Текст книги "По прозвищу Святой. Книга третья (СИ)"

Автор книги: Алексей Евтушенко

Глава шестая

Максим расчетливо и прицельно бил из всего бортового вооружения по танкам, орудиям, лошадям, грузовикам и людям.

Даже не переходя в сверхрежим, видел, как летят во все стороны ошмётки металла, дерева и живой плоти.

Кровь, смерть, паника, рёв мотора, грохот четырёх пулемётов и одной пушки.

Нате, сволочи!

Нате! Нате! Нате!

Упоение боем.

Есть, есть упоение в бою!

Есть и мёртвая пустота в душе после боя.

Как реакция на упоение.

Но это потом, потом. К тому же всегда можно залить эту пустоту наркомовскими ста граммами с прицепом и наполнить дымом родной папиросы или трофейной сигареты. Хоть он и не курит.

«Мы их не звали, – в который раз повторял он про себя мантру, которую уже повторял тысячу раз, и которая всегда помогала. – Мы их к нам не звали. Они пришли и начали нас убивать. Всех – женщин, стариков, детей, коммунистов и комсомольцев, раненых и евреев. Я это видел. Я всё это видел и очень хорошо запомнил. Теперь платите. Сегодня, завтра и до самого конца».

Он расстрелял почти весь боезапас, оставив немного на обратную дорогу (мало ли что).

Дело было сделано.

Эшелон они разбили в хлам. Максим насчитал девятнадцать горящих, перевёрнутых и повреждённых танков. Одиннадцать разбитых орудий и восемь бронетранспортёров. Два десятка уничтоженных вагонов и платформ. Сброшенный взрывом с рельс, искорёженный паровоз. Минимум полторы сотни трупов (посчитать раненых не представлялось возможным).

Немецкие истребители так и не появились.

Двадцать восемь минут. Столько времени прошло с момента, когда двенадцать СБ появились над аэродромом в Кулешовке и до момента, когда колёса ЛаГГа Максима коснулись взлётно-посадочной полосы этого же аэродрома.

Двадцать восемь минут. Меньше получаса. Но в это короткое время уложилось столько, что не во всякие сутки поместится. В этом парадокс войны. Не зря в будущем год на войне пойдёт за три. Но пока никто об этом не думает, все просто воюют. Как и он, Максим Седых, человек из будущего. Или уже Николай Свят, по прозвищу Святой? Чем дольше он находится в этом времени, тем крепче врастает в него. Только воспоминания и его способности, которыми мало кто обладает в этом времени (а какими-то не обладает никто) напоминают, кто он и откуда.

Ещё, конечно, КИР и углеритовая бронерубашка.

Кстати, как там мой неизменный друг, который всегда со мной?

– КИР, – позвал он, выруливая на стоянку.

– Здесь.

– Как ты? Давно не общались.

– Хочешь спросить, не было ли мне скучно?

– Хм. Наверное.

– Не было. Мне никогда не бывает скучно. Хотя есть вещи, которых я опасаюсь.

– Моя смерть?

– Да, я уже говорил. Твоя смерть почти гарантированно повлечёт за собой и мою. Поэтому будь, пожалуйста, осторожнее. Ты слишком часто рискуешь. На мой взгляд, неоправданно.

– Хорошо, я постараюсь. Скажу, чтобы ты знал. Мне без тебя – никуда, и я тебя очень ценю.

– Спасибо, я тоже тебя ценю, и мне без тебя – никуда.

Максим остановил самолёт, заглушил мотор, вылез на крыло, спрыгнул на землю и потянулся.

Хорошо! Как всегда бывает после удачно завершённого дела.

Лейтенант Херберт Виммер, несмотря на весь свой вид истинного арийца, оказался весьма сговорчивым и даже весёлым человеком. Он охотно взялся обучить русского лётчика Николая Свята тонкостям управления Ме-109 °F после того, как командир полка майор Телегин одобрил идею и поручил Максиму-Николаю, как инициатору, воплотить её в жизнь. Знание им немецкого языка сыграло здесь не последнюю роль.

Механики пятьсот девяностого истребительного быстро разобрались с поломкой немецкой машины и починили её (дело, как и предполагал Херберт Виммер, оказалось в помпе и одном из масляных шлангов).

Уже на следующий день, двадцать третьего октября, самолёт был готов к вылету. У него даже оставалось более половины боекомплекта, и при случае он мог вступить в бой.

– Смотри, – учил Виммер Максима. – «Фридрих» – скоростная машина. Скорость – её главное достоинство. Он быстро набирает высоту, ни одному из ваших истребителей на вертикалях с ним не тягаться. Какая максимальная скорость у твоего ЛаГГа?

– Военная тайна, – усмехнулся Максим.

– Да брось, это всем известно. У земли и до пятисот километров в час не дотягивает, а на высоте хорошо, если пятьсот пятьдесят. А мой «фридрих» у земли спокойно пятьсот тридцать даёт, а на высоте все шестьсот двадцать. Чувствуешь разницу?

– Ну-ну, – сказал Максим.

– Но за скорость нужно платить. Чем, догадываешься?

– Плохое управление на больших скоростях?

– Именно. Нужно быть очень сильным человеком, чтобы сдвинуть ручку и совершить маневр на скорости шестьсот километров в час и больше. Ты – сильный?

– Не жалуюсь, – усмехнулся Максим.

– Ну-ка, проверим! – весело сказал Виммер и поставил локоть руки на деревянный верстак (разговор шёл в мастерской авиамехаников). – Давай. Меня в эскадрильи только один человек мог побороть, да и то его недавно сбили.

– Ты серьёзно? – спросил Максим.

– Почему нет? – усмехнулся немецкий лётчик. – Или боишься?

Подошли четверо механиков.

– Не понял, – произнёс один из них. – Это что же, товарищ лейтенант, немчура предлагает вам на руках потягаться?

– Ага, – ответил Максим. – Говорит, нужно мою силу проверить. Мол, чтобы его самолётом управлять на скорости, большая сила нужна.

– Он правильно говорит, – заметил второй механик, заметно постарше остальных. – Ручка у «фридриха» тяжёлая.

– Положите его, товарищ лейтенант, – сказал третий. – Ставлю на вас свои наркомовские сто грамм.

– Нашёл, что поставить, – сказал четвёртый. – Я их и даром не возьму.

– Трезвенник нашёлся, – пренебрежительно сказал третий. Был он на вид самый молодой из всех.

– Нашёлся, – подтвердил четвёртый. – До победы не пью, все знают. Сам не пью и другим не советую. Пьяный механик – гибель самолёту.

– Кончай базар, – сказал второй, самый старший. – Так что, товарищ лейтенант, будете с ним бороться или мы расходимся?

– А вам, значит, посмотреть охота?

– Ну. Развлечений у нас тут маловато, – усмехнулся механик.

– Вот черти. Ну ладно, уговорили.

Он поставил руку напротив.

– Давай, – сказал по-немецки. – На счёт три.

Сцепили пальцы.

– Ein, zwei, drei[10]10
  Раз, два, три (нем.)


[Закрыть]!  – сказал Максим и мгновенно положил руку немца.

Механики обидно засмеялись.

– Не понял, – изумлённо произнёс Виммер. – Давай ещё раз. Только теперь я буду считать.

– Нет проблем, давай.

Сцепили ладони.

– Ein, zwei, drei! – сосчитал немец и навалился на руку Максима изо всех сил.

Но не сдвинул её и на сантиметр.

– Жмите, товарищ лейтенант! – азартно вскричал молодой механик.

– Кисть, – сказал по-немецки Максим. – Кисть, Херберт. Кто выигрывает кисть, тот выигрывает всё.

Одним движением он согнул кисть немца, а вторым припечатал его руку к верстаку.

– Вот так.

Механики зааплодировали.

– Слыхал я, что среди русских попадаются настоящие медведи, – потирая руку, сказал Виммер. – Но недумал, что когда-нибудь встречу такого. Хотя по тебе и не скажешь. В чём твой секрет?

– Есть могучий секрет у крепкой Красной Армии, – процитировал Максим. – И когда б вы, буржуины, ни напали, не будет вам победы[11]11
  «Сказка о Военной тайне, о Мальчише-Кибальчише и его твёрдом слове». Аркадий Гайдар, 1933 год.


[Закрыть].

– Я не бюргер, – сказал Виммер. – Мой отец простой инженер, а мать из крестьянок, домохозяйка. У нас большая семья, у меня трое братьев и…

– Да это неважно, – перебил его Максим. – Плевать мне, сколько у тебя братьев. Все вы там, в Европе вашей гнилой, буржуи. Или мечтаете ими стать. Будь это не так, не полезли бы на Советский Союз. Мы у вас всех, словно кость в горле. Вы нутром своим чуете, что мы не такие, как вы. При этом чуете, что правда – за нами. От этого вам страшно, и поэтому вы хотите нас уничтожить. Да только не выйдет у вас ничего, не будет вам победы, как и было сказано. Ладно, поговорили и хватит. Давай дальше про особенности управления.

Максим поднял немецкий истребитель в воздух в тот же день, двадцать третьего октября, сразу после обеда.

Перед этим в штабы пятьдесят шестой армии, семьдесят третьей смешанной авиадивизии, а также штабы истребительных и бомбардировочных авиаполков Красной Армии, базирующихся на окрестных аэродромах и зенитных частей, были отправлены секретные радиограммы.

В них сообщалось, что немецкий истребитель Ме-109 °F с бортовым номером «семьдесят два» теперь наш, управляется советским лётчиком младшим лейтенантом Николаем Святом и выполняет особое задание разведывательного характера. Не сбивать.

Погода по-прежнему радовала – было холодно, но ясно.

Он сделал круг над аэродромом, качнул крыльями, проверяя управляемость машины, и пошёл с набором высоты в сторону Таганрога.

Память у Максима была очень хорошая. Зрительная – в особенности. А ещё он очень любил старые фильмы времён первого СССР. В том числе «Служили два товарища» далёкого тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года с Олегом Янковским, Роланом Быковым и Владимиром Высоцким.

Забавно, думал он, по привычке оглядывая небо в поисках чужих и своих самолётов (ещё бы не перепутать, что чужие – это теперь вроде как свои и стрелять по ним не надо, а свои – это по-прежнему свои, но они запросто могут перпепутать и принять тебя за чужого. В этом случае в бой ни в коем случае вступать нельзя, а нужно уходить. Благо, скорость позволяет), многое из того, что происходит со мной, в той или иной мере было снято в советских фильмах. Сначала это был «В бой идут одни старики». Теперь, вот, буду зрительно «срисовывать» немецкие позиции, как герой Олега Янковского. Фотоаппаратуры у меня в любом случае нет.

Так он и делал. Снижался над вражескими позициями, запоминал всё, что видел. Потом, когда возвращался на аэродром в Кулешёвку, отмечал на карте районы дислокации танков и мотопехоты. Артиллерийские и миномётные позиции.

Колонны пехоты и техники, движущиеся по рокадным дорогам в немецком тылу.

– Ну ты, Коля, феномен, – восхищённо качал головой командир полка майор Телегин, когда, вернувшись из полёта, Максим брал карту и безошибочно ставил на ней отметки. – Прирождённый разведчик, прирождённый лётчик, немецкий знаешь в совершенстве, можно сказать… Столько талантов – и все в одном человеке!

– А ещё я обаятельный, умею играть на гитаре и фортепиано и пою, – пошутил в ответ Максим. – И за это меня любят девушки.

– С девушками у нас негусто, как ты понимаешь, – поймал его на слове Телегин. – Но гитару мы тебе найдём. Как насчёт небольшого концерта? Люди будут благодарны. Война войной, а для души тоже чего-нибудь нужно.

– Можно книжки читать, – попытался отвертеться Максим. – Или кино.

– В Кулешёвке две библиотеки, – вздохнул Телегин. – Одна сельская и одна школьная. Обе давно прочитаны. Теми, кто вообще читать любит. А такие у нас, как ты понимаешь, отнюдь не все. Хоть мы и авиация. Что до кино… Последний раз передвижка приезжала двенедели назад, «Волга-волга» крутили. Когда в следующий раз приедет, никто не знает. Так что давай, лейтенант, готовь репертуар. Ты ведь комсомолец?

– Комсомолец.

– Вот и готовь. Партийное задание тебе, – Телегин был явно доволен пришедшей ему в голову идеей. – Сегодня у нас четверг, двадцать третье. Значит, на вечер субботы готовься. Гитара тебе сегодня будет.

Пришлось согласиться. А куда деваться?

Гитару действительно принесли тем же вечером. Семиструнную, понятно.

К слову, очень хорошую – «Шиховский Промколхоз Имени Парижской Коммуны, г. Звенигород» как было написано на круглой наклейке внутри.

Шиховская гитара. Максим, как человек на гитаре играть умеющий и даже одно время посвящавшей этому инструменту много времени и души, немного интересовался историей и слышал о знаменитых довоенных «шиховских» гитарах. Слышал, но в руках никогда не держал и даже не видел «живьём», только на фото и в видеороликах.

Теперь взял.

Небольшого размера, изящная, покрытая шеллаком красноватого оттенка.

Широкий, чуть скруглённый гриф, отличный «былинный» глубокий звук. Максим не удержался, провёл большим пальцем по струнам и начал распевно:

– Из того ли то из города из Мурома,

Из того села да Карачарова

Выезжал удаленький дородный добрый молодец.

Он стоял заутреню во Муроме,

А й к обеденке поспеть хотел он в стольный Киев-град.

Умолк. Стих звук гитары.

– Ух ты, – восхитился Никаноров, с котором они жили в одной комнате. – А дальше?

– А дальше забыл, – честно ответил Максим. – Но, может быть, вспомню.

Он подстроил гитару и к радости Никанорова поиграл минут тридцать перед сном, привыкая к инструменту.

С репертуаром особо заморачиваться не стал. Большой концерт устраивать не собирался, выпендриваться, наподобие того, как выпендрился в ростовском ресторане «Деловой двор», – тоже. С помощью КИРа отобрал тридцать песен, из которых некоторые уже исполнял – те же, полюбившиеся лётчикам «Туман, туман» и «Серёгу Санина». Добавил «Махнём не глядя». Добавил несколько песен из бардовского репертуара двадцатого и двадцать первого века, стараясь выбирать те, что повеселее.

Но основу составили песни, уже известные и популярные к этому времени: «В парке Чаир», «Весёлый ветер» из кинофильма «Дети капитана Гранта», вышедшего на экраны в тридцать шестом году, некоторые песни, которые исполнял Леонид Утёсов.

Оставалось хотя бы по разу их проиграть. С этим было сложнее, поскольку были песни, которые до этого Максим не исполнял. Во всяком случае, в таком формате – соло и перед слушателями.

– Согласился на свою голову, – ворчал про себя Максим, когда осознал, что работа предстоит не такая уж простая.

– Заметь, – сказал КИР, – никто тебя за язык не тянул.

– Сам знаю, – вздохнул Максим. – Всё это тщеславие человеческое, чтоб ему. И потом, мне это всегда нравилось – выступать. Кто знает, может быть, во мне умер великий артист?

– Ага, – подтвердил КИР и добавил по латыни. – Qualis artifex pereo[12]12
  Какой артист погибает (лат.). Слова римского императора Нерона перед смертью.


[Закрыть].

Максим засмеялся, он узнал цитату.

– Ну, не до такой степени, – сказал он. – Но что-то императорское во мне, по-моему, есть. Особенно в профиль, – он принял горделивую осанку и повернул голову. – А?

– Нет, – сказал КИР. – Никогда мне людей до конца не понять. Вот это сейчас что было?

– Шутка, – объяснил Максим. – Такая же, как перед этим твоя с последними словами Нерона.

– Я не шутил, – сказал КИР. – Просто вспомнил.

– А получилось смешно.

– Вот я и говорю – не понять мне вас, людей, – резюмировал КИР и умолк.

В пятницу двадцать четвёртого октября набежали сплошные тучи, порывы холодного северо-восточного ветра срывали с деревьев последнюю жёлтую листву.

Впрочем, погода оставалась лётной и была даже удобна Максиму – он шёл над облачностью до нужного района, потом снижался, выныривал из облаков, осматривал всё, что нужно, запоминал, и вновь исчезал за облаками.

Немцы по его самолёту и так не стреляли, принимая за своего, но лишний раз «светиться» не хотелось.

Это вчера и сегодня ему везёт, а что будет завтра? Как говаривал Великий комбинатор Остап Бендер: «Дальше ваши рыжие кудри примелькаются, и вас просто начнут бить».

Как накликал. Бить начали на следующий день, в субботу.

Вероятно, немцы каким-то образом просекли, что «фридрих» с бортовым номером «семьдесят два» третий день летает над их позициями не просто так.

Хотя, понятно, каким образом. Послали пару запросов куда надо, и стало ясно, что это самолёт пропал без вести ещё двадцать третьего октября. Предположительно, сбит русскими. Или, повреждённый, сел где-то на их территории. А теперь, значит, снова объявился и делает вид, что он свой.

Нет, mein kleiner[13]13
  Мой малыш (нем.)


[Закрыть], не свой ты нам.

Двадцатимиллиметровые зенитки влупили по Максиму в районе железнодорожной станции Морской Чулек, расположенной недалеко от Синявской.

Точно в тот момент, когда он снизился, чтобы рассмотреть новый, только что прибывший на разгрузку эшелон с войсками и техникой.

Влупили, и почти сразу же попали.

Мотор задымил.

Тяга резко упала.

Максим выругался и лёг в разворот, стараясь набрать высоту.

Получалось плохо. Снаряды не только повредили мотор, но пробили плоскости и хвостовое оперение. Правда, он успел уйти с линии огня, и теперь зенитки его не доставали, но понимал, что до родного аэродрома не дотянет.

Куда садиться?

Был запасной аэродром в Койсуге – это хоть и всего двенадцать километров от Кулешовки, но там же, за Доном. Хрен редьки не слаще – не долететь.

А здесь, под крылом, территории сплошь занятые немцами.

Нет, в плен он больше не хочет, ну его на хрен. На этот раз может и не повезти. Поставят к стенке (шпионов расстреливают, а он чистый шпион), и адьё, как говорят французы. Никакая углеритовая бронерубашка не поможет.

Значит, нужно дотянуть до наших.

Где они?

В районе Чалтыря.

Значит, тянем к Чалтырю, там линия нашей обороны. Не так уж далеко. Каких-то семнадцать-восемнадцать километров.

И он стал тянуть.

Глава седьмая

– Первый, Первый, я Седьмой. Меня подбили. Приём!

– Седьмой, я Первый, – прозвучал в наушниках голос полкового радиста. – Где именно? Приём.

– Над Морским Чулеком. Домой не дотяну. Приём.

– Седьмой! – Максим узнал командира полка майора Телегина. – Какая у тебя высота? Приём.

– Четыреста метров. Отставить, уже триста шестьдесят. Приём.

– До Чалтыря сможешь дотянуть? Там ровное поле за нашими позициями, сядешь на «брюхо». Приём.

– Постараюсь. Приём.

– Тяни, Коля! Тяни, слышишь? Изо всех сил тяни! Мы сейчас туда радируем, чтобы тебя приняли. Как понял? Приём.

– Понял вас хорошо. Тяну. До связи.

Шасси не выпускались.

Видимо, снаряды немецких зениток повредили не только мотор и плоскости.

Хорошо, был запас высоты. Не бог весть что, но всё-таки четыреста метров – это четыреста метров. Ладно, триста шестьдесят.

Сражаясь буквально за каждый метр высоты, он пролетел над Танаисом и Недвиговкой.

Двести метров.

Взял левее, уходя от линии железной дороги.

Под крылом промелькнули Хопры и линии немецких окопов.

Машинально отметил артиллерийские позиции и скопление танков на западной окраине Мокрого Чалтыря.

Самолёт неумолимо снижался.

Мотор, чихнув раз, другой и третий, умер.

– Ну, Федя, – сквозь зубы прошептал Максим, вцепившись в ручку управления. – Давай, выноси, родимый. Я ведь тоже немец, хоть и наполовину.

Немецкий истребитель даже вздрогнул, словно изумившись фамильярности обращения.

А может быть, кто-то выстрелил снизу и попал.

Всё равно, кто. Не одному ему самолёты из стрелкового оружия сбивать…

Плевать, должен сесть.

Должен.

Меньше ста метров высота.

Чалтырь!

Мелькнули внизу наши окопы. Максим даже разглядел, поднятые к нему лица солдат.

Пятьдесят метров… сорок… тридцать… двадцать… десять… пять…

Выпустив закрылки и чуть задрав нос, «фридрих» плюхнулся брюхом на кочковатое поле.

Пропахал сотню с лишним метров, трясясь и подпрыгивая, словно припадочный и, наконец, потеряв скорость, уткнулся носом в невысокий холм и замер.

Уф, получилось!

Фонарь заклинило. Пришлось дёрнуть изо всех сил, и только после этого он со скрежетом откинулся.

Максим расстегнул ремни, выбрался на крыло. К самолёту бежала группа советских солдат. Человек пятнадцать.

Он подумал и остался на крыле.

Опять вспомнился фильм «В бой идут одни „старики“». Первый, тысяча девятьсот семьдесят третьего года, а затем и второй – две тысячи семьдесят третьего.

В обоих главный герой получил по морде от своих же.

– Дежавю какое-то, – пробормотал Максим. – Но я-то точно не в кино…

Солдаты подбежали, окружили самолёт. На их лицах было написано всё, что угодно, кроме доброжелательности.

– Здорово, славяне! – сказал он дружелюбно. – Я – свой. Кто у вас старший?

– Сейчас узнаешь, – пообещал высокий широкоплечий сержант и попытался ухватить Максима за ногу.

Не удалось, Максим быстро убрал ногу и отступил на шаг назад.

– Отставить, сержант! – произнёс жёстким командным голосом, расстегнул комбинезон и приспустил его с плеч, демонстрируя петлицы и награды. – Я – младший лейтенант Красной Армии Николай Свят. Лётчик. Пятьсот девяностый истребительный полк. Выполнял разведывательный полёт на вражеском самолёте и был сбит…

Договорить он не успел.

На крыло запрыгнули сразу трое красноармейцев и стащили его на землю.

Вырываться Максим нестал.

– Да вы хоть на форму посмотрите! – примирительно сказал он, осознавая, что в точности повторяет реплику Маэстро из фильма.

– Он ещё и форму нацепил, – зло сказал сержант, тоже повторяя киношную реплику, которая ещё даже не была написана. Затем широко, по-русски, размахнулся и ударил.

А вот дальше всё пошло немного не по сценарию.

Максим пригнулся.

Кулак сержанта пролетел мимо и врезался в лоб солдату, который стоял рядом.

– Эй! – вскричал солдат, делая шаг назад. – Ты охренел⁈

– Ах ты, сука, – сказал сержант. – Увёртливый, гад. Ну-ка, ребята, держите его. Сейчас я…

Крепкие руки ухватили Максима со всех сторон.

Вот, чёрт, подумал он. Кажется, без мордобоя не обойдётся.

– Прекратить! – послышался сзади властный голос.

Его отпустили.

Максим обернулся. Широко шагая, к самолёту спешил какой-то капитан в запылённых сапогах и расстёгнутом ватнике поверх гимнастёрки. Из-под фуражки капитана залихватски выбивался русый чуб.

– Отставить, товарищи красноармейцы, – повторил капитан, подходя ближе. – Это наш. Только что звонили из штаба. Ты как, лейтенант, – обратился он к Максиму, – живой? Не сильно тебя мои орлы помяли?

– Обошлось, – сказал Максим. – К орлам претензий не имею. Хотя красноармейцу, если у него нет прямого приказа, неплохо сначала думать, а потом уже кулаками махать.

Красноармейцы, отступив от Максима, переминались с ноги на ногу, отводя глаза.

– Кто ж знал, – пробормотал сержант. – Вы это… извините, товарищ младший лейтенант. Погорячились. Тут над нами летала недавно одна сволочь. Вот мы и… – он умолк.

– Ничего, бывает, – сказал Максим.

Они капитаном Самохиным, который командовал ротой, держащей оборону на этом участке, прошли в его блиндаж, сели за грубо сколоченный дощатый стол.

– Машина от нас в медсанбат будет через час, – сообщил капитан. – Раненых повезёт. Потом в Ростов пойдёт, в госпиталь. Оттуда до своей Кулешовки уже сам доберёшься. Мы туда уже сообщили, что с тобой всё в порядке.

– Доберусь, – согласился Максим. – Спасибо.

Он с нарастающим интересом наблюдал, как Самохин ставит на стол две алюминиевые кружки, нарезает хлеб, и луковицу, открывает банку с тушенкой. Ставит соль и котелок с водой, кладёт флягу.

Всё повторялось почти в точности как в фильме.

– КИР, – позвал он.

– Здесь.

– У тебя есть какие-нибудь сведения о том, как создавался сценарий фильма «В бой идут одни 'старики»? Первого, тысяча девятьсот семьдесят третьего года.

– Хочешь узнать, на реальной ли основе он написан? – догадался КИР.

– Да.

– Какие-то эпизоды – на реальной, какие-то выдуманы. Как и почти всегда в художественном произведении такого рода. А что?

– Больно много совпадений с реальностью. Даже как-то не по себе.

– Это говорит только об одном, – сказал КИР.

– Только не говори, что мы в какой-то виртуальной реальности и всё вокруг – одна иллюзия, – пошутил Максим.

– Не скажу, – серьёзно ответил КИР. – Потому что это не так. Мы с тобой в самой настоящей реальности. Просто в другом времени. А совпадения говорят о том, что фильм Леонида Быкова вышел гениальным. А с гениальными художественными произведениями так часто и бывает. Автор думает, что придумал эпизод, а оказалось, что всё было на самом деле. Или наоборот. Автор придумал, написал или снял, а потом всё в точности повторилось.

– Ну что, авиация, – произнёс капитан, разливая по кружкам из фляги. – Давай, за победу. Это чистый, учти.

– Будем жить, пехота, – ответил Максим словами Маэстро.

Чокнулись, выпили.

В отличие от Маэстро в фильме Максим всё-таки запил спирт водой. Уж больно крепок был, зараза.

На свой аэродром в Кулешовку он добрался ближе к вечеру и тут же отправился докладывать командиру полка. Показал на карте то, что разглядел над немецкими позициями. Рассказал, как сбили, как сел на «брюхо», как его встретили.

– Не досталось там тебе сгоряча? – поинтересовался Телегин.

– Обошлось. Но был близок, – усмехнулся Максим. – Товарищи красноармейцы готовы были мневломить от души. Командир роты вовремя вмешался. Оказал гостеприимство.

– Да я уж чую, – улыбнулся Телегин. – Водочкой от тебя попахивает.

– Ну что вы, товарищ майор, – сказал Максим, – какая водка? Чистейший спирт.

Телегин рассмеялся.

– Спирт так спирт, – согласился командир полка. – Главное, чтобы на пользу. Выступать-то ты готов? Люди ждут.

– Готов, товарищ майор. Выступим – не побоимся.

Концерт был назначен на семь часов вечера в помещении сельского клуба Кулешовки.

Максим почему-то думал, что всё будет гораздо скромнее. Соберутся лётчики и механики полка, да и то не все, и он им споёт. Час – максимум.

Оказалось, что слух о концерте облетел всю Кулешовку, и теперь зал клуба был забит под завязку. Люди даже сидели в проходах на дополнительных стульях! И это были большей частью не военные, а местные, гражданские, жители Кулешовки: женщины всех возрастов, подростки, даже старики и старухи, которые захотели и смогли дойти до клуба.

Многие, включая женщин, курили. Вентиляция не справлялась, и табачный дым, подобно полосам тумана, висел в зале.

На сцену в идеально выглаженной форме и начищенных, без единого пятнышка сапогах, вышел старший лейтенант Игорь Никаноров, с которым Максим договорился, что тот возьмёт на себя нехитрые обязанности конферансье.

– Добрый вечер, товарищи! – провозгласил Игорь.

Никакого микрофона, конечно, не было. Зал притих.

Хорошо хоть акустика неплохая, подумал Максим. Или, точнее сказать, не самая плохая.

– Товарищи! – продолжил Игорь. – Сегодня мой друг и боевой товарищ Николай Свят споёт вам под гитару песни известных советских и русских композиторов, а также свои. Он прекрасно играет и поёт, можете мне поверить, я слышал. Попрошу вас об одном – не курите, пожалуйста, во время концерта. Тяжело петь в прокуренном воздухе, когда нет микрофона. Прямо сейчас загасите ваши папиросы и самокрутки. Вот так, молодцы… Товарищ, товарищ в шестом ряду! Да, вы, в кепке, загасите, пожалуйста, папиросу!

– А ты мне не указ! – раздался голос крепко выпившего человека из шестого ряда. – Где хочу, там и курю.

– Васька! – вмешался резкий женский голос. – А ну быстро загасил папиросу, пьянь такая! Или я тебя сейчас самого за яйца из зала выведу. Залил глаза и строит из себя. Перед людьми стыдно!

В зале засмеялись.

– Да ладно, ладно, Танюха, ты чего, – пробормотал Васька. – Это ж я так… Всё, всё, загасил.

– Итак, товарищи, – продолжил Никаноров. – Выступает младший лейтенант Николай Свят! Просим.

Он обернулся к кулисам и захлопал в ладоши.

Зал подхватил.

Максим вышел на авансцену с гитарой в руке.

Игорь Никаноров чуть поклонился и ушёл за кулисы.

– Первая песня называется «Туман, туман», – объявил Максим.

Взял аккорд и запел.

Максим рассчитывал на час выступления. Плюс-минус пять минут. Но прошёл уже час десять, а зал его не отпускал.

После каждой песни взрывался громом аплодисментов, криками «браво!» и требовал ещё и ещё.

– Ты слышишь, что творится? – мысленно обратился к КИРу Максим, отойдя к установленному на сцене столику, чтобы попить воды.

– Соскучились люди по культурной жизни, – ответил КИР. – Пой, деваться некуда.

– У меня песни скоро кончатся!

– Ничего, у меня не кончатся, подскажу.

– И голос сядет.

– А ты не надрывайся, пой спокойно. Но с душой. Кстати, хорошо звучите. И ты, и гитара.

– Охохо, – сказал Максим. Поставил стакан на стол и снова пошёл на авансцену.

Вышел, демонстративно посмотрел на часы.

– Товарищи! – обратился к залу. – Спасибо вам громадное за внимание, но прошу учесть, что я не профессиональный артист. Поэтому ещё две песни и на этом всё. Договорились?

– Нет! – крикнули из зала. – Ещё хотим!

– Пойте, товарищ лейтенант! Пойте ещё!

– Браво! Бис!

– Будем считать, что договорились, – улыбнулся Максим. – Итак, предпоследняя песня. На слова русского украинского поэта Евгения Гребёнки.

 
Помню, я ещё молодушкой была,
Наша армия в поход куда-то шла.
Вечерело. Я стояла у ворот,
А по улице всё конница идет…[14]14
  Музыка А. М. Ларме, 1866 год.


[Закрыть]
 

Мужчина, исполняющий «женскую» песню – это было весьма необычно. Но красивый, звучный и мелодичный голос у Максима завораживал. А в зале сидело много женщин, и тема песни была им близка, как никогда. Поход, армия, ожидание, тайная влюблённость в красавца-военного…

Успех был полный. Казалось, потолок сельского клуба сейчас рухнет от бури аплодисментов.

Максим поклонился.

Две курносые девушки, похожие как сёстры, выбежали на сцену с разных концов, вручили ему два букета золотистых хризантем, чмокнули в обе щёки и быстро убежали.

– Спасибо, – ещё раз поклонился Максим. – Спасибо, товарищи. Тронут.

Он положил цветы на столик, вернулся к залу.

– Ну и финальная песня. «Песня шута» из пьесы Уильяма Шекспира «Двенадцатая ночь или Что угодно». Перевод Самуэля Маршака. Музыка Геннадия Жукова.

Он не знал, перевёл ли уже Маршак эти стихи.

Он знал, что до рождения русского поэта и барда Геннадия Жукова оставалось ещё почти четырнадцать лет.

Но почему бы и не спеть?

Всё равно проверить некому и незачем. А песня хорошая.

Ударил по струнам и начал.

 
Когда еще был я зелен и мал, —
Лей, ливень, всю ночь напролет! —
Любую проделку я шуткой считал,
А дождь себе льёт да льёт.
 

Зал, притихнув, слушал.

 
Я вырос, ничуть не набравшись ума, —
Лей, ливень, всю ночь напролет! —
На ключ от бродяг запирают дома,
А дождь себе льёт да льёт.
 
 
Потом я, как все, обзавелся женой. —
Лей, ливень, всю ночь напролет! —
Ей было не сытно, не сухо со мной,
А дождь себе льёт да льёт.
 
 
Хоть годы меня уложили в постель, —
Лей, ливень, всю ночь напролет! —
Из старого дурня не выбьете хмель,
А дождик всё льёт да льёт.
 
 
Пусть мир существует бог весть как давно, —
Чтоб дождь его мог поливать, —
Не все ли равно? Представленье дано,
И завтра начнется опять!
 

Под шквал аплодисментов Максим постоял на авансцене, принял ещё три букета от восторженных женщин, затем поклонился и ушёл за кулисы.

– Браво! Браво! – услышал знакомый голос. – Браво, Коля! Всегда знал, что ты человек талантливый и разносторонний. Мои искренние аплодисменты и поздравления!

– Здравия желаю, товарищ комиссар госбезопасности третьего ранга! – широко улыбнулся Максим.

– Без чинов, Коля, – улыбнулся в ответ Михеев. – Ну, давай обнимемся, что ли.

Они крепко обнялись.

Максим подумал, что неожиданно соскучился по этому симпатичному мужественного человеку, с которым свела его военная судьба. Чувствовалась в товарище комиссаре настоящая убеждённость в правоте дела, которому он служил и твёрдая вера не только в грядущую победу, но и торжество коммунизма. Но кроме этого, он обладал живым умом и даже каким-то детским любопытством ко всему интересному и новому.

– Рад тебя видеть, – искренне сказал Максим, отстранившись. – Выглядишь неплохо. Как нога?

– Подлечили. Но не до конца. Пока, вон, с палочкой ходить приходится, словно какому-нибудь старику, – он кивнул на стоящую рядом у стенки трость. – Ну, ничего, эскулапы обещают, что через месяц-два буду в футбол играть. Хотя какой сейчас футбол… Ты как? Наслышан о твоих подвигах. Снова летаешь?