Текст книги "По прозвищу Святой. Книга третья (СИ)"

Автор книги: Алексей Евтушенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Глава одиннадцатая

– Заставляете ждать, товарищ младший лейтенант, – недовольно заметил Михеев, когда Максим появился на пороге.

– Торопился, как мог. Что-то случилось? – Максим внимательно посмотрел на товарища комиссара государственной безопасности. Тот был явно взволнован и даже встревожен, нервно курил папиросу.

В пепельнице Максим заметил ещё два окурка.

Михеев терпеть не мог полных пепельниц, всегда выбрасывал окурки в мусорное ведро. Значит, выкурил совсем недавно. Можно сказать, подряд. Точно что-то случилось.

– Нас вызывают в Кремль, – сообщил Михеев и одним движением загасил папиросу в пепельнице. – Тебя и меня, как непосредственного твоего начальника.

– Кто? – спросил Максим.

– Сам, – коротко ответил Михеев.

– Товарищ Сталин? – изумился Максим.

– Он. Готов?

– Даже не знаю, что сказать… Будем считать, что готов.

– Поехали.

Они спустились вниз, сели в ожидающую у подъезда машину и уже через пять минут, пройдя проверку документов, въезжали в Кремль.

Машина остановилась возле главного входа в Сенатский дворец. Здесь, как было известно, Максиму, традиционно располагались кабинеты и квартиры всех руководителей первого Советского Союза, затем России, и, наконец, второго Советского Союза.

Бывать в Сенатском дворце ранее Максиму не доводилось.

Прошли вторую, более тщательную проверку документов.

Поднялись на второй этаж, прошли по коридору, застеленному красной ковровой дорожкой, в левое крыло.

Михеев остановился возле тяжёлой двери из тёмного дуба.

«Народный комиссар обороны СССР тов. Сталин И. В.» прочёл Максим на табличке.

– Верил бы в бога, перекрестился бы, – пробормотал Михеев.

– Всё будет хорошо, товарищ комиссар, – ободрил его Максим. – Стучите.

Михеев постучал.

– Войдите!

Они вошли.

Из-за стола им навстречу поднялся совсем невысокий круглолицый лысый человек. Брови у человека были слегка приподняты, поэтому казалось, что на мир он смотрит с постоянным лёгким удивлением.

– КИР, – позвал Максим своего верного помощника.

– Здесь.

– Кто это?

– Товарищ Поскрёбышев, Александр Николаевич. Личный многолетний помощник Сталина.

– Что я должен о нём знать?

– Говорят, обладает феноменальной памятью. Ничего не записывает, всё запоминает. Сталин доверяет ему если не абсолютно, то близко к этому.

– Спасибо.

– Всегда пожалуйста.

– Здравствуйте, товарищи, – поздоровался Поскрёбышев.

– Здравия желаем, – слаженно, будто специально тренировались, ответили Михеев с Максимом.

– Подождите минуту, – Поскрёбышев скрылся за другой дверью, тоже из тёмного дуба.

Через несколько мгновений вышел обратно, оставив дверь открытой.

– Входите, вас ждут.

Они вошли.

Стараясь не вертеть головой, Максим быстро оглядел кабинет.

Большой, метров сто пятьдесят квадратных.

Отделан дубовыми панелями со вставками из карельской берёзы.

На паркетном полу, начищенном до гладкого идеального блеска, – красные ковровые дорожки.

Два стола. Рабочий, тяжёлый, двухтумбовый, с телефонами, прибором для письма и настольной электрической лампой, покрытый зелёным сукном. И большой стол для совещаний.

Удобные мягкие полукресла и просто стулья.

На одной стене фотографические чёрно-белые портреты Маркса и Ленина. На другой – Суворова и Кутузова. Живописные.

Сейф, конторка, вешалка, большой книжный шкаф.

Тяжёлые шторы на окнах.

Яркий электрический свет двух люстр.

Но главное – стоящий посреди кабинета человек в полувоенном френче, серых брюках, заправленных в хромовые сапоги, и дымящейся трубкой в руках. Среднего роста, плотный, усатый, с цепким пронзительным взглядом карих, отдающих в желтизну, глаз.

Человек, известный практически всем на Земле даже через сто пятьдесят лет после этого времени.

Товарищ Сталин.

А за столом для совещаний ещё двое, которых Максим тоже сразу узнал.

Берия и Абакумов.

Генеральный комиссар государственной безопасности и его первый заместитель, комиссар государственной безопасности третьего ранга.

Сталин подошёл ближе к стоящим навытяжку Михееву и Максиму.

Он казался выше из-за сапог с каблуками и несгибаемой, железной воли, незримо исходящей от него.

Максим сразу, как только вошёл, почувствовал эту волю (так перелётные птицы чувствуют магнитное поле Земли) и понял, почему Иосиф Виссарионович Джугашвили превратился в товарища Сталина.

– Здравствуйте, товарищи, – мягко произнёс Сталин.

– Здравия желаем, товарищ Сталин! – рявкнули Михеев с Максимом.

Сталин едва заметно улыбнулся.

– Хорошо, но громко. Можно и поспокойнее, мы не на параде. Проходите, садитесь.

Кивнув в ответ Берии и Абакумову, Максим с Михеевым сели рядом с ними.

Сталин устроился напротив, откинувшись на спинку полукресла. Перед ним лежала кожаная папка с бумагами и стояла хрустальная пепельница. Однако папку не открыл, затянулся табачным дымом, оглядел присутствующих, задержавшись на Максиме.

Максим спокойно встретил взгляд вождя. На секунду ему показалось, что в глазах Сталина промелькнуло что-то похожее на уважение.

– Мне тут про вас, товарищ Свят, какие-то невероятные истории рассказывают, – произнёс Сталин, коснувшись трубкой папки. – Пишут, что вы два немецких бомбардировщика сбили из обычной винтовки и ещё двадцать один «юнкерс» уничтожили прямо на аэродроме. Это правда?

– Правда, товарищ Сталин, – ответил Максим. – Но не вся.

– Вот как? Расскажите всю.

– Ещё двенадцать самолётов я сбил в воздушных боях. Среди них не только «юнкерсы», есть и «мессеры».

– Значит, всего тридцать пять машин? – быстро посчитал Сталин.

– Так точно.

– Неплохо. Даже очень хорошо. Не знаю ни одного лётчика, который на сегодняшний день сделал бы больше. А враги? Сколько вы уничтожили немцев? Спрашиваю, потому что это важно. Самолёты и танки можно новые сделать, и довольно быстро, а вот подготовить хорошего лётчика или танкиста – нужно время и деньги.

– Не считал, товарищ Сталин, – ответил Максим. – Много. Я ведь ещё в партизанском отряде успел повоевать и разведчиком в составе сорок второй стрелковой дивизии, когда из окружения с ней выходил.

– А потом уже с моей группой, – добавил Михеев. – Разрешите, товарищ Сталин?

– Говорите, товарищ Михеев, – кивнул Сталин.

– Я уже изложил письменно, но хочу повторить непосредственно вам. Младший лейтенант Николай Свят в прямом смысле слова спас наши жизни. Мою, командарма Потапова и бойцов, с которыми мы выходили из окружения. Если бы не он, его воинские умения и природные способности… – Михеев покачал головой. – Прямо скажу. Я не встречал в своей жизни подобных людей. Иногда мне кажется, что он может всё. Хотя так и не бывает.

– По-разному бывает, товарищ Михеев, по-разному, – неторопливо произнёс Сталин и снова пристально посмотрел на Максима. – Расскажите о своём детстве, товарищ Свят. Кто были ваши родители?

– Родители – крестьяне, умерли рано, от голода. Меня бабка с дедом воспитывали. Потом тоже умерли, беспризорничал… Потом трудовая коммуна имени Дзержинского, которая, считаю, сделала из меня человека. Затем Чугуевское военное авиационное училище лётчиков, фронт. Вот и вся моя жизнь.

– Здесь написано, – Сталин снова коснулся чубуком трубки папки, что вы страдаете амнезией. Плохо помните некоторые моменты вашей жизни.

– Всё правильно, – подтвердил Максим. – У меня была очень сильная контузия, после которой я частично потерял память.

– Расскажите об этом.

Максим рассказал про операцию по спасению евреев Коростеня, засаду, в которую попал отряд, как он с товарищами остался прикрывать отход остальных; про страшный взрыв, уничтоживший наседающих немцев и чуть не отправивший на тот свет его самого.

– Очнулся в плену, прикованный к койке. Немцы меня допрашивали об этом взрыве… Тогда я и понял, что не всё помню из своей жизни.

– А что потом было? – спросил Сталин. Было заметно, что ему действительно интересно – слушал он Максима очень внимательно. Берия и Абакумов помалкивали, но тоже явно не скучали.

– Потом меня отправили в Германию, на транспортном самолёте Ю-52. А я его угнал, – Максим позволил себе улыбнуться.

Берия и Абакумов переглянулись.

– Вы были в наручниках? – неожиданно спросил Берия.

– В кандалах, если можно так сказать. На левой руке был гипс, в наручники меня не заковывали.

– То есть, левая рука у вас была сломана?

– Да.

– Как вы сумели освободиться?

– С помощью женской заколки для волос. В тех кандалах был простой замок.

– А где взяли заколку? – спросил Абакумов.

– У немецкой медсестры по имени Марта.

– Ясно, – сказал Берия. – А как потом вы летали и сбивали немецкие самолёты? Со сломанной рукой.

Опа, подумал Максим. Хрен с ним, была ни была.

– На мне всё очень быстро заживает, товарищ генеральный комиссар государственной безопасности. – Я бы сказал феноменально быстро. Врачи говорят, что так бывает, хоть и редко. Повышенная от природы регенерация тканей. Могу сейчас порезать себе руку, и через пятнадцать минут рана затянется. Показать?

– Не надо, – покачал головой Сталин. – Мы вам верим.

– Захватывающая история, – сказал Берия. – Прямо как роман читаешь. Извини, Коба.

– Ничего, Лаврентий, мне тоже интересно, – сказал Сталин. – Это правда, что те немецкие офицеры, которых вместе с самолётом захватил товарищ младший лейтенант, дали очень важные сведения?

– Правда, – ответил Берия. – Там ещё портфель был с бумагами. Тоже важными. За одно это товарищу младшему лейтенанту нужно большое спасибо сказать.

– Скажем, – произнёс Сталин. – Обязательно. Но сначала… Так что это был за взрыв, товарищ Свят? У вас есть какие-то предположения?

– Кроме нашего секретного склада боеприпасов ничего не приходит в голову, товарищ Сталин.

Их глаза опять встретились. Тёмно-карие Максима и светло-карие, чуть желтоватые, товарища Сталина.

– Ну, хорошо, – произнёс, наконец, Сталин. – Пусть будет склад боеприпасов. Хотя ни о каком складе в том районе нам не известно, – он встал, подошёл к своему рабочему столу, открыл ящик, достал оттуда две орденские коробочки, сапожное шило, вернулся к столу для совещаний, положил коробочки рядом с папкой. Не садясь, открыл папку, достал оттуда бумагу, протянул Берии:

– Зачти, Лаврентий. Как теперь старший начальник товарища Свята.

– Самый старший начальник у нас ты, Коба, – сказал Берия.

– А ты всё равно зачти, – весело сказал Сталин.

Берия взял бумагу, поднялся.

Остальные поднялись вслед за ним.

– Указ Президиума Верховного Совета СССР, – начал читать Берия. – За образцовое выполнение боевых заданий командования на фронте борьбы с немецкими захватчиками и проявленные при этом отвагу и геройство присвоить звание Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина и медали «Золотая Звезда» младшему лейтенанту Святу Николаю Ивановичу. Подписи: Председатель Президиума Верховного Совета СССР Михаил Калинин, секретарь Президиума Верховного Совета СССР Александр Горкин.

– Подойдите ко мне, товарищ Свят, – сказал Сталин.

Максим обошёл стол, приблизился.

Сталин взял шило.

– Товарищ Сталин, может, я сам? – спросил Максим, с некоторой опаской глядя на острый предмет в руке вождя.

– Вы что же, думаете, товарищ Свят, сын сапожника не умеет с шилом обращаться? – подмигнул Сталин. – Стойте спокойно.

Ловко провертел две дырки в кителе Максима с левой стороны.

Открыл коробочки. Сначала, выше медали «За отвагу» и ордена Красного Знамени, прикрепил орден Ленина. Затем выше всех наград, Золотую Звезду Героя Советского Союза.

Отступил, полюбовался на свою работу. Протянул руку.

– Поздравляю, товарищ Свят. Заслужили!

– Служу Советскому Союзу, – ответил Максим, осторожно пожимая руку вождя.

Берия, Абакумов и Михеев зааплодировали.

– Просьбы, пожелания? – осведомился Сталин.

Мелькнула безумная мысль выложить прямо сейчас товарищу Сталину всё, как есть.

Про будущее и СССР 2.0.

Про экспериментальный нуль-звездолёт «Валя Котик».

Про то, кто такой на самом деле он, Николай Свят.

Про свои сверхспособности, и всезнайку КИРа, имплантированного в его организм.

Про истинную причину взрыва, уничтожившего целый немецкий полк.

Про рубашку из поляризованного углерита, в конце концов.

Много про что.

Но будет ли от этого польза?

Он вспомнил свой плен, шефа военной полиции 6-й армии вермахта штандартенфюрера Пауля Кифера.

Поверил ему Кифер?

Нет, не поверил.

Несмотря на то, что знал про странный, небывалой силы взрыв, уничтоживший немецкий пехотный полк и даже держал в руках рубашку Максима из поляризованного углерита.

Шизфрения, как и было сказано.

Да, он специально играл шизофреника. Но всё равно Кифер, как человек, которому по долгу службы положено думать, не задумался.

Так почему должны задуматься Сталин, Берия, Абакумов и даже, можно сказать, друг Михеев?

Это всё равно, что поверить в приведения или существование Бога. Хотя Сталин и учился когда-то в духовной семинарии… Нет. Это очень прагматичный человек, который прекрасно умеет отделять реальность от сказки. Иначе он не был бы товарищем Сталиным, каким мы его знаем. Хотя не без романтики. Иначе, он не верил бы в успех того дела, которое делает. Дела построения социализма.

Саму идею отвергать нельзя. Вполне вероятно, что когда-нибудь придётся открыться. Но не сейчас. Сейчас это будет выглядеть явным сумасшествием. Шизофренией. Враг у ворот Москвы. Только недавно с великим трудом была остановлена паника в столице, когда люди просто побежали по шоссе Энтузиастов на восток.

Лично Сталин и остановил, к слову.

Своим решением остаться в Москве.

Сам остался, и другим пример подал.

И вот в этот тяжелейший момент появляется человек, который заявляет, что он из будущего и обладает знаниями, которые пока недоступны человечеству. Причём не сам обладает, вернее, не только сам, а с помощью симбионта, импланта, искусственного интеллекта. Что такое искусственный интеллект? Сейчас я попытаюсь вам рассказать…

Вот тут тебя, дорогой мой Максим, в психушку и упекут.

И хорошо ещё, если это окажется психушка, похожая на ту, которая описана у Булгакова в «Мастере и Маргарите». На самом деле, всё может оказаться гораздо хуже.

Рубашка из поляризованного углерита?

Сверхспособности?

Знание будущего?

Остатки корабля?

Его схрон в лесу под Лугинами, где он спрятал некоторые вещи, взятые с корабля?

Всё это может помочь. Но может и не помочь.

Рубашку просто сунут куда-нибудь и забудут. Ещё не про такие вещи забывали. Особенно в том бардаке, который сейчас творится.

Сверхспособностями обладает не только он – у того же Поскрёбышева, к примеру, феноменальная память. Да и товарищ Сталин в этом отношении мало уступает.

Будущее, благодаря его вмешательству, уже меняется (Михеев и командарм Потапов, оставшиеся в живых, тому наглядный пример), и он не может быть стопроцентно уверен в своих прогнозах. По крайней мере тех, которые касаются ближайшего будущего.

Остатки корабля и схрон находятся на оккупированной территории, которую освободят только в сорок третьем году.

Нет, рисковать нельзя. Пока нельзя. Возможно, позже. Но не сейчас.

– Так что же, товарищ Свят, – вновь спросил Сталин. – Будут у вас какие-то просьбы или пожелания? Мы ждём.

– Есть одна просьба, товарищ Сталин, – твёрдо сказал Максим.

– Слушаю вас.

– Прошу отправить меня на самый трудный участок фронта. Готов выполнить любое задание партии и правительства!

– Похвально, похвально, товарищ Свят. Обязательно направим, можете не сомневаться. А пока учитесь, получайте новые знания.

– Разрешите ещё одну просьбу, товарищ Сталин?

– Разрешаю, – улыбнулся Сталин.

– Курсы трёхмесячные, идут уже почти три недели. Для меня это слишком долго. Хочу сдать все экзамены и зачёты экстерном, чтобы иметь возможность пораньше начать работу.

– Сколько вам нужно времени, чтобы подготовиться?

– Пять дней, товарищ Сталин.

– Сегодня четверг, тридцатое октября. Значит, вторник, четвёртое?

– Так точно.

– Хорошо, товарищ Поскрёбышев подготовит для вас нужную бумагу.

– Что-то ещё?

Эх, была ни была.

– По поводу будущего задания для меня. Сейчас, когда враг уже почти под стенами Москвы, считаю важным нанести ему крепкий удар по тылам. Я не только хороший лётчик, но и, смею думать, неплохой диверсант-разведчик. Могу нанести один из таких ударов. Особенно, если мне доверят самому набрать группу и разрешат включить в неё некоторых бойцов из сорок второй дивизии, с которыми я уже работал. Очень надеюсь, что они живы.

– Интересно, – произнёс Сталин. Его трубка погасла, и он снова её раскурил от спички. – Как думаете, товарищи, – обратился он к Берии, Абакумову и Михееву. Можем мы удовлетворить просьбу товарища Свята?

Берия посмотрел на Абакумова. Абакумов на Михеева и чуть кивнул.

– Думаю, можем, товарищ Сталин, – ответил Михеев. – Нечто подобное мы и планировали.

– Вот и хорошо, – сказал Сталин. – На этом наше маленькое совещание будем считать законченным. Все свободны. Лаврентий, ты останься.

Глава двенадцатая

– Ну, смотри, – сказал Михеев, когда они с Максимом вернулись в кабинет Анатолия Николаевича. – Назвался груздем – полезай в кузов.

– Или грудь в крестах или голова в кустах, – в тон ему ответил Максим. – Не волнуйтесь, товарищ комиссар государственной безопасности, не подведу. Всё сдам на «отлично».

– Только учти, что подготовка к экзаменам не освобождает тебя от всего остального.

– Например, чего?

– Ты же сам просил дать тебе возможность самому набрать диверсионную группу?

– Просил.

– Вот и займись. Но помощь тебе всё равно понадобится. Завтра прямо с утра приходи ко мне, познакомлю с одним человеком. Познакомил бы сегодня, но его сейчас нет на месте. Всё, иди. Хотя, погоди.

Михеев протянул руку, улыбнулся.

– Поздравляю ещё раз с высокой наградой, Коля!

– Спасибо, Толя!

Крепкое рукопожатие.

Михеев приобнял Максима, шепнул ему на ухо:

– Будь осторожен. Берия взял тебя на заметку. Ему не понравилась твоя амнезия.

– Будет проверять?

– Наверняка. Десять раз думай, прежде чем что-то сказать. Понял меня?

– Так точно.

– Вот и молоток. Теперь иди.

Уже наступил вечер.

Максим на скорую руку поужинал в столовой, затем покинул здание НКВД, по улице Рождественка быстро дошёл до Рождественского бульвара, пересёк Трубную площадь и вскоре входил на Центральный рынок.

Почти совсем стемнело, однако кое-где горели фонари (полная светомаскировка начиналась гораздо позже, ближе к ночи) и керосиновые лампы на прилавках.

Народ на рынке ещё был. Кто-то торговал, чем мог, кто-то покупал. Жизнь продолжалась, как всегда она продолжалась на всех базарах и рынках мира во все, даже самые трудные, времена.

Оглядевшись и задав пару нужных вопросов, тем, кому их стоило задать, Максим нашёл самого невзрачного вида и сильно небритого мужичка в ватнике, бесформенных штанах, заправленных в кирзовые сапоги и потрёпанной кепке-восьмиклинке, натянутой чуть ли не на самые уши.

Мужичок торговал банными вениками и курил самокрутку с крепчайшей махоркой, дым от которой, казалось, вонял на всю Москву.

– А вот веники, – оживился он, завидев Максима. – Сами хлещут, было бы что хлестать. В Сандуны собрались, товарищ командир? Хорошее дело. Возьмите веничек, не [18]18
  Сандуновские бани, находятся неподалёку от бывшего Центрального рынка в Москве.


[Закрыть]пожалеете.

– Да что мневеничек, – небрежно сказал Максим, облокотившись о прилавок и понизил голос. – Вино есть, зёма?

Глаза мужичка метнулись по сторонам, затем уставились на Максима, изучая.

– Не бзди, – сказал Максим. – Я не мент, военный, фронтовик, не сдам, – он распахнул шинель, демонстрируя Золотую звезду Героя. – Сегодня вручили. Обмыть надо.

– Ага, – сказал мужичок. – Так тебе что, в Кремле не налили?

– Там нальют, пожалуй, – сказал Максим. – Потом догонят и ещё нальют.

Мужичок хохотнул.

– Эт точно, – сказал. – А чего вино? Есть водка, коньяк.

– Нужно вино, – сказал Максим и коротко добавил. – Женщина.

– Ага, – ещё раз сказал мужик с пониманием. – Имеется «Медовое», нашего московского винзавода. Довоенное ещё. Ни одна не устоит.

– А грузинских или крымских вин нет?

– Эка хватил. Так сразу нет, договариваться надо, заказывать. Да и дорого, сразу скажу.

– Дорого – это сколько?

– Косарь.

– Ого.

Мужичок молча пожал плечами.

– А «Медовое» почём?

– Четыреста.

– Двести пятьдесят.

Мужик засмеялся.

– Ну ты шутник, лейтенант. Ладно, триста пятьдесят. В знак уважения к герою.

– Триста, – сказал Максим. – В знак уважения к герою прилавка.

– Точно, шутник. Люблю таких. Хрен с тобой. Давай деньги.

– Сначала товар.

– Ишь ты, тёртый.

– Из Ростова, проездом.

Мужик весело цыкнул зубом.

– Ладно, жди здесь. Смотри, чтобы веники мои не спёрли. Верю, как себе.

Он растворился в густых сумерках и вскоре опять возник.

– Держи, – передал Максиму бутылку, завёрнутую в газету.

Максим развернул газету, нашёл этикетку. Надо же, действительно «Медовое». Московский винный завод Наркомпищепрома РСФСР. Будем надеяться, хорошее.

Он отдал мужику триста рублей, вышел с рынка и пошёл к метро Площадь Революции, топать домой почти час не хотелось.

Все эти дни они с Мариной не виделись. Сама она не заходила, а Максим оказывался в общежитии уже слишком поздно для визита. Сегодня был для этого удобный вечер.

Правда, возникла небольшая проблема. Он не знал, в какой комнате она живёт.

Пришлось сначала зайти к коменданту.

Захар Ильич, как всегда, был на месте.

– А, Коля, – узнал он Максима. – Входи.

Максим вошёл, огляделся.

Это было типичное жилище холостяка, бывшего военного. Всё чисто, аккуратно, но ничего лишнего. Казарменный быт.

– Спросить хочу, Захар Ильич. Марина, рыжая такая, кудрявая, она ещё с нами «зажигалки» тушила, в какой комнате живёт?

– Поцелуева, что ли?

– Ну да, наверное.

– Так это… Отбыла она. Позавчера ещё.

– Как? Куда?

– На фронт, куда же ещё у нас отбывают. Она на ускоренных курсах переподготовки здесь была. Закончила и отбыла. По месту службы.

– Понятно, – протянул Максим.

Он даже слегка растерялся.

Нет, конечно, так было даже лучше. Встретились, подарили друг другу немного любви и тепла и разошлись. Ему и не хотелось продолжать отношения. Бутылка вина, купленная сегодня, была чисто символической.

«Не ври, – сказал он себе мысленно. – Символической, как же. Окажись она дома и пусти тебя в гости, дело бы наверняка закончилось постелью, и ты это прекрасно знаешь».

Он ощутил укол стыда. Острый, горячий. Где-то там, на Украине, за линией фронта, его ждала Людмила. По крайней мере, он очень надеялся, что она жива и ждёт его.

«Ладно, проехали. Отбыла, и слава богу. Странно только, почему не зашла попрощаться. Чисто по-товарищески».

– Она заходила перед отъездом, – сообщил комендант, пристально глядя на Максима. – Сказала, что хотела с тобой попрощаться, но не застала. Просила передать на словах, чтобы ты не обижался. Она, мол, будет тебя помнить.

– Спасибо, – пробормотал Максим. – Я её тоже.

– Эх, молодёжь, молодёжь, – вздохнул комендант. – Иногда думаю – как хорошо, что я уже состарился.

– И ничего вы не состарились, – возразил Максим.

– Мне лучше знать.

Максим подумал, не распить ли ему бутылку вина «Медовое» с комендантом, но потом решил, что это будет неправильно. Захар Ильич человек опытный, поживший, он сразу поймёт, кому это вино предназначалось.

Он попрощался с комендантом, поднялся к себе и провёл вечер за подготовкой к будущим экзаменам, благо нужные учебники и методички у него уже были.

На следующее утро, прежде чем явиться к Михееву, Максим посетил свои курсы, нашёл преподавателей и договорился о сдаче экзаменов экстерном во вторник. Проблем не возникло – бумага от Поскрёбышева творила чудеса. Вероятно, сработало и ходатайство Эльзы Фридриховны.

Только пожилой преподаватель по уголовному и следственному праву по имени Станислав Маркович, который, по слухам, учил будущих юристов и следователей ещё до семнадцатого года, попытался возражать.

– Молодой человек, – сказал он, мельком глянув на бумагу. – Вы и так опоздали на занятия больше чем на две недели, а занимались и того меньше. По-вашему, уголовное и следственное право – это детская считалка? На златом крыльце сидели царь, царевич, король, королевич и так далее. Я и так стараюсь дать вам только самое необходимое. Но даже это необходимое требует усидчивости и внимания!

– Я очень внимательно изучил учебники, Станислав Маркович, – отвечал ему Максим. – Уверяю вас, что ни о каком протекционизме или, как сейчас принято говорить, кумовстве, речи не идёт. Мне действительно крайне необходимо сдать экзамены экстерном, и я полностью готов это сделать.

– Что ж, посмотрим, – чуть умерил пыл пожилой преподаватель. – Но учтите, молодой человек, никаких поблажек!

– Ни малейших, – подтвердил Максим. – Более того, Станислав Маркович. Прошу вас отнестись к этому вопросу со всей возможной ответственностью. Так, чтобы потом ни у вас, ни у меня не осталось ни малейших сомнений в качестве моей подготовки.

Ровно в девять тридцать Максим вошёл в кабинет к Михееву.

– Поехали, – сказал он, вставая из-за стола и направляясь к вешалке, на которой висела его шинель. – Проще поймать нашего Павла Анатольевича за городом, чем дождаться, когда он окажется в своём кабинете.

Это кто же у нас Павел Анатольевич, подумал Максим. Неужели Судоплатов? Во всяком случае, другого Павла Анатольевича из этого времени, без которого мне будет трудно обойтись, я не знаю.

Это действительно оказался Судоплатов. Максим сразу узнал его по фотографиям.

Молодой, подтянутый старший майор государственной безопасности пил горячий чай под брезентовым навесом на краю открытого стрелкового тира за городом, куда их быстро домчала «эмка» Михеева. Рядом с ним наблюдали за стрельбами в бинокли ещё двое: какой-то высокий армейский полковник и капитан госбезопасности.

Погода выдалась ясной и для конца октября довольно тёплой. Выйдя из машины и направляясь вслед за Михеевым к навесу, Максим с удовольствием подставлял лицо солнечным лучам, одновременно, уже по привычке, внимательно следя за происходящим.

Тир был довольно большой, разбитый на сектора, в каждом из которых упражнялись в стрельбе из пистолетов, винтовок, автоматов и даже пулемётов красноармейцы.

– Ба! – воскликнул Судоплатов, увидев Михеева и Максима и поднимаясь с табуретки. – Анатолий Николаевич! Здравия желаю. Ты чего к нам?

– Так ведь если гора не идёт к Магомету, то Магомет идёт к горе, – улыбнулся Михеев, пожимая руку майору государственной безопасности. – Здравия желаю, Павел Анатольевич. Здравия желаю, товарищи.

Полковник оказался командиром Отдельной мотострелковой бригады особого назначения НКВД, бойцы которой сейчас проходили огневую подготовку в тире. Звали его Орлов Михаил Фёдорович. А капитан госбезопасности Максимов Алексей Алексеевич был военным комиссаром бригады.

Все посматривали на Максима с интересом, не очень понимая, с чего бы вдруг товарищ Михеев притащил сюда какого-то младшего лейтенанта да ещё и лётчика.

– Вижу, удивлены, – сказал Михеев. – Однако всё довольно просто. Павел Анатольевич, у меня к тебе просьба. И к вам тоже, товарищи. Отнеситесь к товарищу Святу со свойственным вам вниманием. Очень скоро товарищ Свят получит специальное задание в тылу врага. Для выполнения которого ему потребуется диверсионная группа. Набирать её он будет сам, такова договорённость. Но потребуется ваша помощь.

Некоторое время все молчали, обдумывая сказанное.

– Разреши вопрос, Анатолий Николаевич, – произнёс, наконец, Судоплатов. Его весёлые глаза заметно посерьёзнели.

– Разумеется, Павел Анатольевич.

– Ты сказал, такова договорённость. Договорённость кого и с кем?

– Договорённость товарища Свята с товарищем Сталиным, – сказал Михеев.

Полковник Орлов присвистнул и посмотрел на своего комиссара.

Максимов едва заметно пожал плечами, – ничего, мол, не знаю.

– Ого, – сказал Судоплатов. – Даже так?

– Не далее, как вчера, – сообщил Михеев. – Товарищ Свят был удостоен высокого звания Героя Советского Союза с вручением Ордена Ленина и медали Золотая Звезда. Вручал их ему непосредственно товарищ Сталин. При сём присутствовали товарищи Берия Лаврентий Павлович, Абакумов Виктор Семёнович и ваш покорный слуга.

– Ты не похож на слугу, Анатолий Николаевич, – усмехнулся Судоплатов. – Тем более, на покорного. Давай, признавайся, в чём тут дело. Почему лётчик, пусть и геройский, охотно в это верю, вдруг становится в наши чекистские ряды и, более того, получает диверсионное задание от самого товарища Сталина.

– Разрешите мне, товарищ комиссар государственной безопасности третьего ранга? – подал голос Максим. – А то я чувствую, что меня нет.

– И то верно, – сказал Михеев. – Давай, Коля.

– А можно сначала чаю? – спросил Максим и широко улыбнулся. – Глядишь, и разговор свободнее пойдёт.

– Конечно, – сказал Судоплатов, испытующе глянув на Максима. После чего обернулся и крикнул. – Абдурахманов!

Из дверей дощатой времянки, расположенной рядом с навесом, высунулся широколицый красноармеец.

– Здесь я, товарищ старший майор государственной безопасности!

– Ещё чаю всем нам! И бутерброды какие-нибудь сообрази.

– Есть! – бодро ответил красноармеец и пропал за дверью.

Стараясь быть кратким, Максим рассказал присутствующим о своём боевом пути. Не забыв ни партизанский отряд, ни выход из окружения в составе сорок второй дивизии, ни прочие важные эпизоды.

– Двадцать один «юнкерс»? – переспросил Судоплатов. – Подробнее можешь, лейтенант?

К этому времени боец Абдурахманов принёс всем свежезаваренный чай в алюминиевых кружках и бутерброды с сырокопчёной колбасой – редким деликатесом по этим трудным временам.

Максим рассказал.

– Умно, – кивнул Судоплатов, прикурил папиросу и неожиданно кинул в лицо Максиму коробок спичек.

Расстояние между ними не превышало полутора метров. Тем не менее, Максим легко «взял» коробок из воздуха.

– Хорошая реакция, – похвалил Судоплатов.

– Не жалуюсь.

– Держи, – Судоплатов протянул ему выкидной нож, который вытащил из кармана. – Представим, что вот эта времянка – склад боеприпасов, а я – часовой. Сними меня.

– Эй, – сказал Михеев. – Условия нечестные. Сейчас белый день, и ты знаешь, что будет.

– Ничего, – сказал Максим и взял нож. – Давайте поиграем.

Судоплатов взял СВТ[19]19
  Самозарядная винтовка Токарева.


[Закрыть], лежащую на оружейном столе, перебросил через плечо.

– Абдурахманов! – позвал снова.

Красноармеец высунулся из дверей. Максим обратил внимание, что двери не скрипят. Значит, хорошо смазаны. Молодец Абдурахманов, хозяйственный человек.

– Возьми шинель и иди сюда, тут постоишь.

– Слушаюсь, товарищ старший майор государственной безопасности!

Красноармеец, надев шинель и шапку, присоединился к остальным.

Максим снял шинель, протянул Абдурахманову:

– Подержи.

Боец принял шинель, с уважением глядя на награды Максима.

– Начали, – сказал Судоплатов и неторопливо пошёл вокруг времянки.

Максим видел, что один из лучших советских диверсантов и контрразведчиков времён Великой Отечественной тоже обратил внимание на его «иконостас», однако виду не подал.