Текст книги "По прозвищу Святой. Книга третья (СИ)"

Автор книги: Алексей Евтушенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

Глава двадцать третья

К семнадцати часам вышли на левый берег Протвы.

Ещё не окончательно стемнело, отблески заката продолжали тлеть на западе, давая немного света. Максим нашёл глазами деревню Подолешье, вытащил бинокль, навёл.

Тихо, никого. Даже дымок из труб не поднимается. Судя по всему, послушала его Мария, уехала вместе с внучкой и соседей уговорила.

Он спрятал бинокль, обернулся. Ян Кос и Ровшан Каримов молча ждали его распоряжений.

– За мной, – махнул рукой Максим, оттолкнулся палками и выехал на лёд Протвы.

Мария и впрямь послушала своего спасителя, – деревня оказалась пуста.

Первым делом Максим проверил мотоцикл в сарае. Тот был на месте. Затем прошли в дом, который ещё хранил тепло.

– Действуем следующим образом, – сказал Максим. – Я – обер-лейтенант Макс Губер. Четырнадцатая пехотная дивизия, полевая жандармерия. Ты, Ян, мой подчинённый, ефрейтор, Иоганн Шефер. Документы на нас с тобой имеются. Поддельные, конечно, но, будем надеяться, сойдут. Ты, Ровшан, советский диверсант из «Призраков». Мы тебя поймали с оружием здесь, в этой деревне и доставляем в Малоярославец, к остальным, на очную ставку. Тебя оставили охранять лагерь, когда пошли пускать под откос эшелон. Ты не дождался своих в условленное время и, как было приказано, пошёл на восток в надежде пересечь линию фронта. В деревне Подолешье начал шарить по пустым домам, чтобы найти какое-то продовольствие. А тут мы. Сдался.

– А мы откуда взялись? – спросил любознательный Ян.

– Дезертиров искали. По имеющимся сведениям, где-то в этом районе могут прятаться двое дезертиров.

– Szyte grubymi nićmi[40]40
  Шито толстыми нитками (польск.) Аналог русского выражения 'Шито белыми нитками).


[Закрыть] – сказал по-польски радист. – Но может сработать. Если нагло.

– Людей наглеенас ещё свет не видывал, – сообщил Максим. – Вы, главное, помалкивайте. Говорить буду я. Да, совсем забыл спросить. Ян, ты мотоцикл водить умеешь?

– Обижаешь, командир. Я даже машину умею водить и на лошади верхом ездить.

– Отлично, значит, поведешь. Ты, Ровшан, поедешь в коляске. Руки мы тебе свяжем, но так, что ты их сам в любую минуту сможешь развязать. Я – сзади. Ещё одно. Ровшан, прости, надо тебя стукнуть, чтобы следы остались. Для достоверности.

– Шайтан, – выругался Каримов и вздохнул. – Бейте, если надо, товарищ командир.

– Не беспокойся, – усмехнулся Максим. – Бить буду аккуратно, но сильно. Поднимись и встань покрепче.

Ровшан встал, расставив ноги для устойчивости.

Максим примерился и нанёс короткий быстрый удар левой. Бывший мехвод качнулся назад, но устоял. Потрогал правый глаз.

– Тяжёлая у вас рука, товарищ командир, – сообщил. – Больно!

– Ну-ка, дай посмотрю… – Максим посмотрел. – Нормально, глаз уже заплывает. Через полчаса будет шикарный фингал. Ничего, – он похлопал бойца по плечу. – До свадьбы заживёт.

Каримов снова вздохнул, затем улыбнулся.

– Если вернусь живой, – сообщил, – сразу женюсь. Калым только надо.

– Калым? – спросил Ян. – Это что?

– Выкуп за невесту, – пояснил Максим. – У них в Узбекистане так принято. Когда будем в Германии, – обратился он к мехводу, – не забывай про трофеи. Мародёрствовать не надо, но и своего упускать тоже. Посуда фарфоровая из разбитых бомбами и снарядами брошенных домов. Ковёр хороший. Ложки серебряные, вилки. Да и мельхиоровые подойдут. Часы. Не зевай, в общем. Вот и калым.

– Интересная мысль, – обрадовался Ян. – Как это я сам сразу не догадался? Обязательно воспользуюсь.

– Дарю, – сказал Максим. – Главное – дожить.

– Доживём, – уверенно сказал Ян. – Мы везучие. Оружие с собой какое?

– Берём автоматы и пистолеты. Автомат Ровшана спрячем в коляске. Его пистолет – за поясом, под полушубком. Запасные обоймы – в карман.

Они переоделись.

– Отвратительная штука, – пожаловался Кос, цепляя на себя металлический горжет на цепи с орлом и чёрной надписью «Feldgendarmerie»[41]41
  Полевая жандармерия (нем.)


[Закрыть] – Чувствую себя какой-то собакой с цепью на шее.

– Так и есть, – усмехнулся Максим. – Мы с тобой теперь «цепные псы» доблестного вермахта. По-немецки Kettenhunde. Так нас называют в немецкой армии. Гордиться надо!

– Ага, – сказал Ян. – Лопнуть можно от гордости.

Максим не стал говорить Яну, что для полной маскировки под полевую жандармерию им не хватает оранжевых просветов на петлицах и такого же цвета шевронов, – зачем поляку лишнее беспокойство? Пусть лучше он один беспокоится.

Хотя на самом деле он по этому поводу не особенно беспокоился, – в кровавом бардаке войны всякоебывает. Даже у обожающих порядок немцев.

Около двенадцати километров до Киевского шоссе и ещё одиннадцать до Малоярославца. Всего двадцать три. Ерунда для мотоцикла Zündapp KS 750, который при полной нагрузке мог разгоняться по хорошему автобану до девяносто пяти километров в час.

Хорошие немецкие автобаны находились от этих мест далеко, но и накатанная санная русская дорога была во много раз лучше той же дороги осенью или весной. Так что эти двадцать три километра преодолели меньше чем за полчаса и въехали в Малоярославец ещё до комендантского часа, который наступал в девятнадцать ноль ноль.

Контрольно-пропускной пункт на въезде имелся, но фактически не работал, – шлагбаум был постоянно поднят, и технику в обе стороны пропускали беспрепятственно, лишь изредка останавливая ту или иную машину для проверки документов.

Их мотоцикл остановили.

– В чём дело? – надменно осведомился Максим на чистейшем немецком, махнув удостоверением. – Обер-лейтенант Макс Губер, четырнадцатая пехотная. Полевая жандармерия.

– Прошу прощения, герр обер-лейтенант, – вежливо сказал приземистый немец в каске, тёплом подшлемнике и с погонами фельдфебеля на шинели, подходя ближе. – Проверка, сами понимаете.

– Проверяй, – процедил Максим. – Только быстрее. У нас срочное дело.

Фельдфебель посветил фонариком на Ровшана. Тот испуганно заморгал глазами, отвернулся, пряча лицо.

– Кто это?

– Русский, диверсант. Взяли тут, неподалёку. Искали дезертиров, наткнулись на него.

– Русский? Он больше на азиата какого-то похож.

– А русские, по-твоему, это кто? Азиаты и есть. Гестапо где в городе расположено?

– Зачем гестапо? – удивился фельдфебель. – Гестапо уже смоталось из города. Самые первые уехали.

– Вот дерьмо, – выругался Максим. – А куда его тогда? В штаб армии?

– Штаб тоже сейчас… – фельдфебель умолк, видимо сообразив, что выдаёт незнакомому обер-лейтенанту информацию, которую тому знать необязательно. При этом ему явно хотелось помочь и показать свою значимость. – Подождите… Диверсант?

– Диверсант. Я его допросил слегка, – Максим потёр костяшки левой руки. – В пределах моих знаний русского. Говорит, из «Призраков».

– О! – воскликнул фельдфебель. – Знаю! Их же два дня назад поймали. Допросили, теперь они у нас в подвале сидят.

– У вас – это где? В комендатуре?

– Там, – сказал фельдфебель. – Так что везите его в комендатуру. Скажете, фельдфебель Штраус направил, – добавил он. – Герхард Штраус.

– Обязательно скажу, – заверил Максим. – Знаменитая фамилия у тебя, фельдфебель, музыкальная.

– Да, – согласился тот, мне всё время так говорят. – Жаль, что в музыке я не очень.

Максим подумал, слез с мотоцикла, достал из кармана портсигар, взял сигарету, предложил фельдфебелю.

– Благодарю, герр обер-лейтенант, но мы на посту.

– Я разрешаю, – сказал Максим.

– Не могу, – сказал фельдфебель. – Вдруг проверка? Время сейчас горячее, все на нервах.

– Тогда возьми и спрячь. Потом покуришь.

Фельдфебель Герхард Штраус с почтением взял сигарету, достал из кармана початую пачку, сунул сигарету туда.

Максим щёлкнул зажигалкой.

– Покурю хоть с тобой пять минут, – сообщил доверительно. – На мотоцикле не покуришь. Ветер и вообще.

– Чёртова русская зима, – согласился фельдфебель. Ему явно льстило, что герр обер-лейтенант снизошёл до разговора с ним.

– Хотел спросить, – сказал Максим. – Почему эти русские диверсанты до сих пор у вас? Корми их. Расстреляли бы, и всё. Или в лагерь отправили.

– Так и расстреляют, – охотно сообщил фельдфебель. – Завтра утром. Приказ уже есть.

– Вот это правильно, – сказал Максим. – Жаль только, что завтра.

– Почему?

– Говорят, кого на Рождество расстреливают, те в рай попадают.

– Так русские же безбожники, герр обер-лейтенант. Им ад уготован, когда ни расстреливай. Хоть на Рождество, хоть на Пасху.

– И то верно, – сказал Максим, бросил недокуренную сигарету под ноги, затоптал. – Где, говоришь, комендатура?

– В центре, напротив церкви, на Гитлерштрассе, бывшая Ленина. Длинное кирпичное здание. Одноэтажное, с арочными окнами. Увидите.

– Благодарю, фельдфебель.

Фельдфебель вытянулся, отдал честь.

Максим небрежно козырнул в ответ, уселся на мотоцикл, хлопнул Яна по плечу:

– Vorwärts![42]42
  Вперёд! (нем.)


[Закрыть]

В самом городе, несмотря на приближение комендантского часа, царила какая-то болезненная суета. В окнах многих домов, невзирая на светомаскировку, горел свет. Горели даже уцелевшие уличные фонари, а по самим улицам туда и сюда сновали штабные легковушки и грузовики, маршировали солдаты, проезжали броневики и мотоциклы. Те же грузовики и пароконные упряжки тянули за собой пушки. На одних перекрёстках были оборудованы артиллерийские позиции и пулемётные гнёзда. На других застыли, измазанные белой краской, танки – в основном, довольно мощные «четвёрки»[43]43
  Танк Pz.Kpfw. IV.


[Закрыть].

Оккупированный Малоярославец готовился к контрнаступлению советских войск. Оно уже началось, но со дня на день, должно было докатиться и до этих мест.

По данным, хранящимся в памяти КИРа, советские войска освободили город второго января тысяча девятьсот сорок второго года. А сам штурм начался в первый день Нового года.

Но уже за неделю до этого, двадцать пятого декабря, как раз в Рождество, Малоярославец покинул штаб 4-й армии во главе с командующим – генералом горно-стрелковых войск Людвигом Кюблером.

Последний едва-едва успел принять дела у генерала-фельдмаршала Гюнтера фон Клюге, восемнадцатого декабря назначенного Гитлером командовать группой армий «Центр», как пришлось срочно собирать манатки и оставлять рубежи, которые ещё пару месяцев назад обещали столь многое. Москва уходила из рук.

Об этом же Максиму буквально только что фактически сообщил фельдфебель Герхард Штраус, так что всё сходилось.

Кроме всего прочего, в Малоярославце было расположено множество немецких складов, военно-ремонтных мастерских, несколько госпиталей и различных тыловых учреждений, которые теперь срочно требовалось эвакуировать. Отсюда и суета.

В центре города, неподалёку от собора Успения Пресвятой Богородицы (ныне превращённого светской властью в зернохранилище, как сообщил КИР), в сквере, Максим увидел сразу два танка Pz.Kpfw. IV.

Машины были по башни укрыты в специальных окопах, между ними горел костёр, возле него грелись немецкие танкисты. Доносились звуки губной гармошки, наигрывающей что-то незамысловатое.

Проехали мимо комендатуры, в окнах которой горел свет.

– Комендатура, – полуобернувшись, сообщил Янек.

– Вижу, – сказал Максим.

В его голове прямо сейчас рождался план. Но было ещё слишком рано, следовало подождать несколько часов.

Проехали центральную площадь, повернули налево на бывшую Московскую (нынешнее, немецкое её название не знал даже КИР). Затем снова налево.

Редкие уличные фонари исчезли, справа и слева потянулись кривоватые дощатые заборы, за которыми темнели крыши изб. Движение и суета осталось за спиной, на Московской, а здесь было тихо. Даже собаки не лаяли. Только тарахтел двигатель их мотоцикла, да свет фары выхватывал ледяные колдобины на дороге.

Уже наступил комендантский час, на улице не было видно ни единой души.

То, что надо.

Ага, вон там дальше – дым из печной трубы. Белый, поднимается прямо в небо. Значит, там кто-то есть, а завтра будет хорошая ясная погода. Как и положено на Рождество.

– Останови-ка, – хлопнул Максим Яна по плечу метров за тридцать до нужного дома.

Ян остановил мотоцикл.

– Ждите здесь, двигатель не глуши.

Он соскочил с мотоцикла и быстро направился к дому.

Ворота и калитка закрыты. Но забор невысокий. Собаки не слышно и не видно.

Максим одним движением перебросил себя через забор, мягко приземлился на другой стороне, прошёл к дому.

Заглянул в светящееся неверным светом окошко.

Мужчина и женщина за столом. Пожилые. Что-то хлебают из глиняных тарелок. На столе горит свеча. Кажется, немцев здесь нет. А если есть – что ж, им же хуже.

Он постучал в окно.

Через пять минут, загнав мотоцикл во двор, Максим, Ян и Ровшан уже сидели за столом, выгрузив на него подарки – две банки тушёнки, сухари, пачку гречки и две пачки немецких трофейных сигарет.

Хозяина звали Александр Филиппович, его жену Софья Васильевна. Было им обоим по семьдесят лет, и прожили они вместе, с их же слов, уже полвека.

Максим оценил, что ни у Александра Филипповича, ни у Софьи Васильевны не возникло ни малейшего испуга и сомнений.

– Какие могут быть разговоры, – твёрдо сказал хозяин – ещё крепкий высокий старик, когда Максим изложил свою просьбу – пересидеть несколько часов. – У нас младший сын на фронте и двое внуков. Наш дом – ваш дом.

– Вас не тронут, – заверил Максим. – Никто не узнает.

– А мы не боимся, – сказала Софья Васильевна, которая была ниже своего мужа чуть ли не на две головы. – Мы уже ничего не боимся. Лишь бы наши немца побили и выгнали. Правда, Саша?

– Правда, Софочка, правда, – Александр Филиппович ласково обнял жену за плечи. – Побьём же? – спросил он у Максима.

– Побьём, – ответил тот. – Обязательно побьём. Наши войдут в город через неделю. Бои советую пересидеть в подвале, мало ли что. Потом вылазьте. Немцы Малоярославец уже не займут.

Они покинули гостеприимный дом стариков ровно в двадцать три часа сорок пять минут. За это время успели до мелочей разработать план и даже немного поспать.

К комендатуреподъехали без пяти минут двенадцать.

Первым вошёл Максим. Следом – Ровшан Каримов со связанными руками. Замыкал движение Ян Кос.

Часовой внутри, увидев офицера, щёлкнул каблуками, вытягиваясь по стойке смирно.

– Обер-лейтенант Макс Губер, – сказал Максим громко. – Четырнадцатая пехотная. У нас пленный русский диверсант. Дежурный по комендатуре у себя?

Ответить часовой не успел. Дверь рядом распахнулась, и в вестибюль высунулся рыжеватый краснолицый немец лет двадцати восьми в распахнутом кителе с погонами обер-лейтенанта. Глаза у немца были весёлые. Отчётливо пахнуло спиртным.

– С Рождеством, герр обер-лейтенант, – вежливо сказал Максим.

– С Рождеством, – уже слегка заплетающимся языком ответил рыжий и попытался застегнуть китель. – Что-то случилось?

Максим повторил сказанное.

– Четырнадцатая? – брови обер-лейтенанта сошлись к переносице. – Она сейчас на фронте, насколько я знаю.

– Вот именно, – подтвердил Максим. – Мы искали дезертиров и наткнулись вот на этого, – он показал на Каримова. – Признался, что он из «Призраков». «Призраки» же у вас сидят?

– У меня… у нас, – кивнул рыжий. Он явно пытался протрезветь, но это плохо у него получалось. – Стоп. Откуда вам это известно?

– Нас к вам направил фельдфебель Герхард Штраус, – сообщил Максим и добавил веско. – Послепроверки документов.

– А, Штраус… Хороший солдат. Дьявол, мне ж теперь оформлять этого вашего русского придётся.

– Курт! – позвал на ломанном немецком пьяный женский голос из-за приоткрытых дверей. – Ты где, Куртик? Мне скучно!

Максим выразительно приподнял бровь.

– Это дочь местного бургомистра, – пояснил обер-лейтенант. Он, наконец, справился с пуговицами и застегнул китель. Получилось криво. – Она немка. Э… частично. Мы тут немного празднуем…

– Я всё понимаю, – сказал Максим. – Нам тоже не хочется возиться с документами, и мы тоже хотим праздновать. Давайте так, Курт… Можно так вас называть?

– Конечно, – кивнул обер-лейтенант. Всё-таки он здорово набрался. Мы, немецкие офицеры, должны быть как братья. Ты Макс?

– Макс.

– А я Курт. С Рождеством, Макс!

– С Рождеством, Курт.

Курт полез обниматься. Максим обнял его в ответ.

– На брудершафт? – предложил Курт.

– С удовольствием. Но сначала пленный. Где они, в подвале?

– В подвале.

– Сколько их там у тебя?

– Трое, – обер-лейтенант икнул.

Значит, Гнатюк и Заруба, скорее всего, погибли, подумал Максим. Жаль. Боже, как жаль. Настоящие были ребята…

– Живы? – спросил он небрежно.

– Пока живы, – ухмыльнулся Курт. – Побиты, правда, гестапо постаралось, но живы. Ничего, недолго им осталось. Утром мы их расстреляем.

– Значит, расстреляете четверых, – сказал Максим. – Одним больше, одним меньше. Давай ключи, Курт, мы сами отведём. Потом напишем расписку и выпьем. У меня есть коньяк, – Максим многообещающе похлопал по груди.

– Расписку… – глубокомысленно повторил Курт. – Это мысль!

– Отличная мысль. Давай ключи, – Максим протянул руку.

– Нет, – отрицательно покачал головой Курт. – Я сам. Долг превыше всего. Айн момент.

Он исчез в дверях.

Максим посмотрел на часового. Тот уставился прямо перед собой и тщательно делал вид, что происходящее его совершенно не касается.

Глава двадцать четвертая

– Я скоро, Анита, дорогая, выпей пока вина и жди меня! – услышал Максим голос Курта.

Дверь отворилась, и на пороге появился обер-лейтенант. На этот раз его китель был застёгнут как надо. Сверху имелся даже ремень с кобурой, и было заметно, что дежурный по комендатуре прикладывает воистину героические усилия, чтобы протрезветь. Получалось средне.

Они спустились в подвал.

Три оббитые металлом двери, тусклая лампочка под потолком.

В замочную скважину обер-лейтенант попал только с третьего раза. Однако попал. Открыл дверь. Сунул голову внутрь, обернулся:

– Заводите.

Посторонился, давая дорогу.

Максим прошёл в камеру первым, быстро огляделся.

Такая же тусклая лампочка под потолком. Двое нар и какой-то гнилой матрас на цементном полу.

Холодно и сыро, плюс десять, не больше.

На нарах сели Муса Герсамия и Савватий Озеров. Их лица – в синяках и кровоподтёках. Голова Мусы обмотана тряпкой, в которой, приглядевшись, можно узнать часть нательной рубахи. На тряпке заметны пятна крови.

Якут Иван Николаев спал на полу.

Точнее, делал вид, что спит, Максим видел это по его спине.

Все трое в одних гимнастёрках, без ремней, полушубки у них отобрали. Хорошо хоть сапоги оставили.

– Курт, на минуту, – Максим поманил дежурного по комендатуре. – Это что?

– Что? – не понял обер-лейтенант, заглядывая в камеру.

Максим ударил его рукояткой пистолета по голове. И трезвый не увернулся бы от этого удара, а уж пьяный тем более.

Покачнувшись, дежурный по комендатуре начал заваливаться на бок.

Максим подхватил его, уложил на пол.

– Товарищ командир! – радостно прошептал Герсамия. – Ребята! А мы уж думали…

– Этого связать, кляп ему, – приказал на Курта Максим. – Я сейчас.

Он поднялся по ступенькам.

– Часовой! – позвал. – Идите сюда, тут с вашим начальником неприятность приключилась, перебрал. Нужна ваша помощь.

– Яволь, герр обер-лейтенант, – часовой спустился по ступеням.

И тут же получил удар ребром ладони по горлу.

– Хррр – сказал часовой, выпучивая глаза. – Хр-р….

Его подхватили заботливые руки Коса и Каримова.

– Связать, кляп, оружие забрать, – скомандовал Максим. – Иван, ты у нас с ножом лучше всех обращаешься, переоденься в его форму и нож возьми. Савватий, помоги ему.

– Есть, – якут и старовер принялись ловко раздевать немца.

– Ещё минуту, – сказал Максим.

Поднялся наверх, не постучавшись вошёл в кабинет.

Рождественская ёлка, даже украшенная какими-то игрушками. Стол с выпивкой и закусками. Роскошный кожаный диван явно не отсюда. Пара стульев, высокий, почти в рост человека, сейф. Фотографический портрет фюрера. Вешалка. На вешалке – фуражка, шарф, немецкая офицерская шинель.

На диване – размалёванная девица с почти вываливающейся из низкого декольте грудью. Пьёт вино из стеклянного бокала. В другой руке – мундштук с дымящейся сигаретой.

– Встать! – скомандовал Максим по-русски.

Девица пролила на себя вино, захлопала густо накрашенными ресницами.

– Встать! – повторил Максим. – Имя!

– А-анита, – сообщила девица, поднимаясь. – А что… а где… вы кто?

– Рот на замок и марш за мной, – скомандовал Максим, наставив на неё пистолет. – Учти, попытаешься крикнуть, сразу умрёшь.

– Зачем куда-то идти? – удивилась девица. – Диван здесь очень удобный…

– Живо! – Максим выразительно повёл стволом.

Связанных Курта, часового и девицу с кляпами во рту они заперли в подвале. Мелькнула мысль убить всех троих, но Максим от неё отказался. Как-то это показалось ему не по-человечески. Особенно убийство женщины, какой бы она ни была.

А вот начальника караула – штабс-фельдфебеля и троих солдат убили. Перекололи ножами.

Все четверо находились в караульном помещении, во флигеле, во дворе комендатуры. Солдаты спали, штабс-фельдфебель клевал носом, дожидаясь времени развода караула.

Когда в караулку вошли Максим, Ян Кос и Иван Николаев, он ничего не понял. Поднял голову, увидел перед собой какого-то обер-лейтенанта и тут же рухнул на стул с ножом в сердце.

Солдаты и проснуться не успели.

Оружие, немецкие шинели, каски с тёплыми подшлемниками.

Хорошая добыча.

Максим перерезал телефонную связь и даже рискнул потратить немного времени, чтобы дать перекусить Герсамии, Николаеву и Озерову. Тем, что было на рождественском столе обер-лейтенанта. Четыре минуты, но они были необходимы, чтобы его бойцы могли хоть как-то действовать дальше. Всё-таки, когда тебя два дня не кормят, а только бьют, сил не прибавляет.

– Что с Зарубой и Гнатюком? – спросил Максим, пока бойцы торопливо, почти не жуя, глотали куски (спиртное он запретил, только воду, но непочатую бутылку коньяка и початую шнапса взяли с собой).

– Не знаем, – помотал головой Герсамия. – Они остались прикрывать наш отход. Сами вызвались. Это всё, что знаем.

– Понятно, – сказал Максим. – Ладно. Готовы?

– Готовы, товарищ командир. – Какой план?

– Наглый, – сказал Максим. – Ровшан, – обратился он к Каримову, – ты немецкий танк сможешь завести?

– Думаю, смогу, товарищ командир, – ответил Каримов. – Моторы у них бензиновые, как у моего БТ-7. Прогреть только надо. Я слыхал, у немцев для этого специальные паяльные лампы имеются.

– Хорошо, – сказал Максим. – На тебя вся надежда. Хотя одного мехвода, на всякий случай оставим…

Когда пятеро немецких солдат под предводительством офицера вышли из комендатуры и перешли Гитлерштрассе (бывшая Ленина) обратить на это внимание было, по сути, некому.

Рождество – это раз.

Ночь – это два.

Зима – это три.

Улицы пустые.

Да, фронт близко и русские где-то наступают. Так что, не праздновать и не отдыхать теперь? Чёрта с два. К тому же все знают, что высокое армейское начальство уже покинуло город, а русские подойдут ещё не завтра. Поэтому воспользуемся опытом тех же русских и хотя бы нормально поспим.

Так, вероятно, думали немецкие танкисты. Потому что, когда Максим с бойцами приблизился к танковым окопам в сквере возле храма, то обнаружил следующую картину.

Обе броневые машины были укрыты брезентом. Между ними горел костёр и ходил один часовой. Он похлопывал себя по плечам, притоптывал ногами, но чаще просто сидел у костра, грея над ним руки.

Этим Максим и воспользовался.

Бесшумно вынырнул сзади и спросил:

– Где командир, солдат?

Часовой вскочил на ноги, обернулся, увидел перед собой незнакомого обер-лейтенанта из полевой жандармерии, за спиной которого маячили тёмные фигуры солдат.

– Отдыхает, господин обер-лейтенант! – вытянулся по стойке «смирно».

– В танке?

– Под танком, вместес остальным экипажем. Там у нас печка, как у русских.

– Под вторым тоже?

– Так точно.

– Насколько я знаю, это запрещено.

– Русскому морозу об этом не сообщили, господин обер-лейтенант.

– А зря, – усмехнулся Максим. – Ладно, не моё дело. Ты механик-водитель?

– Так точно. Как вы догадались?

– Просто повезло. Как звать?

– Хайнц Поллай.

– Жить хочешь, Хайнц?

Глаза часового расширились, рука потянулась снять с плеча автомат.

– Не советую, солдат, – Максим приставил ко лбу механика-водителя ствол пистолета.

Часовой сглотнул. В ночной мороз его прошиб пот. Ему показалось, что в глазах незнакомого обер-лейтенанта вместе с отблесками костра пляшет сама Смерть. Прищёлкивая костяными пальцами, словно кастаньетами.

– Отдай оружие.

Словно зачарованный, часовой отдал автомат.

– Умница. Будешь дальше себя хорошо вести, останешься жив. Обещаю, – Максим говорил тихо, приблизившись к механику-водителю вплотную. – При малейшей попытке поднять тревогу, умрёшь. Всё понял?

– Так точно, понял.

– Вот и хорошо. Ложись, руки за голову.

Механик-водитель торопливо лёг в утоптанный снег.

– Каримов, держи его на мушке, – прошептал Максим. – Герсамия, со мной. Ян, Николаев, Озеров, за вами второй экипаж. Убейтевсех. Фонари и ножи.

Максим нырнул под брезент, затем под танк, где был выкопан ещё один окоп. Там горела дровяная печка, труба из которой вела наружу, и спали четверо танкистов.

– Хайнц, это ты? – осведомился сонный голос.

– Я, – ответил Максим и зажёг фонарь.

Это была грязная работа, но они справились. Две минуты, и всё было кончено. Печь горела всё так же, но немецкие танкисты уже не спали, они были убиты.

Вылезли наружу.

Из-под соседнего танка послышался чей-то приглушённый хрип и тут же затих. Вскоре, один за другим, показались Кос, Николаев и Озеров.

– Как? – спросил Максим.

Кос молча провёл рукой по горлу.

Максим удовлетворённо кивнул.

– Я, немец и Герсамия – первый танк, – скомандовал он. – Каримов, Кос, Николаев и Озеров – второй. Командир – Ян Кос, Каримов – за рычаги. Мы первые, вы за нами. По машинам, заводи, вперёд.

Сдёрнули с машин брезент, наспех свернули и закрепили на броне.

Коротко объяснив немецкому мехводу, что от него требуется, Максим забрался в танк. Уселся на место наводчика, сразу за мехводом, слева от пушки. Герсамия занял место командира справа вверху.

Взревел двигатель. Через несколько секунд завёлся танк Каримова.

«Молодец, Ровшан, – подумал Максим и перекрестился. – Ну, Господи, помоги».

Он пихнул мехвода сапогом по центру спины, что означало «вперёд» (разбираться с немецкими ларингофонами времени не было, Максим оставил это на потом, нужно было, как можно скорее, выбраться из города).

Танк выбрался задом из окопа, повернул на месте, выполз на Гитлерштрассе, повернул направо.

Максим похлопал Гесамия по сапогу.

– Нормально! – крикнул он, отрываясь от командирских смотровых щелей. – Идут за нами!

Максим удовлетворённо кивнул и ещё раз пихнул мехвода сапогом в спину – ходу, мол.

Танк прибавил ходу.

Они проехали мимо комендатуры, в окнах которой мирно продолжал гореть свет, свернули на Московскую.

Максим посмотрел на часы.

Час ночи.

Отличное время, чтобы вырваться из города.

Словно услышав его мысли, немецкий мехвод Хайнц Поллай перешёл на третью передачу, а затем и на четвёртую. Набрав скорость, танк мчался на северо-восток.

Второй не отставал.

Максимальная скорость среднего танка Pz.Kpfw. IV по шоссе – сорок километров в час. Запас хода (тоже по шоссе) – двести километров.

А больше нам и не надо, думал Максим.

Шоссе было пустым и относительно чистым, тонкий, подмёрзший ночью слой снега и грязи, для гусениц танка не представлял ни малейшего препятствия.

Ночного освещения в баше было вполне достаточно, чтобы видеть всё, что надо.

Танк шёл довольно плавно, машину лишь слегка потряхивало на неровностях дороги, и Максим наклонился, чтобы разглядеть, расположенную справа от мехвода приборную доску. Спидометр показывал заявленные сорок километр в час.

Максим наклонился ещё ниже и прокричал в ухо Хайнцу:

– Через десять или одиннадцать километров будет поворот на Киевское шоссе! Повернёшь налево!

– Слушаюсь, герр обер-лейтенант! – кивнул мехвод, не отрывая глаз от смотровой щели прямо перед ним.

– Если кто-то попробует остановить до поворота, дави!

– Слушаюсь, герр обер-лейтенант!

Всё-таки немцы интересный народ, подумал Максим. Взять этого Хайнца. В ту же секунду, когда он сдался и понял, что у него теперь новое начальство, он стал безоговорочно этому начальству подчиняться. В данном случае мне. Причём это не говорит о его трусости, наверняка он храбро воевал, если сумел дойти на своём танке почти до Москвы…

– Хайнц! Ты с какого года воюешь? – прокричал он.

– С тридцать девятого! – крикнул в ответ Поллай.

Что и требовалось доказать, подумал Максим. Дисциплина и порядок, прежде всего. Новый порядок? Хорошо, он будет подчиняться новому порядку. Но главное – порядок. Уж кому-кому, а Максиму это очень хорошо известно. Чай, сам немец наполовину. Слава Богу, что на вторую и главную – русский.

Вот и поворот на Киевское шоссе, – фары выхватили столб с указателем на немецком языке.

А также опущенный шлагбаум и стоящего перед ним с винтовкой за плечами немецкого солдата.

Солдат поднял руку.

– Стой! – скомандовал Максим.

Танк сбросил скорость и остановился в трёх метрах перед шлагбаумом.

– Сиди и жди, – сказал Максим, открыл боковой люк в башне и вылез на броню.

– В чём дело, солдат? – прокричал грозно. – Мы торопимся!

– Предъявите документы! – потребовал солдат.

Второй стоял справа от товарища, готовый по первому требованию поднять шлагбаум. Теперь Максим увидел за обочиной и деревянный грибок с полевым телефоном.

– Конечно, – сказал он и спрыгнул с брони.

Короткая очередь из MP-40 швырнула солдата спиной на шлагбаум.

Вторая прошила его товарища.

Максим перерезал телефонный провод, оттащил труп первого солдата на обочину, поднял шлагбаум и вернулся в танк.

– Вперёд! – хлопнул по плечу Хайнца.

Мехвод включил передачу, и танк, лязгнув гусеницами, тронулся вперёд и свернул на Киевское шоссе.

До Наро-Фоминска, где по реке Нара проходила линия фронта, оставалось около двадцати семи километров.

Все расчёты Максима оправдались.

Немцы не любят воевать ночью, а уж ночью Рождественской – тем более.

Смелость, действительно города берёт. Добавим к этому наглость и внезапность (не зря польское nagły переводится на русский как «внезапный»).

Ну и, разумеется, два исправных танка Pz.Kpfw. IV с полными баками и боекомплектом – это сила, для противостояния которой нужна или артиллерия или те же танки.

А где их взять?

Время пока работало на них.

Немцы в Малоярославце если и обнаружили мёртвые экипажи, исчезновение двух танков, а также разгром комендатуры, то принять необходимые меры никак не успевали.

Двадцать семь километров до Наро-Фоминска. Минут пятьдесят. Но туда им не надо, надо свернуть раньше. Километров за пять. Значит,двадцать два километра. Это сорок минут. Море времени.

– КИР, – позвал мысленно Максим.

– Здесь.

– Ну-ка, напомни ещё раз о контрнаступлении наших южнее Наро-Фоминска. Район Елагино, Ерюхино, Атепцево, Покровки.

– Елагино, Атепцево, Ерюхино сейчас обороняет 183-я пехотная дивизия немцев. Покровку и Слизнево – 15-я пехотная дивизия. Сегодня или завтра наша 338-я дивизия должна прорвать оборону и освободить Слизнево и Покровку. Фланг 183-й дивизии немцев оголится, и туда, в стык, двадцать седьмого декабря, то есть послезавтра, ударит 4-я дивизия народного ополчения Куйбышевского района Москвы. Усиленная, конечно же. Успешно ударит. Немцы побегут, наши возьмут Ерюхино, Атепцево и Елагино. Немцы, боясь окружения, оставят Наро-Фоминск практически без боя. Напоминаю, что наше с тобой вмешательство уже изменило историю, и сведения, которые я предоставляю, могут не обладать абсолютной точностью.