростовской души?

Максим нашёл глазами развязного.

Довольно молодой парень в компании ещё двоих таких же, как он и одной сильно накрашенной подруги нагло ухмылялся, сверкая золотой фиксой.

Левой рукой он обнимал подругу, и Максим разглядел на пальцах татуировки в виде разнообразных перстней. В них он не разбирался и разбираться не хотел, видел только, что татуировки воровские. А воров Максим не любил. Как и вообще уголовников и блатных всех мастей.

– И чего желает блатная ростовская душа? – осведомился он. – Небось «Мурку»?

– А чё, давай, забацай «Мурку», не откажемся, – продолжал лыбиться блатной.

– Обойдёшься, – сказал Максим. – Здесь тебе не малина, тут приличные люди отдыхают, командиры Красной Армии, мои боевые товарищи. Им я и пою. А ты мне – не товарищ.

Раздался один хлопок, потом другой, и скоро весь зал аплодировал.

Блатной огляделся. Его улыбка превратилась в оскал.

Он поднялся, достал из кармана комок денег, бросил на стол картинно, не считая.

– Канаем отсюда, – прошипел остальным.

Пошёл к выходу, не оглядываясь.

Подруга и двое приятелей поспешили за ним.

На выходе фиксатый притормозил, обернулся, бросил на Максима злой прищуренный взгляд, словно запоминая.

Максим спокойно встретил этот взгляд.

– Продолжим, – сказал он, когда компания удалилась. – Повеселее, значит? Можно и повеселее.

Он сыграл короткое вступление и запел. Для этой песни ему помощь КИРа была не нужна:

 
Легко на сердце от песни веселой,
Она скучать не дает никогда.
И любят песни деревни и села,
И любят песни большие города.
 
 
Нам песня строить и жить помогает,
Она как друг и зовет и ведет.
И тот, кто с песней по жизни шагает,
Тот никогда и нигде не пропадет![3]3
  «Марш весёлых ребят» из кинофильма «Весёлые ребята», слова: В. Лебедев-Кумач, музыка: И. Дунаевский (1934 год)


[Закрыть]
 

Потом Максим спел старинный русский романс «Ночь светла» на слова Николая Языкова и музыку Михаила Шишкина и «Очи чёрные», вызвал очередную бурю аплодисментов и на этом завершил своё короткое выступление.

– Ну ты дал, Коля, – сказал с уважением Тимаков. – Не думал, что ты и на пианино можешь.

– Немного могу, – подмигнул Максим. – Знаете, какая надпись висит в одном из старых салунов Дикого Запада?

– Какая?

– В пианиста просим не стрелять, он делает всё, что может.

Никаноров расхохотался.

– Откуда ты знаешь? – спросил он.

– Где-то прочитал, не помню, – махнул рукой Максим. – Ладно, давайте выпьем. Чтобы мы всегда дотягивали до взлётной полосы.

В какой-то момент, выпив водки и расслабившись, Максим даже подумал не сходить ли ему в бар – познакомиться с одной из тамошних девушек. В конце концов, уж за два-то часа заплатить он мог. Но тут же отогнал эту мысль. Никогда в своей жизни он не пользовался услугами продажных женщин и делать это сейчас не имело никакого смысла. Двойной оклад за два часа суррогата любви? Благодарю покорно. И дело не в деньгах. Вернее, не только в них. Просто противно. Как-то недостойно советского человека. Нет, он, конечно, знал о существовании проституток. Даже в его времени, в СССР 2.0 они были (вероятно, они будут всегда, пока существуют деньги). Но… Нет, спасибо, не надо. Обойдусь.

Выпивку больше не брали. Правда, Максим всё-таки шиканул и заказал на десерт три чашки кофе, отдав за них чуть ли не половину своего оклада.

Ресторан закрывался в двенадцать ночи, но лётчики ушли домой раньше, ещё и половины двенадцатого не было.

На пересечении улицы Московская и переулка Островского попрощались. Тимаков и Никаноров повернули направо, а Максим отправился дальше по Московской.

Уже почти подойдя к своему дому, услышал впереди какую-то возню и заметил две фигуры, прижимавшие к стене третью, пониже.

Остановился.

– Не надо! – пискнул негромкий женский голос. – Не надо! Помоги…

Голос оборвался.

– Тихо, сука, – послышался другой, мужской. – Молчи, не вякай. Получим удовольствие и разойдёмся в разные стороны. А будешь орать – попишу.

И снова возня, сопение.

Максим узнал второй голос. Тот самый блатной из ресторана.

– А ну, отставить! – громко сказал он, приближаясь. – Отпустите девушку!

– Ай! – заорал блатной. – Кусается, сволота!

Троица распалась.

Невысокая женская фигурка проворно отделилась от стены и скрылась в Халтуринском переулке– следующим за переулком Островского.

– Стой! – заорал блатной. – А ну, стой! Держи её, Шнырь! Уйдёт, я тебе шнифт на варзуху натяну[4]4
  Глаз на задницу (блат.)


[Закрыть]!

Две мужские фигуры кинулись за угол.

Максим ускорился.

Добежал до Халтуринского, повернул направо.

Вон они, впереди, вот-вот догонят.

Бегущая женщина свернула на улицу Темерницкую.

Преследователи – за ней.

Максим добежал до Темерницкой, свернул налево, пробежал ещё несколько шагов и остановился.

Никого.

Тихо, темно и – никого.

Куда они делись?

Из арки впереди слева выступили четверо, встали в ряд.

Сзади послышались шаги.

Максим обернулся.

Путь к отступлению перегораживали ещё четверо.

Один из первой четвёрки (всё тот же блатной из ресторана) шагнул вперёд, щёлкнул выкидным ножом.

– Ну что, фраерок, – проговорил с ленцой. – Пора ответить за базар.

– Да я не против, – с такой же ленцой ответил Максим. – Только кто из нас отвечать будет, вот что мне интересно.

Пистолет он оставил в своей комнате, спрятав в сундуке под бельём и одеялами и заперев сундук на замок (Тимаков с Никаноровым объяснили ему, что с личным оружием в ресторан не пускают, дабы выпившие военные не учинили безобразия со стрельбой).

Но и без «вальтера» Максим не чувствовал себя безоружным.

Наоборот, даже какая-то весёлая злость накатила.

Ну, козлы, подумал. Не знаете вы, с кем связались. Придётся немножко почистить Ростов-Папу от тёмного элемента. Ибо уже заедает, как пел Владимир Семёнович[5]5
  Высоцкий.


[Закрыть]

Глава четвертая

Одним движением он расстегнул и скинул шинель, чтобы не мешала, и перешёл в сверхрежим.

Сразу всё вокруг изменилось.

Максим слышал, как громко дышит фиксатый вожак банды и видел, как медленно, словно в густом киселе, он движется на полусогнутых ногах, держа перед собой нож остриём вперёд.

Его подельники начали точно так же медленно расходиться в разные стороны, намереваясь окружить Максима.

Он даже не стал оборачиваться, чтобы оценить действия тех, кто находился сзади.

Просто сделал три шага вперёд и ударил вожака основанием ладони снизу в нос. Быстро и резко.

Послышался отчётливый хруст, и сразу после этого тягучий крик:

– Су-у-у-ука-а-а-а!

Нож ещё продолжал медленно падать на тротуар, а Максим добавил фиксатому коленом в пах и перешёл к следующим противникам.

Двоих он вырубил ударом ребра ладони по горлу.

Ещё одному, успевшему выхватить из-за пояса пистолет и даже выстрелить (разумеется, не попал), сломал руку и отправил в нокаут, ударив головой о кирпичную стену.

К этому времени двое наиболее сообразительных из четвёрки, подбиравшейся сзади, развернулись и бросились бежать.

Максим сначала вырубил тех, кто оказался менее сообразительным (одного прямым ударом в челюсть, второго – в печень).

Потом в несколько прыжков догнал убегавших, свалил на землю, и приложил головами о булыжник так, что подняться они уже не могли – остались лежать без сознания на проезжей части.

Со стороны улицы Энгельса раздалась трель милицейского свистка.

Максим ещё успел врезать вожаку, который начал было подниматься, ногой в челюсть, затем ухватил тех, кто пытался убежать, за ноги и подтащил поближе к остальным.

Вышел из сверхрежима.

Перевёл дыхание.

Подобрал шинель, перебросил через руку.

Впереди замелькал свет фонариков, послышался топот сапог.

– Сюда! – крикнул Максим. – Здесь!

Появившийся из темноты милицейский патруль застал следующую картину.

На тротуаре и проезжей части улицы Темерницкой в разных позах валялись восемь человек. Посреди этого поля битвы спокойно стоял молодой человек в форме военлёта с кубарями младшего лейтенанта, шинелью на руке, орденом Красного Знамени и медалью «За отвагу» на груди.

– Что здесь произошло? – спросил усатый сержант, старший патруля.

Максим коротко рассказал, как было дело.

Сержант недоверчиво покачал головой, потом посветил фонариком в лицо фиксатому вожаку и присвистнул.

– Ого, так это же Червовый, он же Семён Межень, известный бандюган с Нахаловки[6]6
  Район Ростова-на-Дону.


[Закрыть]. На него уже неделю как ориентировка разослана по всем отделениям. За разбой. Ну, спасибо, товарищ лейтенант, подсобили.

– На него ориентировка разослана, а он спокойно по кабакам гуляет, – сказал Максим.

– Как это?

– Да так, я его сначала в «Деловом дворе» встретил. Мы там слегка поспорили по вопросу музыкальных предпочтений, вот он, видимо, и решил продолжить беседу. С новыми аргументами.

– Понятно, – протянул сержант. – Так это что же… вы один их всех?

– Повезло, – ответил Максим. – К тому же, я не только лётчик, но и военный разведчик. Нас учили обезвреживать врага в рукопашной.

– Понятно, – ещё раз произнёс сержант. На этот раз с неприкрытым уважением. – То-то я гляжу… Ладно, разберёмся. Вы не против с нами в отделение пройти, товарищ лейтенант? Надо всё зафиксировать, протокол составить.

– Не против. Если, конечно, это не на всю ночь.

– Ну что вы, мы по-быстрому. Будницкий! – обратился он к напарнику. – Дуй в отделение, пусть пришлют автобус, погрузить эту шваль.

– И «скорую помощь», – добавил Максим.

– Это ещё зачем? – удивился сержант.

– У Червового или… как его… Семёна Меженя, насколько я понимаю, сломан нос. У других имеются ломанные руки, ноги и прочие травмы. Они же люди всё-таки, надо оказать медицинскую помощь. А потом уже всё остальное.

Усатый сержант снова покачал головой, но возражать не стал.

Вскоре подъехал милицейский автобус с подкреплением и «скорая».

К этому времени все нападавшие пришли в себя. Их обыскали, забрав выкидные ножи, финки, один ТТ и один «наган».

Медицинскую помощь решили оказывать уже в отделении, которое располагалось неподалёку, на Энгельса.

Погрузили уголовный контингент в автобус, сели сами и поехали.

В свою комнату на Московскую Максим вернулся в час ночи. На кухне почистил зубы. Потом разделся, упал на кровать и тут же заснул, дав себе команду проснуться в шесть утра.

Утром встал, сделал разминку (насколько позволял низкий потолок), умылся, побрился, позавтракал яичницей, которую ему приготовила Клавдия Ильинична, выпил чаю, оделся и вышел на улицу.

Небо хмурилось уже совсем по-осеннему, облака висели низко над городом. Однако ни дождя, ни тумана.

Вполне лётная погода, оценил Максим и поспешил на угол улицы Энгельса и Будённовского проспекта – вчера ему сказали, что полковой автобус, отходящий от вокзала, подбирает лётчиков на всём пути следования по Ростову в заранее определённых местах.

Здесь уже стояли и ждали Тимаков и Никаноров.

Поздоровались.

– Как самочувствие? – осведомился Тимаков.

– Отлично, – сказал Максим. – Спал маловато, но это ерунда. Сегодня ночью отосплюсь.

– Что так? Мы же, вроде, не особо поздно расстались? – спросил Никаноров.

Максим подумал, что в части всё равно узнают о его ночных подвигах, – милиция поставит в известность – поэтому рассказал, что с ним случилось.

– Лихо, – покачал головой Тимаков. – Значит, ждали тебя, специально всё подстроили, сволочи. Сколько их было, ты говоришь?

– Я не говорил. Восемь человек.

– Сколько⁈

– Восемь, – повторил Максим.

– И ты их всех уложил?

– Ну да. Чему ты удивляешься?

– Да так… По виду не скажешь, что ты богатырь. По крайней мере, не Илья Муромец.

– Скорее, Алёша Попович, – засмеялся Никаноров.

– Мне нравится сравнение, – засмеялся Максим. – Всегда любил Алёшу Поповича, – и процитировал. – «Он хоть силой не силён, зато напуском смел»[7]7
  Из русских былин.


[Закрыть]!  Но можете поверить, силы у меня тоже хватает. И потом, это же уличная драка, а я бывший беспризорник. В ту пору разное со мной бывало, поневоле драться научишься.

– Всё равно, – сказал Тимаков теперь уже с уважением. – Я тоже в хулиганском районе вырос, но один против восьмерых… Да и не дрались мы никогда так, не принято было. Всегда один на один.

– И до первой крови, – добавил Никаноров.

– Это бандиты, – сказал Максим. – Они законы уличной чести не соблюдают. У них свои законы – бандитские. Точнее, понятия.

Подъехал автобус. Они заняли свободные места и поехали к месту службы.

Неделя прошла в интенсивной учёбе. Максим быстро освоил ЛаГГ-3 и теперь просто оттачивал мастерство, получая удовольствие от полётов.

Он стал настолько хорош в пилотировании этого истребителя, что даже получил предложение перевестись в одиннадцатый запасной инструктором.

– Хороших лётчиков много, – убеждал его лысый, круглолицый и улыбчивый командир полка майор Соломаха Фёдор Емельянович. – А вот хороших инструкторов – мало. Я же вижу, в тебе талант пропадает! С Коробковым я договорюсь, и с кадрами всё решим. Соглашайся!

– Спасибо за предложение, товарищ майор, – отвечал Максим. – Но я – боевой лётчик. Хочу бить врага. Тем более, у меня это хорошо получается.

– Слышал, слышал, одиннадцать сбитых, да? И ещё, говорят, два «юнкерса» с земли, из трёхлинейки. Но в это, уж прости, как-то мало верится.

– Дело ваше. Но это правда, – сказал Максим. – И ещё двадцать один Ю-88 уничтожила на аэродроме моя разведывательно-диверсионная группа. Я ей командовал. Так что воюю я лучше, чем учу, товарищ майор.

– Не знал об этих подвигах, – почесал лысину Соломаха. – Ну, раз такое дело, воюй дальше, лейтенант. Удачи тебе.

– Спасибо.

Десятого октября, во время обеда, в столовую, полную лётчиков, твёрдым шагом вошёл крепкий мужчина лет сорока в синей милицейской форме с петлицами старшего лейтенанта, фуражке с синим околышем и сапогах, начищенных до идеального блеска.

– Товарищи! – громко и уверенно произнёс он. – Прошу минуту внимания. Я – начальник Управления милиции УНКВД по Ростовской области старший лейтенант Мазанов Захар Фёдорович. У меня важное сообщение. Есть среди вас младший лейтенант Николай Иванович Свят?

В столовой притихли.

Максим, который уже допивал компот в компании Тимакова и Никанорова, поднялся:

– Это я.

– Подойдите, пожалуйста, – попросил начальник донской милиции.

Максим подошёл.

– Товарищ Свят! – торжественно провозгласил Мазанов. – За самоотверженные действия, благодаря которым в Ростове была задержана банда под предводительством уголовника Семёна Меженя по кличке Червовый, вы награждаетесь почётной грамотой УНКВД по Ростовской области и денежной премией в размере пятьсот рублей! Держите.

Он протянул Максиму грамоту.

– Спасибо, – произнёс Максим, принимая грамоту, на которой успел рассмотреть профили Ленина и Сталина в обрамлении красных флагов и надпись «Почётная Грамота». – Служу трудовому народу. В смысле, Советскому Союзу, – поправился он.

Раздались дружные аплодисменты.

Начальник милиции крепко пожал Максиму руку и сказал:

– Премию можете получить в управлении в любое время. Только удостоверение личности не забудьте. Товарищи! – обратился он к залу. – Должен сказать, что товарищ Свят в одиночку задержал восьмерых опасных бандитов. Восьмерых! – он поднял палец к потолку, подчёркивая сказанное. – Скажу честно, не каждый из наших милиционеров, даже самых лучших и вооружённых, смог бы сделать то же самое. А если учесть, что товарищ Свят был безоружен, то это и вовсе самый настоящий подвиг, достойный самой высокой награды. Но, что можем, то можем. Одно скажу. Отныне товарищ Николай Свят – лучший друг донской милиции и может рассчитывать на любое наше содействие. Ещё раз большое вам спасибо, товарищ младший лейтенант.

Он ещё раз крепко пожал Максиму руку и негромко сказал:

– Выйдем, покурим?

– Конечно, – сказал Максим.

Они вышли из столовой на воздух, отошли в сторонку.

Максим заметил служебную милицейскую «эмку», стоящую неподалёку.

Мазанов достал портсигар, раскрыл, протянул Максиму:

– Закуривай. Ничего, что я на «ты»?

– Нормально. Но, увы, не курю, спасибо.

– Почему увы? Правильно делаешь. Сам бросить хочу, но с этой моей работой хрен бросишь.

Он достал папиросу, спички, прикурил.

– Слушай, я что спросить хотел… Этот бандит, Червовый, и подельники его какие-то фантастические вещи на допросах рассказывают про тебя.

– Вот как? – удивился Максим. – И какие же, интересно?

– Не поверишь. Говорят, что ты не человек, а сам дьявол.

– Дьявола нет, – улыбнулся Максим. – Если Бога нет, то и дьявола тоже, правильно?