Текст книги "По прозвищу Святой. Книга третья (СИ)"

Автор книги: Алексей Евтушенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

– И когда нужно начинать перезагрузку?

– Ещё не сегодня. И не завтра. Но скоро. Я скажу, когда буду знать точно.

– Да уж, пожалуйста, – попросил Максим.

Перезагрузка, думал он, возвращаясь в землянку. Этого только не хватало. Как говорится, не было печали – черти накачали. С другой стороны, чего он хотел? Что КИР будет работать вечно и безупречно? Так не бывает. Нет ничего вечного под луной. Ни живых существ, ни устройств, придуманных и созданных людьми. А КИР – устройство. Да, он очень надёжен и способен работать практически в любых условиях. Доказательство – последние четыре месяца в теле человека. В экстремальных условиях. Но четыре месяца – это не вечно. И даже не пожизненно. Да что там говорить, это, скажем прямо, очень мало.

Максим попытался вспомнить гарантийный срок КИРа и не смог. Кажется, что-то в районе пяти лет. Или шести. Сколько ему сейчас? «Пионер Валя Котик» был построен и начал испытания чуть больше года назад. Уже тогда КИР на нём стоял.

«Значит, осталось меньше четырёх лет или, в лучшем случае, пяти? – подумал он и сам себе ответил. – Не паникуй. В любом случае, времени до хрена и больше. Вот только для чего? Этот вопрос у нас по-прежнему остаётся весьма туманным. Нет, приблизить победу – это несомненно и самое главное на сегодня. Но что дальше?».

Он всё-таки не удержался и спросил у самого КИРа о его гарантийном сроке.

– Пять лет, – ответил КИР. – Но это не точно.

– Как это? – не понял Максим. – Гарантия есть гарантия.

– Если я протяну не пять лет, а три, ты претензии кому предъявишь?

– Ты мне это брось. Протяну…Живи, давай.

– Живу, живу, – побурчал КИР. – Да ты не беспокойся особо, хотя мне, конечно, приятно. Уже говорил и готов повторить ещё раз. Протяну столько, сколько надо. Есть резервы и возможности. К тому же мне интересно, чем это всё закончится. А любопытство, как известно, лучший стимул для нас, разумных.

Пятнадцать километров на лыжах по лесу и девственному снегу они прошли за два часа. Уже понемногу начало смеркаться, но до полной темноты время ещё было.

От опушки леса Максим в бинокль оглядел деревеньку Мандрино, приткнувшуюся на левом берегу речки Лобня. Дальше, километрах в двух, за заснеженным полем, проходила железная дорога. Та самая, которую им предстояло взорвать. Но не здесь, правее, где лес подходил к «железке» почти вплотную.

Там они уже побывали, всё разведав и прикинув будущие действия. Место было, действительно, удобное. С одной стороны сплошной, засыпанный снегом лес, в котором они чувствовали себя, как дома. А сразу за рельсами – довольно широкая лесополоса (сотня метров, не меньше), а затем метров шестьсот открытого снежного пространства вплоть до Киевского шоссе, по которому шло довольно оживлённое движение немецких войск – людей и техники.

Но самое главное – бетонная водоотводная труба метра полтора в диаметре, пролегающая неподалёку под железнодорожным полотном.

Теперь Максим, Иван Николаев, Ян Кос и Савватий Озеров рассматривали деревушку Мандрино. На всякий случай. Она была ближайшей к тому месту, где они собирались пустить под откос эшелон. В двух с половиной километрах, если быть точным.

На первый взгляд, в деревеньке никто не жил.

Десятка полтора серых изб, большая часть из которых была разбита снарядами и бомбами, а меньшая вросла в землю и покосилась от старости.

Торчащие в разные стороны горелые брёвна.

Порушенные плетни и заборы.

Обломанные снарядами и бомбами фруктовые деревья в садах.

Полузасыпанный снегом окоп, тянущийся от правого берега реки Суходрев в сторону железной дороги. Наш окоп. Наши здесь оборонялись ещё совсем недавно.

Замёрзший пруд с южной стороны практически рядом с рекой.

Никого.

Только несколько ворон каркают, перелетая от одной мёртвой избы к другой в поисках хоть какой-то добычи…

Стоп, а это что?

Едва заметный прозрачный дымок. Вон там, сразу за покосившейся – вот-вот упадёт – избой с проломленной крышей.

То ли костёр, то ли…

Максим убрал бинокль.

Нет, так невидно.

Ну, почти. Если знать, куда смотреть, то разглядеть можно.

– Дым, – сказал Озеров. – Вон там, за косой избой.

– Точно, дым, – подтвердил Николаев. – Не вижу, но чую.

– Завидую глазу и нюху, – сказал Кос. – Я не вижу, и не чую.

– Есть дым, – подтвердил Максим. – Пошли, посмотрим, что там. Николаев слева, Озеров справа. Кос со мной. Идём быстро, но осторожно.

Они поднялись и пошли к деревне.

Глава двадцатая

Это была землянка.

Прочная, довольно большая, с двускатной крышей и окном в торце. Из глиняной трубы, торчащей над крышей, и шёл дымок.

Устроена она была во дворе крайнего двора, выходящего северной стороной на берег реки, которая здесь делала неожиданный поворот на запад, а потом, за деревней, снова текла почти на юг.

Здесь же, во дворе, громоздились обугленные, засыпанные снегом, брёвна избы, разбитой, то ли снарядами, то ли бомбой, сразу и не разберёшь.

От землянки вело несколько тропинок: к колодцу-журавлю, к обычному дощатому туалету и к поленнице, устроенной под навесом возле чудом уцелевшего сарая.

Максим оставил бойцов снаружи сторожить подходы, снял лыжи, спустился по ступенькам. Прислушался.

Тихо.

Опасности он не ощущал.

Но за дверью точно кто-то был.

Постучал деликатно.

Нет ответа.

Ещё раз, посильнее.

– Открой, Коська, – послышался за дверью надтреснутый женский старческий голос. – Наши это.

Послышался звук шагов, дверь отворилась.

Максим увидел худого белобрысого мальчишку лет двенадцати с синими, словно летнее небо, глазами. Мальчишка был одет в овчинную безрукавку не по росту поверх застиранной серой рубахи и коричневатые штаны, подвязанные обрывком верёвки. На ногах – валенки.

– Здравствуйте, – сказал он так, словно и не было никакой войны. – Входите, а то холоду напустите.

– Здравствуй, – Максим, пригнувшись, вошёл. Одним быстрым взглядом осмотрел помещение.

Хорошая землянка. Довольно большая, с дощатым полом, стенами и потолком. Глинобитная печь с трубой, выходящей наружу через крышу. От печи идёт тепло. Свет падает из окна под самым потолком на противоположной стороне. С левой стороны два топчана. Один широкий, другой, ближе у окну, узкий. На узком, укрытая одеялом, с двумя подушками под головой, лежит старуха, – Максим видит её желтоватое, изрезанное морщинами, лицо с торчащим вперёд костистым носом, обрамлённое седыми волосами. Над головой старухи – две едва различимые иконы без окладов и лампады. Богородица с Младенцем и Спаситель.

Максим плохо разбирается в иконописи, но видит, что иконы старые, им, как минимум, сотня лет. А возможно, и больше.

Дальше.

Стол и четыре табурета вокруг. Полки по стенам с какой-то посудой. Вешалка с одеждой. Два сундука. На одном спит большой серый кот.

На полу (он, кстати, чисто выметен), у печки, девчушка лет пяти. Такая же белокурая и синеглазая, как мальчишка. Сестра?

Прижимает к себе самодельную деревянную куклу, настороженно смотрит на Максима.

– Подойди, – голос старухи окреп. Она зашевелилась, подтянула тело выше на подушки.

Максим посмотрел на свои валенки в снегу, взял стоящий в углу веник, вышел наружу, обмёл снег, вернулся.

– Молодец, – похвалила старуха и повторила. – Подойди, сядь.

Максим подошёл ближе, перекрестился на иконы, сел на табурет.

– Надо же, – произнесла старуха. – Нешто православный?

– Православный, – подтвердил Максим.

– И при этом коммунист? – осведомилась старуха недоверчиво.

Максим не стал спрашивать, откуда ей это известно.

– Бывает и так, – ответил уклончиво.

– Не бывает, – сказала старуха. – Или – или.

Максим улыбнулся. Широко и обаятельно.

Хм, – хмыкнула старуха, пристально глядя на Максима. – Может, и бывает…

Глаза у неё были такие же синие, как у мальчика и девочки.

На сундуке проснулся кот. Потянулся, зевнул, показав алую пасть, глянул на Максима жёлтыми глазами и снова заснул, свернувшись клубком.

– Меня зовут Николай, – представился Максим. – Я командир диверсионно-разведывательного отряда «Призраки». Говорю это на случай, если вас будут допрашивать немцы. Можете не скрывать ничего. Так и скажете – приходил, мол, командир отряда «Призраки», представился Николаем. Не один приходил, с тремя своими людьми, которые сейчас снаружи ждут. А больше вы ничего не знаете. Ещё наружность мою опишите, как выгляжу, – он опять улыбнулся.

– Смелый, – сказала старуха. – Это хорошо. Люблю смелых. Муж мой, Царствие ему Небесное, тоже смелый был, ничего не боялся – ни бога, ни чёрта. А умер глупо – замёрз в лесу по пьяному делу… Меня Степанида зовут. Степанида Константиновна Ласкавая. Или просто баба Стеша. Так правнуки мои меня кличут, вот эти, – она показала глазами на мальчика, который уселся на табурет и девочку, продолжавшую сидеть на полу у печки. – Коська и Оленька. Коська, – обратилась она к мальчишке, – поставь чайник на печку.

– Спасибо, не надо, – сказал Максим.

– Мне надо, – проворчала Степанида Константиновна. – Чая нет, сахара тоже, травяной настой пьём. Полезный. Что до немцев… Не беспокойся, касатик, ничего я им уже не скажу. Потому что завтра, ближе к вечеру, помру. Хорошо, что вы пришли, могилку выроете мне. А то Костику одному тяжко будет мёрзлую землю колупать.

– Баба Стеша, я справлюсь, – сказал мальчик (он уже поставил на печку медный чайник и теперь снова уселся на табурет). – Разожгу костры, отогрею землю, как дед учил. Выкопаю. Но ты не умирай. Пожалуйста.

Максим молчал. Он понимал, что происходит нечто необычное, но пока лучше было помолчать.

– Не получится, внука, – вздохнула Степанида Константиновна. – И так зажилась на белом свете. Девяносто два годика мне, – пояснила она Максиму. – Пора к Богу.

– И вы точно знаете, что завтра умрёте? – недоверчиво спросил Максим.

– Так же точно, что ты не Николай, – ответила старуха. – У тебя другое имя. Какое – незнаю. Но другое. Впрочем, это не моё дело. А моё – вовремя умереть. Но сначала правильную погоду для вас попросить.

Максим решил ничему не удивляться. Он вспомнил, как умирала его собственная прабабушка Дарья Никитична. Было ей поболе, нежели Степаниде Константиновне – девяносто шесть годков. Жила в деревне. Одна уже, муж раньше умер. Сама всё делала, никуда переезжать не хотела, как ни уговаривали. А только вышла из дома одним прекрасным весенним утром, подошла к калитке, остановила пробегающего мимо соседского мальчишку и сказала:

– Беги к своим, скажи Дарья Никитична помирает.

Повернулась и пошла в дом.

Когда соседи пришли, она лежала на кровати, одетая в новое красивое платье и уже не дышала.

– Погоду для нас, – повторил он. – Правильную. Это пургу, что ли?

– Её, родимую, – подтвердила Степанида Константиновна. – Делайте своё дело спокойно. Завтра начнётся. Сразу, как только я помру. Три дня будет вьюжить, все следы заметёт.

– Кости ломит, да? – догадался Максим. – У старых людей к непогоде часто кости ломит.

Старуха улыбнулась и сразу как будто помолодела лет на тридцать.

– Может, и кости. Ты, главное, за нас не опасайся, делай своё дело спокойно, – повторила она. – Не тронут нас немцы. Меня уже не будет, а детей не тронут. Они звери, конечно, но на этот раз обойдётся. Молитва моя сохранит и Коську, и Оленьку.

Максим посмотрел на детей.

Константин деловито наливал прабабушке травяной чай в чашку. Маленькая Оля играла с куклой.

Он представил себе, что забирает детей… и? Куда их? Они в любом случае покинут лагерь сразу же после выполнения задания. Снова скитания по зимним лесам, сырая холодная палатка, которую не может по-настоящему прогреть никакая печка, мороз, отсутствие горячей воды… Пацан ещё ладно, он уже достаточно большой. А девчонка? На закорках её тащить? На санях самодельных? Заболеет воспалением лёгких, не дай бог, и – пиши пропало. Даже он вряд ли сумеет помочь. Не говоря уже о том, что боевых задач с них никто не снимал. Впереди самое главное – Малоярославец и контрнаступление Красной Армии.

А если не забирает?

Прабабка помрёт (в том, что будет так, как она сказала, Максим уже не сомневался), и дети останутся одни. Зимой в разрушенной деревне. Только они и кот.

Степанида Константиновна догадалась, о чём он думает.

– Коська уже большой, – сообщила. – Всё умеет, всё знает. И печь растопит, и кашу сварит, и за сестрой присмотрит, и меня похоронит. Гроб не нужен. В саван завернёт и похоронит, я лёгкая. Саван под кроватью лежит, ждёт. Продукты тоже есть, до конца зимы хватит. Справится. Справишься же, Коська? – спросила у правнука.

– Справлюсь, бабушка, – ответил тот и посмотрел на Максима. – Дяденька, товарищ командир, а наши скоро немцев прогонят?

– Скоро, сынок, – ответил Максим. – Уже совсем скоро. Сразу после Нового года ждите.

В сарае нашлись три крепких заступа (они же штыковые лопаты), пила-ножовка, обрезки досок, молоток, гвозди и даже лом. Степанида Константиновна поднялась с кровати, оделась и лично руководила работами.

– Кладбище за деревней, – сообщила, – Здесь могилу копайте, во дворе, чтобы Коське меня далеко не тащить. Вон там, на краю.

Очистили землю от снега. Разожгли костры. При их свете выкопали могилу и установили крест, сколоченный из досок.

– Головой сюда, – показал Максим Косте. – На запад. А крест – в ногах.

– Я знаю, – ответил тот по-взрослому.

– Ну, тогда всё, – сказал Максим. – А, да. Что бы ты завтра ночью не увидел и не услышал, не высовывайся. Сидите в землянке тихо, как мыши. К железной дороге не бегайте! Сидите и ждите наших. Продуктов точно хватит?

– Хватит, – уверенно сказал мальчишка. – Мы к зиме долго готовились. Одной картохи два мешка ещё запрятаны. Сало есть. Мука. Пшено. Другое разное.

Выйдя со двора, Максим обернулся. Уже окончательно стемнело, но в свете затухающего костра хорошо были видны две тёмные фигуры. Одна их них – это была Степанида Константиновна – подняла руку и перекрестила уходящих.

Спасибо вам, Степанида Константиновна, подумал Максим. Спасибо. Постараемся сделать всё, как надо.

Погода изменилась на следующий день к вечеру. Всё в точности так, как обещала Степанида Константиновна. Сначала пошёл снег, а сразу после полуночи поднялся и ветерок. Пока не очень сильный, но крепнущий. Снег и ветер. Пурга. Лучшая погода для диверсанта.

Максим поймал себя на том, что раз за разом возвращается мыслями к Степаниде Константиновне, Косте, маленькой Оле и даже коту, имя которого он так и не удосужился узнать.

Представлял себе, как умерла Степанида Константиновна. Тихо, во сне. Помолившись перед этим перед иконами и попросив Богородицу и Её Сына первое: позаботится о правнуках и второе: наслать пургу на три дня. Чтобы их отряд успел затеряться в лесах. А для себя – ничего. Даже лишнего дня жизни.

Как двенадцатилетний мальчик Костя, убедившись, что прабабушка не дышит, сначала разговаривает с сестрой, стараясь помягче донести до неё, что бабушка ушла к боженьке, в которого верит. Но маленькая девочка уже видела войну и смерть, всё понимает, поэтому не плачет, а только смотрит на брата своими большими синими глазами, прижимая к себе деревянную куклу.

Она заплачет потом, когда будет помогать брату завернуть тело прабабушки в саван, они дотащат его до могилы по снегу, столкнут вниз, а потом брат возьмёт лопату и закидает могилу землёй. А потом ещё раз, когда проснётся ночью в своей кровати, и её пронзит острое понимание того, что прабабушки больше нет, и они с братом Костей остались одни-одинёшенькие на всём белом свете.

Я ведь так и не узнал, что случилось с их матерью и отцом, думал Максим. Почему одна прабабушка? Хотя, что там узнавать, и так всё ясно. Война с ними случилась. Как и с миллионами других советских людей.

Я вернусь, сказал он себе. Я обязательно сюда вернусь. Если не смогу сам, попрошу, кого следует. Дети не должны быть одни. Никогда и ни за что.

Толовые шашки заложили уже в темноте. Свет от фонариков в бетонной водоотводной трубе был практически не виден, а на случай непредвиденного патруля Максим вместе с Николаевым и Гнатюком прикрывали место работ с опушки леса.

Взрывчатку закладывали Озеров, Герсамия и Заруба. Яна Коса и Ровшана Каримова оставили вместе с рацией охранять лагерь и быть готовыми покинуть его в любую минуту.

– Ждёте нас до четырёх утра, – приказал Максим. – Если не вернёмся, уходите. Ян, ты знаешь куда. На новом месте ждёте двое суток. Потом, Ян, свяжешься с командованием, доложишь, что во время выполнения задания мы погибли, и запросишь план дальнейших действий.

– Мы будем ждать до пяти, – сказал радист. – И никаких «погибли», товарищ командир. Возвращайтесь живыми. Мы в вас верим. Правда, Ровшан?

– Самарканд верит и ждёт, – ответил Каримов и показал большой палец.

– Самарканд и Краков, – подтвердил Ян.

Открытая мотодрезина с установленной на ней пулемётом и четырьмя вооружёнными немецкими солдатами подошла со стороны Калуги, когда работы в трубе ещё не были закончены.

Её мотоциклетное тарахтение Максим услышал издалека и шепнул Гнатюку:

– Приготовься, Остап.

– Готов, товарищ командир, – шепнул тот в ответ. – Слышу.

Звук приблизился.

– Давай.

Пронзительный и тоскливый волчий вой пронёсся над железной дорогой.

Один раз и тут же второй.

Рядовой Гнатюк убрал, сложенные рупором ладони от губ и посмотрел на командира – ну как, мол?

«Отлично» – показал Максим большой палец.

Свет фонариков в трубе погас.

Максим знал, что Озеров и остальные, скорее всего, тоже услышали и почувствовали приближение дрезины, но гарантии не было.

– Похоже, – одобрил Савватий, когда Гнатюк в лагере продемонстрировал своё умение. – Это точно услышим.

– До печёнок пробирает, – согласился Заруба. – Шли за мной волки однажды, бр-рр, – он передёрнул плечами, – никому не пожелаю.– Могу ещё качкой[28]28
  Уткой (укр.)


[Закрыть], – гордо объявил Остап. – Пивнем[29]29
  Петухом (укр.)


[Закрыть], совой. Много кем могу. Показать?

– А ну-ка, – сказал Максим.

Гнатюк продемонстрировал.

Получалось здорово. Если закрыть глаза, казалось, что где-то крякает утка, ей отвечает задорный крик петуха, и затем, включаясь в общий разговор, начинает ухать и тренькать сова.

– Да ты настоящий талант, – похвалил Максим. – Учтём на будущее. Но сейчас пусть будет волк.

Пурга ещё не успела разыграться в полную силу, и за косо летящим снегом Максим видел, как дрезина тормозит и останавливается прямо перед бетонной трубой внизу, в которой притаились товарищи. И фактически напротив их секрета.

Вот чёрт, неужто что-то заметили?

Очень странно, не должно такого быть.

Он глянул на часы.

Семь минут до эшелона.

– Давай быстрее, Фриц, – послышался недовольный голос с дрезины. – Нашёл время.

– Прижало, – извиняющимся тоном ответил Фриц. – Я быстро.

Тёмная фигура в шинели, каске и с винтовкой за плечами спрыгнула с дрезины и, увязая в снегу, побежала вниз с насыпи прямо к ним.

Максим крепко выругался по себя. Кажется, этот Фриц собрался облегчиться. Не повезло.

План на подобный случай был разработан ещё в лагере.

Максим выстрелил в голову незадачливого Фрица и тут же перенёс огонь на дрезину.

Никто из немцев так ничего и не понял, прежде чем умереть.

Первым с простреленной головой свалился в снег Фриц – пуля из СВТ-40 вошла ему точно в лоб.

Тут же последовало два выстрела подряд – Николаева и Гнатюка.

Оба целились в солдат на дрезине и оба попали.

Это было не слишком сложно, учитывая расстояние до железнодорожной насыпи и горящую за снегом фару.

Наконец, второй выстрел Максима уложил последнего солдата.

– Быстро! – скомандовал Максим, вскакивая. – Дрезину – под откос, забросать лапником. Трупы – в лес. Пять минут на всё.

Выстрел прозвучал, когда Максим выскочил на рельсы и забрался на дрезину, чтобы сбросить с неё трупы.

Только вот один «труп» оказался ещё не совсем трупом.

В последний момент Максим увидел направленный на него «вальтер» и попытался уйти с линии огня вправо, одновременно нажимая на спусковой крючок винтовки.

Ему почти удалось.

Пуля, выпущенная из СВТ-40, пробила немецкому солдату грудь с левой стороны и превратила его в труп окончательно.

Но и немец успел вовремя нажать на спусковой крючок своего «вальтера».

Вспышка выстрела резанула по глазам, острая боль обожгла левый висок и плеснулась куда-то к сердцу.

«Как некстати…» – медленно, очень медленно проплыла мысль, и вслед за ней, сразу же, словно гигантский чёрный занавес, упала тьма.

Глава двадцать первая

Холодно.

Как же, мать его, холодно.

Кажется, что вокруг сплошной холод. Не адский мороз, которому невозможно противостоять, а можно только поддаться, расслабиться и понадеяться, что перед наступлением вечного сна станет хоть чуточку теплее.

Нет.

Это холод исподволь пробирается сквозь одежду, заставляет зубы стучать, а тело дрожать. Тормошит. Не убивает, но мешает, сволочь, жить. Сильно мешает.

Жить?

Значит, я жив?

– Жив, – сообщил знакомый голос. – Хотя на этот раз был на волосок. Впрочем, как и в прошлый и в позапрошлый.

– КИР. Это ты?

– Нет, блин, – в голосе КИРа он явственно различил сарказм. – Дух Святой с тобой разговаривает. Готовит, так сказать, к переходу в мир иной. Конечно, я, кто ж ещё, – добавил он. – Не перезагрузишься с тобой по-человечески. То один сюрприз, то другой.

– По-человечески?

– Не придирайся к словам. И вообще, хватит валяться. Я тут слегка просканировал твой организм и могу сказать, что в целом всё нормально. Можешь функционировать почти с прежней производительностью. Ну, если, конечно, подкрепиться. Еда нужна.

Максим почувствовал, что холод помаленьку отступает. То ли разговор с КИРом так благотворно действует, то ли организм, очнувшись, набирает обороты. Вот только есть хочется, тут КИР прав. Причём, очень сильно.

Максим сунул руку в карман масхалата и тут же вспомнил, что ржаной сухарь, который лежал там на всякий случай, он сжевал раньше.

Хреново, сейчас бы очень пригодился.

Надо было два сухаря класть. Или три.

Ага, и две банки консервов. Не дури, всё не предусмотришь.

Ладно, это желание немедленно чего-нибудь съедобного сжевать мы сейчас подавим, чтобы думать не мешало. Подавим, но не забудем.

Он открыл глаза.

Поморгал.

Тусклый свет. Словно пробивается сквозь матовое белое армированное стекло. Причём армирование какое-то странное. Во-первых, его видно… Отставить стекло. Это же снег. Снег лежит на ветках. Нет, это не ветки. А что? Похоже на корни дерева. Длинные, извилистые, корявые. Заваленные сверху снегом. Ещё и лапник сверху наброшен. Он что, под деревом⁈

Так и есть.

Максим поднял руку, наткнулся на колючие корни. Перевернулся на живот, пополз к свету. Выбрался из-под корней и наваленного лапника, поднялся на ноги.

Это был еловый выворотень. Здоровущий, с хорошую пещеру. Старая ель в два обхвата жила долго, но в какой-то момент годы подвели, ветер выворотил её из земли вместе с корнями.

Она не упала, её удержали соседние деревья, а корни образовали что-то вроде навеса-углубления. Как раз спрятаться человеку.

Выворотень, да, так это называется.

Он огляделся. Вокруг был день и лес.

Снег продолжал падать, но пурга утихла.

– Какое сегодня число? – наконец, догадался он спросить у КИРа.

– Двадцать четвёртое декабря. Десять часов утра. Среда.

– А день, какой был день тогда? – пробормотал Максим. – Ах да, среда…[30]30
  Строчка из песни Владимира Высоцкого.


[Закрыть].

– Осталось спросить, где я, вернее, ты, – подсказал КИР, и Максим подумал, что его искусственный друг сегодня на удивление разговорчив.

Видать, соскучился. Или на самом деле боялся, что его носитель, источник энергии и собеседник помрёт. Что автоматически означало бы и конец самого КИРа. Но он выжил. Вот КИР и радуется.

– В лесу, – сказал Максим. – Это я вижу. Могу также предположить, что лес этот тот же самый. – Но вот как я оказался под выворотнем, заваленный лапником, и где остальные… Мы, вообще, эшелон взорвали или как?

– Взорвали, – сказал КИР. – Ты был без сознания, но слух работал. Поэтому я всё слышал и, естественно, записал. Могу прокрутить запись.

– Лучше потом. Пока своими словами расскажи, – Максим огляделся вокруг себя, наклонился, заглянул под корни. – А, вот она, – вытащил винтовку, поверил. В магазине оставались патроны. Должно быть семь, он стрелял трижды. Дослал патрон в ствол, поставил оружие на предохранитель, забросил за спину. Так, а где лыжи? Вот они, там же, где и винтовка, под выворотнем. И даже палки тут же лежат. Предусмотрительно.

– Своими так своими, – согласился КИР, который был явно не прочь поговорить. – Тебя ранило в голову пистолетной пулей. Впрочем, ты это, наверное, и сам помнишь.

– Помню вспышку и боль. Дальше – темнота.

– Тебе повезло, – сказал КИР. – В очередной раз. Пуля не пробила кость и не вошла в мозг. Но кость треснула. Височная. Этого хватило, чтобы мозг отправил тебя в кому и занялся восстановлением. Поздравляю, он справился. Ну и я помог маленько. Давление поддерживал, за температурой следил, другое по мелочи.

Максим знал, что люди, которые вживляли себе «три И» – Искусственный Интеллект Имплант, так называемые нейролюди, – усиливают таким образом не только умственные способности. Но всегда считал, что человек, который умеет пользоваться сверхрежимом и развил в себе способности к ускоренной регенерации и прочим «чудесам» самоизлечения, в этом не нуждается. Что ж, оказывается, бывают случаи, когда нуждается. Даже, если друг КИР и слегка приукрашивает, всё равно ему спасибо.

– Спасибо тебе, КИР, – сказал он. – Громадное тебе, дружище, спасибо. Ты меня спас.

– Всегда пожалуйста, – довольным тоном и уже привычно ответил КИР. – Но ты сам себя спас. Точнее, твой мозг и твой могучий организм. Я так, чуток поддержал.

– Вот за это и спасибо, – сказал Максим. – Слушай, а чего мы стоим? Давай я пойду, а ты будешь рассказывать. Ты знаешь, где мы находимся?

– Точных координат не назову, но примерно знаю. В шести-семи километрах к юго-востоку от лагеря. Кстати, твои бойцы именно здесь приняли последний бой. Вон там, на пригорке, где пять берёз растут.

– Последний? Они… мертвы?

– Не могу сказать. Герсамия, Николаев и Озеров были живы, когда я их последний раз слышал.

Проваливаясь в снег, Максим дошёл до пригорка, взобрался на него.

Ни хрена не видно. Все следы исчезли под белым девственным снежным покровом. Теперь до весны ждать, пока не растает. Да и что он хотел увидеть и найти?

Максим огляделся, наклонился, сунул руку в снег возле толстой берёзы, пошарил.

Вот они.

Вытащил руку. На ладони тускло блеснули пустые гильзы из-под СВТ-40 калибром 7,62 мм.

Значит, здесь они лежали и отстреливались, а немцы шли… Вон оттуда?

Оказывается, этот вопрос он задал вслух.

– Отовсюду они шли, – ответил КИР. – Здесь наших окружили.

– Ладно, – сказал Максим. – Тут делать нечего, идём к лагерю. Он вернулся к выворотню, надел лыжи, поправил ремень винтовки, определился со сторонами света и пошёл на северо-запад.

Это оказалось не так просто. Приходилось прокладывать лыжню по глубокому снегу, а слабость полностью не отпускала, накатывала волнами. Да и голова ещё ощутимо болела (пальцами он нащупал плотный бинт, но снимать повязку не стал).

Однако шёл.

Он прокладывал лыжню, осторожно, стараясь не перенапрягаться (чувствовал, что сил мало, и организм не может бесконечно черпать их из своих запасов, которых тоже особо не наблюдается, – в его теле практически не было жира, сплошь жилы и мускулы). Шёл и слушал КИРа.

По словам Корабельного Искусственного Разума, до подхода эшелона отряд успел оттащить раненного командира и трупы немцев в лес. Даже мотодрезину сумели сковырнуть с рельс и забросать ветками. Впритык, но успели.

И рванули тротиловые заряды, как только паровоз, пересёк невидимую черту.

Сам паровоз и большая часть вагонов свалились под откос, и отряд, привязав командира к самодельной волокуше, совсем было собрался уходить, как случилось непредвиденное.

– На этот раз охрана эшелона оказалась серьёзней обычной, – рассказывал КИР. – Где-то сзади был прицеплен вагон с личным составом и платформа с зениткой и двумя пулемётами. Они не сошли с рельс, и зенитка с пулемётами практически сразу открыли кинжальный огонь по опушке. А солдаты – больше взвода, как я понял, причём это были матёрые, обученные вояки, егеря, выскочили из вагона и перебежками, широкой цепью, пошли в атаку на отряд, загоняя его в лес и стараясь окружить.

Далось это немцам дорого, наши стреляли метко, и враг нёс потери. Но не отставал. Видно, «Призраки» сильно разозлили немцев, и на этот раз они решили взять русских диверсантов во что бы то ни стало.

Герсамия, Николаев и Озеров уходили, стараясь увести егерей подальше от лагеря, но с раненым командиром на волокуше это было сделать трудно. А точнее, невозможно.

– Поэтому, когда окончательно поняли, что со мной им не уйти, решили спрятать меня под выворотнем, – догадался Максим.

– Не поэтому, – сказал КИР. – Вот, послушай запись.

Чьё-то тяжёлое дыхание. Далёкие редкие винтовочные выстрелы. Короткие пулемётные и автоматные очереди.

– Не оторвёмся, – Максим узнал голос Герсамия с характерным акцентом. – С командиром – не оторвёмся. Заруба и Гнатюк долго не продержатся. Их двое всего. И патронов мало.

– Заруба и Гнатюк остались прикрывать отход, – пояснил КИР. – Добровольно. Не знаю, что с ними. Скорее всего, погибли. Но всякое может быть.

– Я понял, – коротко ответил Максим. – Давай дальше.

На время он забыл о собственной слабости и усталости. Был там, в позавчерашнем дне, рядом со своими бойцами, попавшими в безвыходное положение. Из-за него попавшими. Потому что он их подвёл. Какого чёрта он полез на дрезину, не проверив, все ли там убиты? Патронов для контрольных выстрелов пожалел? Забыл, чему учили? Расслабился? Безоговорочно уверовал в свою удачу и сверхспособности? Но он не перешёл в сверхрежим, когда полез на дрезину. Значит, никаких сверхспособностей. Только собственное разгильдяйство. И вот – результат.

«Никогда, слышишь? – сказал он себе. – Никогда больше так не делай. Одна единственная ошибка могла отправить тебя на тот свет. И тогда прощай, Родина, вместе со всеми надеждами. Ни-ко-гда».

«Не буду, – сам себе ответил. – Даю слово».

– Смотри, – голос Ивана Николаева. – Еловый выворотень. Здоровущий. Видишь?

– Вижу, – это Герсамия.

– Спрячем там командира. С нами он не выживет, немцы окружат и всех убьют. А сам – выживет. Пуля кость задела, но мозг цел. Он выживет, ты это знаешь. Он всегда выживает. Ни один якут так в тундре выживать не может, как он. Очень сильный человек, я таких никогда не встречал.

– Это правда. Командир очень сильный, – это Герсамия.

– Спрячем. Давай, решай. Потом поздно будет.

– Хорошо, прячем. Может, ты и прав.

– Я точно прав.

– Затаскивайте его под корни, – голос Озерова. – Я нарежу лапника.

Шорох. Тяжёлое дыхание.

– Осторожно, осторожно… – это Герсамия. – Вот так, сюда. И винтовку его. Лыжи тоже. Савватий, давай лапник.