Текст книги "По прозвищу Святой. Книга третья (СИ)"
Автор книги: Алексей Евтушенко
Жанр:
Альтернативная история
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)
Глава шестнадцатая
План операции был разработан лично Михеевым при участии Судоплатова и – на последнем этапе – Максима.
Задачу ставил непосредственно Михеев:
– Несмотря на героическое сопротивление Красной Армии, немцы продолжают рваться к Москве. Всю обстановку я тебе докладывать не собираюсь, агитировать тоже. Сам с усами. Скажу только, что сейчас одним из важнейших вопросов для немцев является вопрос снабжения. Они несут громадные потери. По нашим данным в их стрелковых ротах осталось по пятьдесят-шестьдесят человек, многие ранены, обморожены, болеют. Частям, особенно тем, кто на передовой, катастрофически не хватает тёплого зимнего обмундирования, танков, горючего, продовольствия, боеприпасов. Вот, смотри сюда, – он показал на карте, расстеленной на столе. – Это Вязьма. Нас интересует не столько город, сколько вяземский железнодорожный узел, через который идёт снабжение. По данным нашей разведки, двадцать четвёртого ноября, в понедельник, в Вязьму должны прибыть несколько крупных эшелонов с новыми танками, горючим, боеприпасами, зимним обмундированием и продовольствием. Ваша задача – взорвать эшелоны с горючим. Вас выбросят вот в этом районе, – он показал. – Лесной массив к востоку от города, сразу за печально известным Бознянским болотом. Там имеется охотничья заимка, примерно в восьми километрах от черты города. Будет вашей базой, – он замолчал, закурил, внимательно и хмуро глядя на карту.
– Почему печально известным? – спросил Максим.
– А… – неохотно ответил Михеев. – Там братская могила наших людей. Тридцать первого июля немцы нанесли бомбовой удар по железнодорожной станции. Как раз в тот момент, когда там скопилось несколько эшелонов. С гражданскими, военными, ранеными, техникой, горючим. Страшный был удар, надо признать. Нам нечем было ответить. Ни зениток, ни истребителей. Безнаказанно утюжили. Те, кто выжил, рассказывают, что это был натуральный ад. Всё горело и взрывалось.
– А болото причём?
– Так ведь бежать было некуда, побежали к болоту, оно там рядом, сразу за путями начинается, можно сказать. Женщины, дети, старики, – все, кто мог, побежали. Там и утонули. Сотни людей. Немцы туда не суются – топко да и делать нечего, партизан там нет. Сейчас, правда, всё замёрзло, по льду можно пройти. Вот и воспользуетесь. Отомстим, гадам, за тридцать первое июля. Пусть они там все сгорят.
– Одновременно с подрывом эшелонов с горючим, наши бомбёры нанесут удар? – догадался Максим.
– Да, – подтвердил Михеев. – Такой план. Вам эшелоны с танками и прочим не по зубам. Поэтому – горючее. Как только взлетят на воздух цистерны с топливом, начнётся паника. Тут-то и вступит в дело наша авиация. Если перед налётом успеете уничтожить пару-тройку зенитных расчетов – будет вообще отлично. Да, вы будете не одни. В Вязьме работает наше подполье, есть там и железнодорожники. Они помогут. Что ещё…
– Отход, – напомнил Максим.
– Это самое трудное, – вздохнул Михеев. – Короткий отход – на запасную базу, которую нужно будет оборудовать сразу по прибытии. А вот потом… Эвакуировать вас, как ты понимаешь, некому и нечем. Была мысль о самолёте, но мы от неё отказались. Догадываешься, почему?
– У-2 незаметный, проскользнёт, и даже сядет и взлетит, но он двухместный, – ответил Максим. – А нас пятеро. Плюс оружие, боеприпасы и всё прочее. Более тяжёлая машина нужна, Ли-2 или бомбёр, куда мы все влезем. Но для них взлётно-посадочную подготовить – та ещё задача, практически нереально. Да и шанс, что их собьют ещё на подлёте слишком велик.
– Правильно понимаешь, – кивнул Михеев. – Погоди, про какой ещё Ли-2 ты говоришь?
Упс, подумал Максим. Никогда ещё Штирлиц не был так близко к провалу.
– Так это… Мы в Москву на таком летели из Ростова. Американский «Дуглас» переделанный. ПС-84 называется. А Ли-2 – это его неофициальное название. Лётчики его так называют.
– Первый раз слышу, – сказал Михеев. – Почему Ли-2?
– Так ведь переделкой «Дугласа» под наши условия инженер Лисунов занимается, – пожал плечами Максим. – Как его… – он сделал вид, что задумался.
– Борис Павлович, – подсказал КИР. – Завод из Химок ещё в сентябре в Ташкент эвакуировали.
– Борис Павлович, – сделал вид, что вспомнил Максим. – В Ташкенте, так? Поэтому и Ли-2.
– Чёрт знает что, – сказал Михеев.
– Чему ты удивляешься? И-16 у нас «ишачок», Ил-2 – «горбатый», Ме-109 – «худой». Обычное дело.
– Ну-ну, – Михеев испытывающе посмотрел на Максима. Тот встретил его взгляд спокойно и даже где-то безмятежно. – Ладно, неважно, пусть будет Ли-2. В главном ты прав – самолётом слишком трудно и опасно. Прорываться через линию фронта тоже опасно, да и незачем. Поэтому план такой. Продолжаете громить тылы врага и постепенно двигаетесь к Малоярославцу, – он показал на карте. – Задача – оказаться и укрепиться в его окрестностях к Новому году. Лучше – к немецкому Рождеству.
– То есть, к двадцать пятому декабря, – сказал Максим.
– Именно.
– Почему Малоярославец?
– Всему своё время, подробности узнаешь позже. Возможно, к слову, что это будет не Малоярославец. Рацию берегите, – добавил он. – Связь нам потребуется очень хорошая.
– Есть беречь рацию, – ответил Максим.
Он догадался, почему Малоярославец, но вслух свою догадку высказывать не стал. Хватит с него и Ли-2.
Советское контрнаступление под Москвой, которое начнётся уже совсем скоро. Он не помнил точно, когда Красная Армия освободила Малоярославец (потом можно будет уточнить у КИРа), но уже понятно, что случится это в конце этого или начале следующего года. Так что и линию фронта переходить не надо. Просто дождаться своих.
Ночь выброски пришлась на двадцатое ноября, четверг.
К этому времени отряд был полностью экипирован и подготовлен настолько хорошо, насколько это вообще было возможно за столь короткий срок.
Даже получилось совершить ещё два ночных прыжка с парашютом, чему Максим был особенно рад, – его бойцы набрались опыта, а опыт в столь важном деле решает многое.
Как и все советские люди, Максим неоднократно читал и слышал о том, что в ноябре–декабре тысяча девятьсот сорок первого года на стороне Красной Армии мощно выступил русский «генерал Мороз». Мол, без него удержать Москву было бы гораздо труднее. Почему? Логика простая. Мы, русские и советские люди, к морозам и метелям привыкли, а для немцев – это чистый экстрим. Дополнительный фактор, заметно снижающий боеспособность вермахта. В общем, всё по старой поговорке, гласящей «что русскому здорово, то немцу – смерть».
В реальности (по крайней мере, в этой реальности, потому что до конца Максим так и не был уверен, что эта реальность – не альтернативная) всё оказалось немного иначе. Если не сказать, совсем иначе.
Уже вовсю катила вторая половина ноября, пятнадцатого числа началась вторая волна наступления немцев на Москву, а каких-то особенных морозов не наблюдалось.
Минус восемь, минус шесть, минус десять. Один раз было аж целых минус двенадцать. Несерьёзно. Даже в том будущем, которое лично для Максима стало прошлым, для Москвы и Подмосковья это бы считалось разве что чуть холоднее обычного. Всех дел – одеться потеплее, да питаться погорячее. Снег? А что снег? Обычный снежный покров, приятно под ногами скрипит, мы и не такое видали.
Опять же, осенней непролазной грязи конец пришёл. Смёрзлась она, дороги опять стали проходимы и для гусеничной и для колёсной техники, а уж для пехоты на своих двоих и вовсе речи нет.
Так что не надо сказок про жуткие морозы, не они остановили немцев под Москвой, а советские солдаты и весь советский народ. Мужеством своим и беззаветной любовью к Родине.
Эти мысли и настроение – про мужество и любовь – Максим и постарался вложить в головы своим подчинённым перед погрузкой в самолёт.
Долго не распинался, люди, по его мнению, были достаточно мотивированы на выполнение задания. Но слово поддержки никогда не помешает.
– Будем помнить о тех, кто сейчас бьёт немца в окопах под Москвой, – закончил Максим. – И о тех, кто не спит ночами, изготавливая боевую технику, оружие и боеприпасы на заводах, эвакуированных в тыл. Наша задача – помочь им. И мы это сделаем. Сделаем?
– Конечно, сделаем, командир, – ответил Герсамия за всех. – Даже не сомневайся.
– Тогда пошли, – приказал Максим.
Двести с небольшим километров от Москвы до Вязьмы десантный ПС-84 (Максим учёл свою ошибку и перестал называть этот самолёт Ли-2 даже в мыслях) преодолел меньше чем за час.
Ночь выдалась бесснежной, тоненький месяц только вчера родившейся луны прятался за плотными облаками, и землю внизу освещали лишь редкие по ночному времени вспышки выстрелов.
Впрочем, непосредственно над самой линией фронта самолёт прошёл, спрятавшись в облаках и только ближе к точке выброски начал снижение.
«Готовность две минуты» – показал штурман, высунувшись из кабины.
Максим показал ему большой палец – готовы, мол.
Штурман кивнул, скрылся, но вскоре появился снова. Прошёл в хвост самолёта, открыл дверь. Ледяной зимний воздух ворвался в салон.
«Пора!» – показал штурман.
Отяд – один за другим – покинул самолёт.
Максим прыгал последним.
Он знал, что высота выброски небольшая – всего около двухсот метров, поэтому времени на ориентировку после раскрытия купола остаётся не много.
Впрочем, ему, с его ночным зрением, хватило.
Внизу расстилался лесной массив. Заметив удобную поляну левее, Максим подобрал стропы и вскоре удачно приземлился на снег.
Сантиметров пятнадцать, отметил про себя. Нормально. И морозец не больше десяти градусов. Тоже нормально.
Он собрал парашют, прислушался.
Тихо.
А, нет, не тихо.
Что-то шебуршится в полусотне метров к северо-западу. Там, где уже деревья. Вернее, не что-то, а кто-то.
И я даже догадываюсь, кто, подумал Максим, направляясь в ту сторону.
– Kurwa, – явственно расслышал он, как только вступил под деревья. Далее треск ветвей и уже на смеси русского и польского. – Вот же курва!
Янек ругался шёпотом, но Максим всё равно его слышал.
Вскоре и увидел.
Радист висел метрах в трёх над землёй, зацепившись парашютом за ветви деревьев и раскачивался, надеясь, что парашют отцепится. Парашют не отцеплялся. Только густо слетал снег с веток.
– Тихо, тихо, – сказал Максим, подходя ближе. – Не дёргайся, Янек.
Поляк замер, повернул голову.
– Товарищ командир, – произнёс громким шёпотом. – Как вы вовремя!
– Я всегда вовремя, – сказал Максим. – Просто достань нож и перережь стропы. Здесь невысоко, упадёшь в снег.
Раздался приближающийся гул моторов.
Это их самолёт, развернувшись и снизившись метров до семидесяти-шестидесяти, снова заходил на круг, чтобы сбросить оставшееся снаряжение, упакованное в специальные резиновые мешки: палатку, дополнительную тёплую одежду, печку, продукты, боеприпасы, немецкое оружие и форму, лыжи.
– Тихо, – поднял руку Максим. – Повиси пока.
Поляк затих.
Пум. Пум. Пум. Пум.
Максим отчётливо слышал, где падают мешки. Засекал направление, примерно определял расстояние, запоминал.
Звук моторов стал удаляться, постепенно затих вдали.
– Теперь давай, – разрешил Максим. – Только на бок падай, если что, на спине рация у тебя.
– Поляка всякий обидеть норовит, – сказал Янек, доставая нож.
– Тебя, пожалуй, обидишь, – сказал Максим.
Парашют неожиданно отцепился от веток, и Кос скользнул вниз, в снег.
Даже не упал, удержался на ногах.
Максим помог ему освободиться от парашюта.
– А где остальные? – спросил Янек.
– Сейчас найдём.
На поиск остальных, а также упавших мешков с оружием, продовольствием и снаряжением ушло около получаса. Все оказались целы, и даже ни один мешок не потерялся.
– Хорошее предзнаменование, – сказал Максим. – Всякое доброе дело должно начинаться с хорошего предзнаменования. Значит, всё у нас получится.
– Вот уж не думал, товарищ командир, что вы верите в предзнаменования, – сказал Кос. – Не похожи вы на суеверного человека.
– Верю я в нашу победу, – ответил Максим. – А хорошие предзнаменования помогают её приблизить. Так что никаких суеверий, чистый расчет.
Ещё через пятнадцать минут, предельно нагрузившись и встав на лыжи, отряд, стараясь идти по одной лыжне, направился в сторону заимки.
На то, чтобы её отыскать времени ушло больше, поскольку ориентироваться в ночном зимнем и незнакомом лесу было не так-то просто.
Однако сориентировались. Помогли карта, компас и лесное чутьё Савватия Озерова.
Заимка – небольшая, вросшая в землю бревенчатая избушка с одним окном, глядящим на юго-восток, стояла в самой гуще леса, среди деревьев, так, что сразу и не заметишь.
Внутри оказался дощатый пол, двухэтажные нары у стен на четверых, печка-буржуйка, стол, четыре табуретки.
На полке нашёлся запас бересты, спички, соль в деревянной солонке и даже, завёрнутый в чистую тряпицу, хороший шмат сала.
– Правильные люди здесь были, – с одобрением заметил обычно молчаливый Озеров.
– Я на полу лягу, – предложил Николаев.
– Лично я не возражаю, – сказал Янек, сбрасывая на нары рацию с плеч. – Как хорошо, когда есть добровольцы.
Запас дров был снаружи, под навесом.
Затопили печку.
Янек вынес рацию, бойцы утоптали снег возле ясеня неподалёку, притащили несколько чурбаков.
Кос установил рацию на большой чурбак, умело забросил на ветку антенну, включил питание, настроился.
– Есть связь, командир, – сообщил.
– Передавай, – сказал Максим. – Музыканты – Консерватории. Здоровье в порядке. Настроение бодрое. Инструменты доставлены. Завтра приступаем к разучиванию нот и организации концерта. Гитарист.
Ян Кос застучал ключом.
Через короткое время пришёл не менее короткий ответ: «Консерватория – Музыкантам. Удачи. Надеемся на бурные и продолжительные аплодисменты. Ректор».
Утром, только рассвело, позавтракали и принялись за устройство запасной базы. Примерное расположение определили ещё в Москве, теперь нужно было решить окончательно.
Для начала Максим послал разведку – Николаева и Озерова. Опытные люди тундры и леса ушли на лыжах на восток, прихватив палатку и печку. Через два часа по своей лыжне вернулся Николаев и сообщил, что место найдено. Примерно в десяти километрах от заимки к востоку с небольшим отклонением на юг.
– Там удобно, – сообщил якут-снайпер. – Речная стрелка, значит, вода под рукой. Реки небольшие, лёд уже встал, но прорубь сделать легко. Сама стрелка густо заросла лесом, в центре полянка. Как раз для палатки. Рядом сосна высокая, крепкая, наблюдательный пункт можно оборудовать, далеко видно будет. Савватий остался палатку ставить и дрова заготавливать.
– Отлично, – сказал Максим. – Николаев, Герсамия, грузимся и на лыжи! Кос, ты здесь. Стереги рацию и заимку. Если, не приведи господь, немцы – хватай рацию, оружие и уходи по нашим следам. Мы их там все вместе встретим. Но это вряд ли, не сунутся сюда немцы. Пока во всяком случае.
– А если наши, русские? – спросил поляк.
– Сам смотри. Если решишь, что свой – пусть идёт. Если нет – убей и тело спрячь.
– Есть, командир, – сказал радист.
– А если он ошибётся? – негромко спросил Герсамия.
– Не ошибусь, – ответил Кос. – Я в Испании воевал, в тринадцатой польской интербригаде имени Ярослава Домбровского. Был под Гвадалахарой, форсировал Эбро. На предателей насмотрелся, сразу вижу.
– Как скажешь, кацо[20]20
Друг (груз.)
[Закрыть], – сказал Герсамия
Уже начало понемногу смеркаться, когда закончили с оборудованием запасной базы. Пора было отправляться в город на разведку.
Максим переоделся в форму немецкого пехотного обер-лейтенанта, встал на лыжи. До опушки его сопровождал неутомимый Николаев. На всякий случай.
Никаких непредвиденных случаев, слава богу, не произошло. Погода оставалась довольно мягкой, мороз держался в пределах минус пяти-минус шести градусов. С неба сеялся мелкий и редкий снежок.
Максим вошёл в город с востока, перейдя Бознянское озеро по уже крепкому льду (Николаев остался на другом берегу).
Перебрался через железнодорожные пути и углубился в переулки.
Шёл твёрдым шагом уверенного в себе человека, немецкого офицера, победителя.
Он знал, что комендантский час начинается с наступлением темноты, и немцы расстреляют всякого местного, кто без соответствующего разрешения окажется на улице (такие разрешения выдавались только тем, кто работал на немцев и должен был задерживаться на работе до определённого часа).
Однако его это не касалось.
Вряд ли немецкий патруль, буде таковой случится, остановит для проверки документов щеголеватого пехотного обер-лейтенанта, шагающего куда-то по своим делам. А если и задержит, то документы у него в полном порядке. И языком он владеет не хуже любого немца.
Глава семнадцатая
На патруль он всё-таки наткнулся.
Двое солдат в сопровождении фельдфебеля вывернули из-за угла, подсвечивая себе дорогу фонариком.
Максим остановился.
Луч фонарика скользнул по нему, ушёл в сторону.
Патруль остановился, солдаты вытянулись, вскинули ладони к козырькам, отдавая честь.
Максим небрежно откозырял в ответ:
– Вольно, парни. Как хорошо, что я вас встретил. Вы давно в этой дыре?
– Две недели, герр обер-лейтенант, – почтительно ответил фельдфебель.
– Я только прибыл. И слегка заплутал.
– А куда вам нужно, герр обер-лейтенант?
– Мне сказали, где-то здесь неподалёку есть бордель, – Максим расслабленно повёл рукой, разыгрывая слегка выпившего человека.
– Офицерский, – уверенно ответил фельфебель. – Так вы правильно идёте. Сейчас прямо, потом справа увидите церковь. Сразу за ней – двухэтажный кирпичный дом. Это он и есть.
– Благодарю, фельдфебель.
– Согрейтесь там за нас, герр обер-лейтенант, – позволил себе небольшую вольность фельдфебель.
– Мой совет, – ответил Максим. – Живее двигайтесь, сразу станет теплее. Знаете, как русские говорят?
– Как?
– Не догоним, так хоть согреемся, – Максим засмеялся пьяным смехом.
– Было бы кого догонять… – пробормотал фельдфебель.
Всё-таки, он был туповат.
– Как этого – кого? Русских догонять, русских. Они бегут – мы догоняем. Заодно и согреваемся. Всё ясно?
– Jawohl! – щёлкнул каблуками фельдфебель.
– Молодец, похвалил Максим. Вытащил из внутреннего кармана плоскую металлическую фляжку с коньяком, приложился к ней, похлопал фельдфебеля по плечу и двинулся дальше преувеличенно твёрдым шагом.
Миновал церковь, указанный двухэтажный дом, пересёк бывшую улицу Ленина и вскоре остановился у невзрачного одноэтажного дома за деревянным забором. В окошке дома теплился свет, там горела свеча. Перед домом, на улице, росла большая липа.
Он прислонился к стволу дерева, сливаясь с ним, и постоял так некоторое время, вслушиваясь и вглядываясь в окружающее пространство.
Никого.
Только пахнет горелым от разрушенного авиабомбой дома на другой стороне улицы, да где-то далеко брешет собака.
Доносится хлопок выстрела, собака визжит и затихает.
Убили.
Он открыл калитку и вошёл. Здесь тоже была собака – вон там, справа, в будке. Сидит тихо, не лает.
Молодец, умный пёс.
Максим тенью скользнул к двери, постучал негромко. Один раз и, после, паузы ещё трижды: тук, тук-тук-тук.
– Кто? – раздался мужской голос.
– Macht auf, – сказал Максим и добавил, имитируя акцент. – Открыффай.
Лязгнул засов, дверь открылась.
Не спрашивая разрешения, Максим шагнул внутрь и быстро закрыл за собой дверь. Снял фуражку.
– Акулич Василий Степанович? – осведомился уже без всякого акцента.
Перед ним со свечой в подсвечнике стоял невысокий кряжистый мужчина, облачённый в холщёвые серые штаны и такую же рубаху. На ногах чуни[21]21
Коротко обрезанные валенки.
[Закрыть]. Года пятьдесят три-пятьдесят четыре. Седой, бритый, вислоусый.
– Это я, – ответил мужчина.
– Николай, – Максим протянул руку. – Вас должны были предупредить о моём визите.
– Да, конечно, – в глазах мужчины заплясал радостный огонёк. – Ждём вас, проходите.
Максим посмотрел на свои сапоги.
– Не разувайтесь, – сказал Акулич. Обернулся к комнате, позвал: – Марфа! У нас гости, придумай что-нибудь на стол.
– Отставить стол, – сказал Максим. – Вам самим есть нечего, а я не голоден. Вот, держите, – он вытащил из карманов шинели две банки мясных консервов, передал хозяину. – Всё-таки я, пожалуй, разуюсь и разденусь. Тепло у вас.
– Спасибо… – растерянно сказал Акулич.
Максим снял шинель и сапоги, прошёл в комнату. Пол был чистый, дощатый. Топилась печь. На столе горела ещё одна свеча. За столом сидела Марфа – девочка лет четырнадцати с хмурым лицом. Красавицей её назвать было нельзя, но и дурнушкой тоже. На столе перед ней лежала раскрытая книга. Стихи.
Максим чуть прищурился и прочёл про себя несколько строк:
'Я к ней – и пламень роковой
За дерзкий взор мне был наградой,
И я любовь узнал душой
С ее небесною отрадой,
С ее мучительной тоской'
– Дочь моя, Марфа, – представил хозяин. – Марфа, это Николай… как вас по отчеству?
– Неважно, – сказал Максим. – Просто Николай.
– Здравствуйте, – поздоровалась Марфа, вставая со стула.
– Добрый вечер, – ответил Максим. – Пушкина читаете? Это хорошо.
И процитировал дальше наизусть:
Марфа слегка покраснела, опустила глаза. Затем посмотрела прямо на Максима.
– Как это вы увидели с порога, что я читаю? – спросила.
– Вот такой я глазастый, – улыбнулся Максим.
Марфа осторожно улыбнулась в ответ, её лицо сразу посветлело, стало милым и симпатичным.
– На, отнеси на кухню, – Василий Степанович передал дочери консервы. – Поставь чайник и посиди там. Нам с товарищем Николаем поговорить надо.
Марфа, прихватив консервы и книжку, упорхнула.
Мужчины уселись за стол.
– Не проболтается подружкам? – счёл необходимым спросить Максим.
– Ну что вы, – сказал Василий Степанович. – Во-первых, какие подружки, не осталось, считай, никого. А потом, она немцев ненавидит и всё понимает, не хуже нас с вами. Мать убило во время бомбёжки, двадцать пятого сентября… – он помолчал, сглотнул комок в горле. – Марфа поздний ребёнок. Только на неё у меня все чаяния теперь. Если, не приведи господь, с ней что-то случится, то и мне жить незачем.
Максим посмотрел на Василия Степановича испытывающим взглядом.
Акулич был железнодорожником, работал в депо и одновременно состоял в вяземском подполье. Его рекомендовали как надёжного человека, преданного Родине. Но с такой любовью к дочери… Не станет ли она, эта любовь, помехой в нужный момент?
Василий Степанович разгадал мысли Максима.
– Думаете, как бы не подвёл Акулич? – усмехнулся он. – Не беспокойтесь, не подведу. Я немцев не меньше вашего ненавижу, и предателей среди Акуличей никогда не было. Сделаю всё, что нужно.
– Да я не волнуюсь, Василий Степанович, что вы. Скажите, куда обычно приходят немецкие эшелоны и где они разгружаются?
– Смотря какие. Если с людьми, с пополнением – непосредственно на станцию. С техникой – тоже туда. Танки, броневики и прочее долго на путях не стоят – сразу на фронт ползут. Ну, день, не больше. С горючим, обмундированием и продовольствием направляются обычно ближе к нам, к паровозному депо. Там стоят какое-то время, иногда день-два, потом разгружаются. Но там всё рядом, поэтому так сразу и не скажешь. Между станцией и депо метров триста-триста пятьдесят, не больше. Станция со стороны города, депо – с другой. Получается, всё вперемешку.
– Депо же должно заниматься починкой вагонов, паровозов, нет?
– Оно так. Мы и занимаемся. Да только в депо народу почти не осталось. Ещё пятого октября, за день до того, как немцы в город вошли, людей, специалистов, эвакуировали в Красноуфимск. Со всем оборудованием. Поэтому те, кто остался, для немцев на вес золота, считай. Не своих же завозить из Германии. Они нас стараются беречь. Ну, как могут, понятно. По крайней мере, с голода и холода не дохнем, как пленные красноармейцы и раненые, которых тут, в Вязьме держат. Ходим, опять же, почти свободно всюду по путям…
Василий Степанович дал много ценнейшей информации.
По его словам выходило, что сейчас, во время немецкого наступления на Москву, сил в самой Вязьме у немцев не много. В том смысле, что войска, прибывающие сюда, практически сразу отправляются на фронт. А сам гарнизон мал, людей немцам не хватает.
– Оно ведь как? – излагал Василий Степанович. – Нас, путейцев, должен конвой всюду сопровождать. Но на деле конвойных мало, очень многие заняты на охране пленных и эшелонов. А те, что есть, предпочитают в депо посидеть, покурить, чаю попить. Или даже чего покрепче. Проверки есть, но редко и о них обычно заранее известно. Тогда всё чин-чинарём.
– Обыски? – спросил Максим.
– Где, в депо? – не понял Акулич.
– И в депо, и в домах путейцев.
– Зачем? – удивился Василий Степанович. – Немцы у нас, считай, непуганые. Партизаны, говорят, на Смоленщине уже появились, но от нас пока далеко.
– А подполье чем занимается?
– Ну как чем… Информацию собираем, раненым и пленным стараемся хоть какую-то еду передать, одежду. Кто-то в лес ушёл, землянки вырыли, оружие копим.
– Хорошо, – сказал Максим. – Значит, действовать будем следующим образом…
Немецкие эшелоны прибыли на станцию Вязьма через два дня, в понедельник, двадцать четвёртого ноября.
Погода не менялась – всё те же минус семь-десять и временами небольшой снег.
За это время отряд Максима, переодевшись в немецкую форму и вооружившись немецким оружием, перетаскал в развалины напротив дома Акулича магнитные мины и надёжно спрятал их там. Место было удобное, – двухэтажный кирпичный дом наполовину был разрушен прямым попаданием бомбы, развалины никто не разбирал (таких развалин по всей Вязьме было полно), и там нашёлся уцелевший, закрывающийся на замок, вход в подвал.
Мины перенесли в ночь с субботы на воскресенье, набив ими маршевые пехотные ранцы.
Сюда же перенесли и рацию.
Обошлось без происшествий.
Если не считать происшествием какого-то не в меру ретивого припозднившегося майора, который остановил свой «опель», когда отряд уже выходил из развалин.
– Что-то случилось, обер-лейтенант? – поинтересовался он у Максима, высунувшись из машины. – Что вы там делали?
Ночь выдалась ясной, и подросший месяц давал достаточно света, чтобы разглядеть погоны.
– Всё в порядке, герр майор, – ответил Максим, подходя ближе и отдавая честь. – Поступили сведения, что в развалинах кто-то прячется. Возможно, беглые красноармейцы. Мы проверили.
– Нашли кого-то?
– Никак нет, герр майор. Одни кошки.
– Кошки – это хорошо, – зачем-то сказал майор и добавил. – Люблю кошек.
Махнул рукой и уехал.
В понедельник эшелоны начали прибывать с раннего утра, один за другим.
Первыми – два эшелона с горючим.
Сразу за ними – эшелон с тёплым обмундированием и продовольствием.
За ними в течение двух часов должны были подойти два смешанных эшелона с техникой и пополнением (все эти сведения раздобыли подпольщики).
Утром в понедельник, как только прибыли эшелоны с горючим, Янек Кос вышел на связь из развалин дома и передал следующую радиограмму: «Всё готово к концерту. Ожидается полный аншлаг. Начало через два часа. Гитарист».
Максим знал, что на подмосковных аэродромах уже прогреваются моторы бомбардировщиков и истребителей прикрытия, и все ждут только этой радиограммы.
Ответ пришёл незамедлительно.
«Удачи всем нам. Ректор».
– Начинаем, – скомандовал Максим.
Два эшелона с горючим. На пятьдесят пять и шестьдесят цистерн фирмы «Юрдинген».
В каждой цистерне объёмом тридцать кубических метров больше двадцати тонн бензина.
Каждая цистерна восемь метров и семьдесят два сантиметра в длину от буфера до буфера.
Один эшелон в шестьдесят цистерн – пятьсот двадцать три метра длиной.
Второй – четыреста семьдесят девять.
Это без паровозов.
«Тук-тук, тук-тук», – стучит молотком по тормозным буксам Василий Степанович, двигаясь вдоль эшелона.
С платформы, на которой установлена лёгкая четырёхствольная зенитная пушка FlaK 30/38 на него лениво смотрит часовой.
Каска надвинута чуть ли не на самые брови, тёплые наушники, красный нос, тёплые перчатки, винтовка за спиной.
Как-то подозрительно смотрит.
Максим (на этот раз он одет в обычную солдатскую форму) достаёт сигарету суёт в рот, хлопает по карманам, ругается по-немецки:
– Вот, чёрт, потерял, что ли…
Часовой переводит глаза на Максима.
– Огня не будет, камрад? – спрашивает Максим.
Часовой лезет в карман, достаёт спички, передаёт Максиму.
Максим прикуривает, отдаёт спички:
– Чёртова зима, а?
– И не говори, – охотно соглашается часовой. – Чёртова зима, чёртова Россия.
Он уже потерял интерес к русскому обходчику. Тоже достаёт сигарету, прикуривает.
«Тук-тук» – стучит молотком по очередной буксе Василий Степанович. Что-то ему не нравится. Он лезет под вагон, ощупывает буксу (не нагрелась ли) и незаметно цепляет к цистерне магнитную мину.
Это уже пятая.
Три прицепил Максим, две – он Василий Степанович.
Будет, что рассказать внукам.
Если у него будут внуки и если он захочет им обо всём этом рассказывать.
Вдоль второго эшелона идёт другой обходчик, сопровождаемый переодетым Яном Косом, который немного владеет немецким языком.
Настоящие конвоиры уже убиты (быстро и бесшумно), и трупы их спрятаны в депо.
Пятнадцать минут на каждый эшелон.
Двадцать мин на первый и восемнадцать на второй.
Этого должно хватить.
Вооружённый патруль – офицер и два солдата – вывернул навстречу, когда Максиму и Василию Степановичу осталось пройти пять цистерн и поставить одну мину.
Кос со вторым путейцем к этому времени уже должны были закончить своё дело и скрыться в депо.
– Halt! – повелительно вскинул руку немецкий офицер с погонами гауптмана на шинели. – Кто вы такие и что здесь делаете?
– Обершутце Ханс Майер, герр гауптаман, военная комендатура! -бодро доложил Максим, отдавая честь.– Плановая проверка подвижного состава.
– Что в сумке? – гауптман кивнул на рабочую сумку Акулича.
– Инструменты, герр гауптман!
– Открыть! – приказал гауптман, расстёгивая кобуру.
Солдаты справа и слева потянулись к ремням, чтобы снять с плеч винтовки.
Василий Степанович вопросительно посмотрел на Максима.
В сумке, кроме прочего, лежали магнитные мины.
Раздумывать времени не было – до налёта советской авиации оставалось меньше десяти минут.
Максим кивнул Акуличу – открывай, мол.
Василий Степанович поставил сумку, присел, начал открывать.
Гауптман шагнул вперёд, глядя на сумку.
Финка словно сама оказалась в руке Максима.
Одним неуловимым движением он сместился вбок, и в тот же момент гауптаман, хрипя и хватаясь за горло, повалился на железнодорожный щебень.
Из его горла фонтаном хлестала кровь.
Максим ещё успел обратить внимание на расширенные от ужаса глаза немецких солдат, но полностью осознать случившееся не дал.
Первый солдат повалился с перерезанным голом вслед за гауптаманом.
Второй, уже успевший снять с плеча свой «маузер», получил нож точно в сердце.
