Текст книги "По прозвищу Святой. Книга третья (СИ)"

Автор книги: Алексей Евтушенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

– Абдурахманов, – едва слышно шепнул Максим на ухо красноармейцу. – Окно по ту сторону времянки имеется? Должно быть.

– Так точно, имеется, товарищ младший лейтенант.

– Как открывается?

– Наружу. Там шпингалет…

– Понял, спасибо, – Максим приложил палец к губам.

Судоплатов свернул за угол.

Максим стоял на месте.

Судоплатов снова показался из-за угла, сменив направление движения.

Максим стоял.

Старший майор государственной безопасности свернул за другой угол.

В четыре быстрых бесшумных шага Максим приблизился к времянке, открыл дверь и скрылся внутри.

Прошло несколько секунд, и Судоплатов вышел из-за угла. Поравнялся с дверью, резким движением открыл её и заглянул внутрь.

И тут же сверху, с крыши на него прыгнул Максим. Бесшумно и неотвратимо. Так прыгает на свою жертву рысь с дерева.

Разумеется, нож Максим раскрывать не стал.

Просто зажал левой рукой рот товарищу старшему майору государственной безопасности, а правой сделал движение, словно перерезал ему горло.

– Есть! – воскликнул Михеев. – Снятие часового засчитано.

– Подтверждаю, – сказал Судоплатов. – Ну ты, лейтенант, ловок. Я вообще ничего не услышал. Когда заглянул внутрь и увидел, что там никого нет, понял, что ты уже на крыше. Но было поздно. Как ты догадался, что с другой стороны есть окно? Дверь – понятно, ты обратил внимание, что она не скрипит. Так?

– Так, – подтвердил Максим. – Что до окна, то проводов, идущих к времянке, не видно. Генератора тоже нет. Значит, нет электрического света. Окно должно быть. Чтобы убедиться точно, спросил Абдурахманова. Он подтвердил.

– Ловко, ловко, – повторил Судоплатов, глядя на Максима уже совсем с другим интересом. – Да ты прирождённый диверсант, лейтенант. Ничего, что я на «ты»?

– Нормально, – сказал Максим.

– А стреляешь как?

– Можете проверить.

– И проверю. Что, товарищи, – весело обратился он к присутствующим, – посмотрим, как стреляют наши советские лётчики?

Глава тринадцатая

Стрелять Судоплатов предложил из «люгера».

– Знакомая система? – осведомился.

– Пули, погуще! По оробелым! В гущу бегущим грянь, парабеллум!, – ответил цитатой Максим и взял оружие.

– Это кто? – не понял Судоплатов.

– Это Владимир Маяковский. Поэма «150 000 000».

– А, горлан-главарь. Хороший был поэт. Жаль, в жизни слабаком оказался.

– Потому что сильные люди не кончают жизнь самоубийством?

– Именно. Сильные борются до конца. Хотя, конечно, обстоятельства разные бывают. Помню, был у нас такой Козельский, бывший царский офицер… – Судоплатов прервался. – Ладно, неважно. Давай, покажи, на что способен. Дистанция – пятьдесят метров. Три пристрелочных, пять зачётных. Огонь!

Максим чуть расставил ноги, поднял пистолет двумя руками (левая поддерживает снизу правую) и выстрелил восемь раз подряд без перерыва.

– Даже так? – чуть приподняв брови, осведомился Судоплатов. – Что ж, пошли, посмотрим.

Все подошли к мишени, на которой был изображён черный силуэт человека по грудь (почему-то в английской каске времён Первой мировой войны) с белыми и чёрными концентрическими кругами и цифрами от «1» до «10».

– Отлично! – воскликнул Судоплатов. – Просто отлично! Семь в десятку и только раз промазал. Даже я так вряд ли смогу.

– Попал все восемь, – сказал Максим. – Просто две пули – одна в одну. Присмотритесь.

– А ведь и верно, – подтвердил полковник Орлов, наклонившись к мишени. – Вот, – он показал пальцем. – Едва заметно смещение.

– Силён, – покачал головой Судоплатов. – Что насчёт винтовки?

Из обычной трёхлинейки, стоя, Максим на дистанции сто метров выбил сто очков из ста возможных. Столько же – из «маузера».

– Анатолий Николаевич, – обратился Судоплатов к Михееву. – Отдай мне товарища лейтенанта. Я из него лучшего диверсанта всех времён и народов сделаю.

Михеев засмеялся.

– Пока не могу, – ответил. – Самому нужен. Опять же, ты и твои архаровцы в глубоком тылу работаете, а нас сейчас ближний интересует. Но со временем всё может быть. Особенно, если поможешь с набором диверсионной группы.

– А чего сразу архаровцы?

– Так я ж в хорошем смысле. Архаровцы – значит, отчаянные.

– Ну, если в хорошем… Помогу, не вопрос. Хоть архаровцами, хоть подготовкой. Кто нужен?

– Радист в первую очередь, – сказал Максим. – Радиста у меня точно нет.

– Будет тебе радист. Есть у меня один, из интернациональных бригад, в Испании ещё воевал. Поляк. Ян Кос зовут. Он не только радист. Стреляет немногим хуже тебя, взрывное дело тоже знает. Смелый, надёжный.

– Не сильно гоноровый? – спросил Максим. – А то у поляков бывает.

– У наших тоже, – сказал Судоплатов. – Нормальный, что такое воинская дисциплина, знает.

– Беру, – сказал Максим.

До вторника четвёртого ноября, когда были назначены экзамены, Максим ещё раз успел проштудироватьвсе учебники и методические пособия, сходил на несколько лекций и практических занятий, на которые посчитал нужным сходить, и занимался поиском своих ребят-разведчиков из сорок второй дивизии. В который раз сетуя, что в этом времени нет интернета, и вообще связь и передача информации находятся, можно сказать, в зачаточном состоянии.

Да, уже есть телефон, радио, телевидение и начали появляться первые ЭВМ.

Но всё равно на первом месте – бумага. Оборот писем, распоряжений, приказов, инструкций, и многого, многого другого требует времени и бюрократии.

Кое-что, однако, выяснить удалось. В первую очередь, благодаря организации, к которой нынче относился Максим. К работникам НКВД в стране традиционно относились с большим уважением. В чём-то это уважение было, конечно же, замешано на страхе – военные (и нетолько они) хорошо помнили сравнительно недавнюю «ежовщину», во время которой пострадали многие невинные люди, но не только на нём. Люди видели, чувствовали и знали, как работают чекисты – не щадя ни своего времени, ни здоровья, ни жизни. Наравне со всей страной.

В ожесточённых боях при выходе из окружения сорок вторая стрелковая дивизия под командованием генерал-майора Васильева Николая Васильевича понесла громадные потери. В связи с этим было принято решение дивизию расформировать. Сам Васильев поступил в распоряжение Военного Совета Юго-Западного фронта. Оставшиеся в живых бойцы и командиры были распределены по другим частям.

Пустив в ход всё своё обаяние, остатки шоколада из лётного пайка и бутылку коньяка, приобретённую за бешеные деньги у знакомого уже мужичка с Центрального рынка, Максим выяснил, что его командир, лейтенант Егор Латышев, до сих пор на реабилитации в Астрахани.

Пулемётчик Муса Герсамия и снайпер-якут Иван Николаев живы, находятся в резервном полку под Москвой.

Сержант Найдёнов и рядовой Прокопчик погибли смертью храбрых. Максим знал об этом и раньше, но теперь сведения подтвердились.

Следы рядового Гринько затерялись.

Между делами ещё дважды встретился с Судоплатовым и познакомился со своим будущим радистом поляком Яном Косом. Тот оказался молодым симпатичным русоволосым парнем лет двадцати шести-двадцати семи с улыбчивыми серыми глазами.

По-русски он говорил очень хорошо, практически без акцента, хотя и любил время от времени вставлять польские словечки.

– Ещё какими-то языками владеешь? – спросил Максим.

– Кроме родного польского, украинским и испанским. Немного немецким. Разрешите вопрос, товарищ младший лейтенант?

– Конечно.

– С парашютом прыгать придётся?

– Вполне вероятно. А что?

– Высоты боюсь, – с самым серьёзным видом сказал Янек и тут же рассмеялся. – Шучу, не боюсь. Но прыгать не люблю.

– Что так?

– Nie wiem, – пожал плечами радист и тут же поправился. – Не знаю. Трижды прыгал, все три раза удачно. Не понравилось.

– Нам всем много чего не нравится, – сказал Максим. – Я, вот, терпеть не могу по грязи на брюхе ползать, а приходится. Причём постоянно.

– Не обращайте внимания, товарищ лейтенант, – махнул рукой Кос. – Это всё bzdura, чепуха. Надо будет – прыгну.

На том и порешили.

Экзамены во вторник Максим сдал на «пятёрки». Включая уголовное и следственное право.

Станислав Маркович сдержал слово и устроил Максиму не просто экзамен, а самый настоящий марафон.

Но куда там.

Максим просто всё помнил наизусть и давал нужный ответ мгновенно.

– Поразительно, молодой человек, поразительно, – сказал под конец пожилой преподаватель, снимая и протирая старомодное пенсне. – Поразительные память и внимание. Феноменальные, я бы сказал. Был у меня, помнится, однокурсник в Казанском университете, тоже на лету всё схватывал. Но и ему с вами было бы непросто тягаться, думаю.

– Что за однокурсник? – спросил Максим.

– Ульянов Владимир Ильич, – едва заметно улыбнулся Станислав Маркович и подмигнул. – Слыхали о таком?

Четвёртого ноября Максим экстерном сдал все экзамены и на следующий день, пятого числа, вышел приказ о зачислении его в ряды НКВД и присвоении нового внеочередного звания лейтенанта государственной безопасности.

– Поздравляю, Коля, – пожал ему руку Михеев, когда Максим явился к нему при полном параде – в новенькой форме и всеми наградами на груди. – Лёгкой жизни не обещаю. Но будет интересно.

– Лёгкой жизни не ищу, а скучать не люблю, – ответил Максим. – Обмоем звание, Толя? А то как-то неправильно получается, даже Героя ещё не обмыли.

– Сколько сейчас? – Михеев посмотрел на часы и сам себе сказал. – Семнадцать часов. Давай, если только недолго.

Максим сходил к своей шинели, которую перед этим оставил на вешалке, достал из внутреннего кармана бутылку водки, из левого четвертинку чёрного хлеба, завёрнутую в газету, из правого – банку мясных консервов, тоже в газете.

– Ставь на стол, – показал Михеев и полез в сейф, откуда извлёк два гранёных стакана, солонку, две ложки и одну луковицу.

Расстелили на столе всё ту же газету, открыли, нарезали.

– Сначала Героя, – сказал Михеев.

Максим открутил от кителя Золотую Звезду, бережно положил в стакан.

– У тебя на сегодня ещё какие-то дела есть? – осведомился Михеев.

– Нет. Завтра с утра еду в часть, где мои ребятки служат. Нашёл двоих.

– Ну, тогда всё по правилам, – сказал Михеев и налил Максиму почти полный стакан, а себе плеснул грамм пятьдесят. – Закусить можешь, так и быть.

– Напугал ежа сам знаешь чем, – сообщил Максим, взял стакан и поднялся.

Михеев ждал, глядя на него снизу вверх.

– Толя, – сказал Максим. – Товарищ комиссар государственной безопасности. Хочу тебе сказать, как начальнику, старшему по званию и просто товарищу, что благодарен нашей партии и правительству за высокую награду. Обязуюсь и впредь бить врага изо всех своих сил до самой его поганой кончины.

Максим залпом выпил водку, осторожно взял зубами награду и положил себе на ладонь.

После чего прикрутил Звезду на место и только потом закусил.

– Кстати, о партии, – сказал Михеев, тоже выпив и закусив. – Ты почему у нас не коммунист до сих пор, я понять не могу?

Вопрос застал Максима врасплох. За войной он как-то совсем забыл, что здесь, в первом Советском Союзе, и особенно в это время, членству в ВКП(б) придавали громадное значение.

– Я – комсомолец, – сказал он.

– Это понятно. Я спрашиваю, почему до сих пор не коммунист?

– Так когдабыло вступать? Ты же сам знаешь. Сплошные бои. Сейчас только чуток передохнул.

– Многие как раз перед боем и вступают, – сказал Михеев. – Вот что, Коля. Давай, не тяни, подавай заявление. На задание уже должен уйти членом партии. Или хотя бы кандидатом. Рекомендацию я тебе дам. Вторую даст комсомол.

– А третью? – спросил Максим.

– Могу Судоплатова попросить. Хотя нет, неудобно, он тебя не знает фактически. Даже я, строго говоря, не имею права этого делать.

– Почему? – удивился Максим.

– Учи Устав, Коля. Не менее года должен тебя знать по работе или службе, прежде чем рекомендовать.

– А как же…

– Исключения возможны. Особенно сейчас, в военное время. Но они всё равно должны быть в каких-то пределах.

– Тогда генерал-майора Васильева попрошу, – решил Максим. – Он как раз сейчас в Москве и он меня знает, вместе воевали.

– Это бывшего комдива сорок второй стрелковой? – проявил осведомлённость Михеев.

– Его.

– Попроси. Васильев на хорошем счету, сумел вырваться из окружения. Ну что, теперь звание?

– Давай.

Михеев подошёл к Максиму, отцепил обе «шпалы» от его петлиц, положил в стакан.

– Только давай на этот раз поменьше наливай, – попросил Максим. – Не хочу опьянеть.

– Чекист не должен пьянеть никогда, – наставительно заметил Михеев, но просьбу выполнил, налил немного.

Выпили зановое звание, прикрепили обмытые шпалы на место.

– Ну вот, – сказал Михеев удовлетворённо, оглядывая Максима. – Теперь вижу перед собой самого настоящего лейтенанта государственной безопасности да ещё и Героя Советского Союза. Обскакал ты меня по наградам, Коля!

– Наверстаешь, – пообещал Максим. – Война длинная.

– Длинная? – Михеев пронзительно глянул на Максима.

– Конечно, – Максим подцепил ложкой кусок мяса из банки, положил на хлеб, рядом пристроил кусочек лука, со смаком откусил, прожевал, проглотил. – А ты считаешь иначе?

– Как сказать… смотря какой срок называть длинным.

– Года четыре, не меньше, – сказал Максим. – Это если считать с двадцать второго июня.

– Значит, не раньше сорок пятого года?

– Думаю, да.

– Пессимистично.

– Реалистично, Толя, реалистично.

– Пусть так. Только никому об этом больше не говори. И вообще… поменьше болтай на подобные темы. Могут неправильно понять. Да и вообще поменьше болтай, больше слушай.

– Постараюсь, – сказал Максим. – Так-то я не особо болтлив. Хотя водка, конечно, язык развязывает.

– Со мной можешь и поболтать, – разрешил Михеев. – С другими поостерегись. Ты теперь чекист, а у нас, скажу тебе, всё не так просто и честно, как кажется. Это только Феликс Эдмундович считал, что у чекиста должны быть чистые руки, горячее сердце и холодная голова. У идеального чекиста – да. Но до идеала нам всем далеко, как до Луны.

– Ну, Луна не так уж далеко, как кажется, – заметил Максим. – Каких-то четыреста тысяч километров, десять земных экваторов всего. Долетим.

– Любишь фантастику? – осведомился Михеев. – Уэллса там, Жюля Верна, нашего Беляева. А?

– Люблю, конечно, я же лётчик, меня ввысь тянет. – Но дело не только в фантастике. Тот же Константин Циолковский считает, что космическое пространство вполне может быть завоёвано и освоено с помощью ракет. А он, между прочим, учёный. Серьёзный учёный. Мне как-то попалась его работа про ракетные поезда. Захватывающе!

– Интересный ты всё-таки человек, Коля, – сказал Михеев. – Даже космосом интересуешься. Казалось бы, где мы, а где космос.

– Надо мечтать! Кажется, так заповедовал нам товарищ Ленин? – подмигнул Максим.

– Кстати, о Ленине, – сказал Михеев. Послезавтра седьмое ноября. Двадцать четвёртая годовщина Великой Октябрьской социалистической революции. Праздник.

– Я помню, – сказал Максим.

– Будет парад на Красной площади. Хочешь посмотреть?

– А можно?

– Теперь можно, – улыбнулся Михеев.

– Конечно, хочу! – воскликнул Максим.

– Тогда жду тебя послезавтра здесь ровно в девять. Парад в десять начинается.

– Отлично. Можно одну просьбу?

– Да, машину завтра можешь взять, – сказал Михеев. – Но только до обеда. После обеда она мне будет нужна.

– Как ты догадался?

– Да тут и гадать нечего, ты же сам сказал, что завтра с утра едешь в часть, где твои ребята служат. Значит, нужна машина. Приказ о переводе – это само собой, но пыль в глаза командиру части тоже пустить не помешает. Да и время дорого, а на машине быстрее.

– Вот за что я тебя, Толя, люблю и уважаю, так это за умение вовремя прочесть мысли подчинённых, – сказал Максим.

– На том и стоим, – сказал Михеев. – Кстати, где они служат?

– Сто сорок четвёртая стрелковая дивизия.

– Сто сорок четвёртая, сто сорок четвёртая… – Михеев поднял глаза к потоку, вспоминая. – Она же Звенигород обороняет сейчас? В составе пятой армии?

Максим подтвердил.

– Так это уже линия фронта, считай, тебе пропуск специальный понадобится.

– Ну да.

Михеев вздохнул.

– Ладно, сделаем, сегодня же. Только это… на рожон там не лезь особо, ладно? А то знаю я тебя.

– Это уж как получится.

– Отставить «как получится». Не лезь. Это приказ.

– Есть не лезть на рожон, товарищ комиссар государственной безопасности третьего ранга!

– Вот так, молодец. И вот что ещё. Чтобы «эмка» моя и шофёр в целости и сохранности в Москву вернулись. Понял меня?

– Так точно, понял.

– Вот теперь наливай. За тех, кого уже нет с нами…

Штаб сто сорокчетвёртой стрелковой дивизии, держащей оборону на дороге Руза-Звенигород, располагался в Звенигороде, на территории Дома отдыха «Связист». Расстояние почти в шестьдесят километров «эмка» Михеева преодолела меньше чем за час.

За рулём машины сидел личный шофёр и ординарец Михеева сержант госбезопасности Иван Кошуба, знакомый Максиму ещё по Ростову.

Кошуба гнал машину профессионально и даже нагло, выскакивал на встречку, обгоняя маршевые роты, танки, грузовики и артиллерийские упряжки, направляющиеся к фронту.

Движение от фронта к Москве было не таким интенсивным, но всё-таки было.

Где-то на тридцатом километре Рублёво-Успенского шоссе «эмка» Михеева едва не столкнулась с запылённым помятым армейским пикапом ГАЗ-61–415, который не захотел уступить дорогу.

Машины замерли на расстоянии буквально метра друг от друга.

Максим вышел из машины.

Из пикапа выпрыгнул какой-то капитан и сразу заорал, показывая руками, чтобы Максим уступил дорогу.

Рёв танковых двигателей (мимо проходила колонна «тридцатьчетвёрок») мешал разобрать слова, но Максим понял, что они, в основном, матерные.

Он шагнул к капитану, достал удостоверение, ткнул ему под нос.

– Лейтенант государственной безопасности Николай Свят, – сказал громко и внятно. – По приказу комиссара государственной безопасности третьего ранга товарища Михеева. Пропустите мою машину, товарищ капитан. Немедленно.

Капитан бросил взгляд на удостоверение, на петлицы Максима, пробормотал сквозь зубы что-то нецензурное и сел в кабину.

Пикап сдал назад и съехал с дороги на обочину.

Капитан махнул рукой – проезжай, мол.

– Поехали, – сказал Максим Ивану, садясь рядом и захлопывая дверцу.

«Эмка» тронулась с места и погнала дальше.

Глава четырнадцатая

Командира сто сорок четвёртой стрелковой дивизии генерал-майора Пронина Михаила Андреевича Максим застал в здании штаба, в собственном кабинете.

Генерал-майор распекал кого-то по телефону.

Максим дождался, когда он положит трубку и уверенно постучал.

– Войдите!

Максим вошёл, поздоровался, представился.

Лет пятидесяти, лысый, с глубокими морщинами, пролегшими от крыльев носа к краю губ и уставшими глазами, генерал-майор смотрел на Максима без малейшей симпатии.

– Слушаю вас, товарищ лейтенант государственной безопасности, – сухо сказал он. – Только побыстрее, пожалуйста, времени совсем нет.

Максим кратко изложил своё дело.

Пронин помолчал, обдумывая его слова. Сесть Максиму он так и не предложил.

– Слушай, лейтенант, – сказал, наконец.– Ничего, что я на «ты»?

– Вы мне в отца годитесь, товарищ генерал-майор, – сказал Максим. – Конечно.

– Ты на фронте был?

– Разрешите снять шинель, товарищ генерал-майор? – попросил Максим. – Жарко у вас, хорошо топят.

– Хм. Ну, сними.

Максим снял шинель, перебросив её через руку.

Пронин уставился на Золотую звезду Героя, ордена и медаль «За отвагу».

– Так, – произнёс. – Вижу, что был. Извини. Тогда должен понимать, какая у нас обстановка. Я с дивизией едва из-под Вязьмы вырвался и сразу сюда бросили, пополнив на ходу теми, кто под рукой оказался. Немец прёт, как наскипидаренный, не считая потерь. У меня каждый боец на счету, лейтенант! В каком полку, говоришь, эти твои бойцы служат?

– По моим данным, в сто пятьдесят седьмой отдельной разведывательной роте.

– Ещё и разведчики!

Максим молча глядел на Пронина. Он понимал комдива, но ему Герсамия и Николаев тоже были нужны. Очень нужны.

Пронин оценил его молчание правильно.

– Приказ о переводе имеется?

– Готов, но пока не подписан. Решил сначала с вами поговорить, нехорошо через голову.

– Одобряю, – голос Пронина помягчел. – Знаешь что, лейтенант, давай так. Я сейчас позвоню командиру роты, связь пока есть, слава богу, у нас небольшое затишье, и предупрежу о твоём визите. Сам с ним поговоришь. С ним и с бойцами этими… как их?

– Герсамия и Николаев. Пулемётчик и снайпер.

– Вот. Если они согласятся, отпущу. Сергееву, это командир роты, скажешь, что убытие этих двоих я ему возмещу, если что.

Максим задумался. В чём-то генерал-майор был прав. Хитёр, но прав. Показал, что он готов подчиниться приказу, но не чужд и некоторой демократичности. Мол, добровольноесогласие в армии никто не отменял. А доброволец часто и воюет лучше, поскольку более мотивирован.

– Хорошо, – сказал, наконец. – Согласен. Где это?

Было восемь тридцать утра.

Шофёра с «эмкой» он оставил в Звенигороде. До расположения роты добрался на машине снабжения и дальше пешком, уже по ходам сообщения.

На передовой царило относительное затишье. Где-то вдали потрескивали автоматные очереди. Тупо и коротко бахнули миномётные разрывы – один и сразу за ним второй. Словно какой-то невидимый великан ударил по земле молотком.

Но в целом было спокойно. Даже не верилось, что до Москвы каких-то шестьдесят километров, а враг совсем рядом и прёт, по выражению комдива Пронина, как наскипидаренный.

Командира разведроты старшего лейтенанта Сергеева Максим нашёл в блиндаже. Товарищ старший лейтенант сидел на топчане, грыз сухарь, запивая его чаем из алюминиевой кружки и рассматривал карту, которая лежала перед ним на грубо сколоченном столе.

При виде Максима, он сложил карту и спрятал её в планшет.

– Герсамия и Николаев? – переспросил он, узнав, за какой надобностью явился к нему лейтенант государственной безопасности. – Хорошие бойцы. И почему вы, чекисты, всё время норовите лучших себе оттяпать?

– Потому что нам нужны лучшие, – сказал Максим.

– Всем нужны, – буркнул Сергеев. Было ему на вид лет двадцать семь – двадцать восемь. Ранние морщины врезались в широкий, как у быка, лоб. Серые глаза навыкате смотрели так, как смотрят на мир глаза уже много повидавшего человека.

Этот взгляд был хорошо знаком Максиму. Так смотрят фронтовики. Те, кто не первый месяц на передовой и до сих пор жив.

– Послушай, лейтенант, – сказал Максим, садясь без спроса на табурет. – Тебя как зовут?

– Леонид, – чуть помедлив, ответил командир роты.

– А меня Коля, – сообщил Максим. – Мы с этими бойцами, Герсамия и Николаевым, двадцать один «юнкерс» уничтожили в немецком тылу. Не считая других славных дел. Мы вот так были, – он сжал пальцы в кулак. – И сейчас они мне нужны для очень важного задания, поверь. Видишь, я сюда, в твой блиндаж, с самой Москвы явился.

– Да я понимаю, – досадливо сказал Сергеев. – Но и ты пойми, они мне тоже нужны. С кем я воевать буду?

– Пронин обещал возместить.

– Обещать не значит жениться, – упрямо буркнул Сергеев. – Вот пусть он мне из резерва четверых обстрелянных бойцов пришлёт прямо сегодня, тогда отпущу твоих Герсамия с Николаевым.

– Торгуешься, Лёня? – засмеялся Максим.

– Торгуюсь, Коля. А что делать? – хитро улыбнулся Сергеев.

– Мины! – раздался снаружи чей-то крик. – Ложись!

И тут же послышался множественный шелест летящих мин.

Тух! Тух! Тух! Тух!

Земля вздрогнула.

Тут же загремели орудия со стороны немцев и к знакомому шелесту мин присоединился не менее знакомый свист снарядов.

Вот и кончилось затишье, подумал Максим.

Бах! Бах! Бах! Бах!

Загремели вокруг взрывы.

С потолка блиндажа посыпались комья земли.

– Танки! – всё тот же пронзительный голос, который предупредил о минах, перекрыл звуки обстрела.

– Извини, Коля, посиди здесь, – сказал Сергеев и, подхватив автомат, выскочил из блиндажа.

Близким разрывом шатнуло блиндаж.

Комок земли сорвался с потолка и плюхнулся точно в оставленную на столе кружку с чаем.

Ну уж нет, подумал Максим и выскочил вслед за Сергеевым.

Вокруг гремело, свистело и взрывалось.

Очень знакомо, здравствуй, родимый ад.

Пригибаясь, Максим пробежал вдоль хода сообщения и вскоре нашёл свободную ячейку. Занял её, выглянул из-за бруствера.

Без оружия (пистолет в кобуре не в счёт) чувствовал себя незащищённым, чуть ли не голым.

Ладно, в крайнем случае, раздобудем. Не впервой.

Прямо от опушки леса, тянущегося примерно в километре за линией фронта, на немецкой стороне, шли танки.

Pz IV, определил Максим по силуэту.

Серьёзная машина. Самый массовый немецкий средний танк.

Один, два, три, четыре… считал Максим про себя.

Двенадцать. Три взвода по четыре.

Ага, вот ещё вслед за ними взвод лёгких Pz II выкатывает. Пять штук.

Значит, рота.

Рота немецких танков на роту советских разведчиков.

А вон там, левее и правее по фронту, выходят из леса и прут на оборонительные позиции дивизии новые танки – ещё и ещё.

За танками показались неровные линии пехоты.

Ударили в ответ наши противотанковые пушки.

По звуку Максим определил «сорокопятки». «Прощай, Родина», как их уже начали называть.

На таком расстоянии в лоб PzIV им не взять. А вот лёгкие Pz II, пожалуй, можно.

Разрывы снарядов фонтанами выплёскивали землю и камни.

Тяжёлый дым поплыл над полем боя.

Мимо, мимо, мимо…

Есть попадание!

Pz IV словно ткнулся лбом в невидимую стену, крутнулся на месте, размотав гусеницу, остановился, подставляя борт.

Тут же в этот серый, с намалёванным чёрно-белым крестом борт, и в корму пролетело ещё два маленьких, но злых снаряда.

Танк вспыхнул.

Откинулись люки. Максим увидел, как трое немецких танкистов выскочили из подбитой машины и кинулись бежать.

Значит, двое остались внутри. То ли ранены, то ли убиты.

Туда им и дорога.

Ещё один лёгкий танк задымил и остановился.

За ним – третий.

Однако остальные, плюясь на ходу огнём, не обращая внимания на потери и близкие разрывы, шли вперёд, покачиваясь на неровностях почвы.

Пока ещё довольно далёкий рёв танковых двигателей вплетался в свист снарядов, зловещий шелест мин, буханье пушек, грохот разрывов, хлёсткое щёлканье ещё редких винтовочных выстрелов (на таком расстоянии стреляли только самые меткие) и противотанковых ружей, и всё вместе это создавало неповторимую, возбуждающую и грозящую смертью симфонию боя.

За танками шла пехота.

Никаких закатанных рукавов и автоматов в руках, как в старом кино. Шинели, каски и винтовки Mauser 98k с примкнутыми штыками.

Максим услышал шелест приближающейся мины, присел.

Рядом, справа, грохнуло, раздался крик боли.

Он выскочил в ход сообщения, сунулся в соседнюю ячейку.

Кисло воняло сгоревшим тротилом и человеческим нутром. На земле, выронив винтовку, лежал раненый красноармеец. Вернее, уже практически убитый.

Почти совсем мальчишка, лет восемнадцать, не больше.

Взрывом ему разворотило живот так, что кишки вывалились наружу, и практически оторвало левую ногу. Он быстро терял кровь, но был ещё жив – молча смотрел в небо голубыми, как оно, глазами, часто-часто дышал сквозь зубы.

Максим сразу понял, что сделать уже ничего нельзя.

Присел рядом, приложил ладони к вискам раненного, вошёл в сверхрежим.

Жемчужно-серая аура красноармейца стремительно тускнела.

Он постарался, насколько это возможно, снять боль и влить в умирающего немного спокойствия и умиротворения.

Частично это удалось – дыхание красноармейца стало ровнее, рот расслабился.

– Потерпи, братишка, – сказал Максим. – Уже скоро.

– Дяденька, – сказал красноармеец. – Я умираю, дяденька?

– Всё будет хорошо, – ответил Максим со всей убеждённостью. – Просто закрой глаза и спи.

– Хорошо, дяденька, – покорно ответил красноармеец. – Только…

– Что?

– Гранаты, противотанковые. Там, на полке. И винтовку мою возьмите. Мне она уже не…

Аура погасла.

Максим закрыл ему глаза, взял винтовку, рассовал по карманам шинели запасные обоймы.

Гранаты, что-то он говорил про гранаты.

Гранаты оказались на земляной полке в ячейке. Две тяжёлые противотанковые РПГ-40 и три противопехотные РГД-33.

Максим забрал все и метнулся к себе в ячейку.

Танки и пехота были уже довольно близко – сотни полторы метров.

Он разложил гранаты на точно такой же полке и открыл огонь из винтовки. С такого расстояния попасть по живой мишени не представляло для него ни малейших трудностей.

Максим успел расстрелять две обоймы, выбив десяток немецких солдат, когда один из Pz IV приблизился почти вплотную.

Рёв двигателя и лязг гусениц на какое-то время перекрыли остальные звуки боя и, когда до танка оставалось метров десять, Максим схватил с полки обе РПГ-40 и сел на землю, втянув голову в плечи.

Через секунду бронированное брюхо танка закрыло небо, вонь отработанного топлива ударила в ноздри, и в следующую секунду танк переполз через окоп.

И тут же ему в моторное отделение, одна за другой, полетели две противотанковые гранаты.

Грохнуло раз, и второй. Мотор танка вспыхнул, и тот остановился, успев проползти метров пятнадцать-шестнадцать.

Открылись люки, и немецкие танкисты попытались покинуть горящую машину.

Увы, они и представить себе не могли, насколько меткий стрелок поджидает сзади этого момента.

Максим хладнокровно расстрелял из винтовки всех пятерых и вернулся в свою ячейку.

К этому времени немецкая пехота, понеся большие потери, залегла.

Нескольким танкам удалось доползти до советских окопов, а некоторым и переползти через них, но все они уже были подбиты: одни расстреляли вблизи из противотанковых пушек, другие закидали гранатами и бутылками с зажигательной смесью красноармейцы.

Уцелевшие, продолжая огрызаться пушечным и пулемётным огнём, поползли назад.

Вслед за ними побежала назад пехота.

Атака захлебнулась.

Как всегда после боя слегка потряхивало от переизбытка адреналина.

Сделав несколько глубоких вдохов-выдохов и сбив адреналиновый выплеск, Максим по ходу сообщения направился в блиндаж.

Ротный Сергеев уже был на месте. Стоял у стола, чиркал спичками, прикуривая папиросу. Первая спичка сломалась, вторая не загорелась. С третьей получилось.

– А, Коля, – сказал он, глубоко затянувшись и выпустив дым. – Мне уже доложили, как ты воевал. В общем и целом. Танк ты подбил?

– Я. Танк подбил, танкистов убил. Всех пятерых. А до этого ещё с десяток. Из чужой винтовки, – Максим присел на тот же табурет. – Там, рядом со мной, красноармейца… насмерть. Мина. Воспользовался его оружием.

– Молодец, – сказал Сергеев и тоже сел. Заглянув в кружку, выплеснул на земляной пол остатки чая. – Похороним, как положено, не волнуйся. Чаю хочешь?

– Нет, спасибо. Мои как?

– Оба живы. Геройски воевали. Сейчас подойдут.

В дверь блиндажа постучали.

– Войдите! – разрешил Сергеев.

Вошли Николаев и Герсамия.

– Товарищ старший лейтенант, – вскинул руку к шапке Герсамия. – Рядовые Герсамия и Николаев по вашему приказанию явились!

Максим обернулся.

Глаза Герсамия, и без того довольно выразительные, расширились.

– Вах! – сказал он. – Товарищ лейтенант! Живы!